Бассейн уже принимает первых посетителей. В лектории пока пусто. А за окном растет пшеница. Здесь так солнечно, что она созревает за половину сезона. Значит, в столовой будет свежий хлеб. И мне положена двойная порция. Как давно мне не было так вкусно!
За столом напротив сидит худощавый мужчина лет сорока в полосатом костюме и не сводит с меня глаз. Слегка улыбается. Едва уловимо. Но мне все равно неловко от этого и тяжело глотать. У моего настойчивого наблюдателя изящные кисти, выглядывающие из-под льняных рукавов, и нервные пальцы. Мне неприятно на них смотреть. Ему наоборот приятно пожирать меня взглядом. Видимо, отдыхающие в этих краях эмоционально активнее, чем на моей трудовой родине.
Я торопливо доедаю вкуснейший обед и выхожу из столовой. Возле санатория парк с вековыми дубами и облагороженными тропинками. С удобными лавочками. Сажусь. И слушаю ветер. Закрываю от наслаждения глаза. Вдруг чувствую чью-то руку на своем плече. И нервные пальцы.
«Здравствуйте, уважаемая!.. Вы первый день здесь отдыхаете?»
Я вздрагиваю, как от допроса.
«Первый день, который мне уже кажется вечностью».
Хоть мне и противен этот навязчивый и худощавый, но я не против с кем-нибудь поговорить. С живым. И не про работу. И не про проблемы и недоедание. И не про чаши с пеплом.
А просто на банальные темы. Про погоду или про то, как громко поют птицы на рассвете. Про колышущуюся пшеницу и вкуснейший хлеб. Про солнце и про зеленую листву… И просто про мимолетные мгновения человеческих наслаждений…
В лектории будет кино. Хо-хо, громко сказано – «кино»! Так, пропагандистская короткометражка. Зато как гордится этим наше начальство! Даже глава рабочих объединений приехал. В темных очках и с картофельным носом. Руки всем жмет и сурово улыбается. Я на заднем ряду и пытаюсь притвориться невидимой. И прекрасно, до меня рукопожатия так не дойдут!
Если бы меня с утра спросили, чего я хочу, я бы выбрала холодный бассейн с ненавистной водой и прогулку по парку. Но партийные обязательства превыше всего. Точка. Неоспоримая точка. Самая неоспоримая из всех точек точка.
Вчерашний мой новый знакомый – совсем идиот. И зовут его Иннокентием. Никакого разговора с ним не вышло. Слишком он далек от простых человеческих радостей. Он до мозга костей состоит из партийных приказов, планов и правил. Более мерзкого существа давно не встречала! Мне остается лишь гадать, зачем он вчера хотел познакомиться. Поэтому теперь и держусь от него подальше. И от всех остальных тоже. На всякий случай.
Я театрально закатываю глазки, притворяясь очень изможденной и уставшей от перевыполненных планов и партийно-важных достижений.
В столовой тоже подают на обед гусениц. И сушеные яблоки. Но по вечерам бывает свежий хлеб. Он пахнет по-человечески потрясающе. В нашем поселении Трудового отдела уже и не помнят, каково это.
Вчерашний фильм оказался смешным и злободневным. Рассказывали про успехи Трудовых лагерей по борьбе с гнилью. Еще показали исследовательский центр по ОГЗ. Сейчас он базируется в Большом городе, и там работают врачи. Человек двадцать, не больше. Лучшие из лучших. Точнее, выжившие и сохранившие знания после трех крупных вспышек ОГЗ.
Напоследок нам выдали видеоинструкцию для бригадиров по санитарной организации работы среди заключенных. Ох, простите, трудящихся.
В нашем государстве нет заключенных. В нашем государстве все бесконечно счастливы служить великим целям Партии и отдавать все свои силы на ликвидацию последствий войны.
«Это честь, которой вы удостоены Отцами. Возгордитесь же!» – этим лозунгом и закончился киносеанс в лектории.
Хм. Тело. Благодарное. И ароматное, с хлебной хрустящей корочкой. Пшеничное. Чудесное. Родное. Теплое. Тело, которое прямо пропитывается благодарностью к Отцам-основателям.
На утреннем собрании сказали, что нужны добровольцы на расчистку закрытых районов Большого города. Эти районы были изолированы сразу после объявления первой эпидемии 21 год назад. Там нет живых. По крайней мере, так полагает руководство. Единственное, о чем оно позаботилось тогда, – это строительство очень толстой стены в зонах отчуждения.
И есть не совсем достоверные источники, что в закрытых районах остались важные материалы о военном нападении и источниках ОГЗ. Там нет людей, говорят нам. Возможно, есть какие-то представители флоры и фауны.
Прежде эти места считались неперспективными и опасными, поэтому никаких исследований и наблюдений за забором не делалось. Мы будем первыми…
Да, я предложила свою кандидатуру. И да, меня взяли. У меня есть физиологический бонус. Раньше зараза ко мне вообще не прилипала. Что будет сейчас – посмотрим.
Я не вернусь в Рабочий отдел на следующей неделе. Я не вернусь туда и позже. Я лучше растворюсь на улицах Большого города. Но не поверну назад. В гниль и дожди. Я буду искать. Правду. Информацию. Ответы на несуществующие вопросы.
Состригу волосы, как велит инструкция по формированию спецотряда. Приму в дар новую униформу из какой-то гадкой плащовой ткани. Научусь пользоваться оружием. Зачем, если там никого нет, кроме призраков?..
А еще дам присягу о неразглашении информации. Может, еще вести дневник запретят под угрозой смерти? Или запретят всю бумагу и карандаши вокруг меня? До безумия пока никто не доходит и никого не обыскивает.
Прекрасно. Значит, отправляюсь завтра. И мой дневник всегда со мной…
За 20 лет он сильно потрепался. 132 километра стены. Зона отчуждения. Зона, разделенная на пять секторов по степени опасности. Внушительная колючая проволока по всему периметру, покрытая сажей и пухом.
Районы рядом со стеной пустынны и малопригодны для какой-либо жизни. Там остались лишь те, кому совсем некуда идти. Там негде работать и жить. Там все покрыто гнилью. Этот проклятый грибок живет везде. И остается, даже когда уходят люди. А если он, наоборот, появляется в жилых домах, так сразу начинаются первые симптомы ОГЗ: тошнота, рвота, приступы удушья, галлюцинации. И серый цвет лица. Такой серый, как старая бетонная плитка на тротуаре. Потом волдыри и кровавые легкие. Ну а дальше недолго и до похоронного бюро. Естественный отбор – ничего более.
Но что происходит за забором, мы даже не представляем. Нас 10 человек. Два бригадира, пять научных работников и трое военных. Женщины две: я и Кристина. Она наш военный врач и лаборант.
И сегодня на ночь мы остановимся в полузаброшенной гостинице. Всего на одну ночь. А завтра рано утром перейдем через законсервированный пропускной пункт, которым никогда не пользовались. Сегодня о нас позаботятся люди из гнилых пристенных районов с сероватыми лицами и улыбками без эмоций.
Сегодня я, как никогда, буду ворочаться на пыльной неуютной подушке, мучаясь кошмарами и воспоминаниями. Сегодня нам дадут на ужин водоросли и немного сушенных яблок.
Сегодня мы познакомимся друг с другом поближе и даже начнем симпатизировать кому-то. А как же без этого! Мы должны стать командой. И у нас есть все необходимое, чтобы начать нашу исследовательскую экспедицию. Точнее, нам кажется, что у нас все есть.
Но мы не знаем наверняка, что нас ждет за стеной. Лично я буду искать правду. И еще много информации. И, конечно же, спасение.
Мы встаем на рассвете, хорошенько подкрепляемся гусеницами и берем еще с собой впрок.
Пыльная осенняя дымка стелется по утренней земле. Сегодня никто ни с кем не проронил ни слова. Но все знают, что делать. Ночной инструктаж не прошел даром. Высокие неудобные сапоги, военный костюм, рюкзак, полный походных вещей. Непослушные волосы сбрили под ноль.
Предполагается, что мы пробудем там двое суток, потом вернемся обратно в гостиницу. А если будет возможность, задержимся. Чтобы взять побольше ценнейших материалов для будущих исследований. И не беда, что наши рюкзаки забиты колбочками под завязку!
От нашей гостиницы до заброшенного пропускного пункта всего минут пятнадцать быстрым шагом.
И значит, мы уже здесь. Нам даже выдают серьезное оружие. Так. Старый пистолет Макарова. Но это хоть что-то. Дверь пропускного пункта, конечно же, не слушается. Не удивлюсь, если нас заставят лезть через забор, а человеческий проход так и останется недоступным. Но нам везет. Топора вполне достаточно, чтобы сдвинуть эту махину с места.
Проникаем вглубь глухого коридора с полностью покрытыми плесенью стенами. Здесь так тихо, что звенит в ушах. И у всех членов нашей экспедиции есть специальные противовирусные повязки. Они немного спасут от гнили. Или отодвинут время конечного исхода. Ведь уровень слизи вокруг критически высокий. А Кристина начинает свою исследовательскую работу, щедро наполняя пробирки материалом.
Коридор пройден. Еще несколько ржавых дверей и топор нам в помощь. Мы выходим на заброшенную улицу. Оглядываемся. И у меня начинается паника.
На земле сотни трупов. Эти люди, будучи зараженными, продвигались, подползали к стене в надежде спастись. В надежде. Но стена помешала. А может, просто не осталось сил. Этим трупам не один десяток лет. Они законсервировались и покрылись гнойным грибком. Так мы называем заразу, что вызывает ОГЗ. Точную природу этой дряни нам предстоит еще выяснить. Так что, Кристина, не теряй драгоценного времени и начинай потрошить грудную клетку ближайшего трупа. Молодец! Кристина ответственна, быстра и хладнокровна. В отличие от меня.
Меня мутит, и я ненавижу весь этот мир. Что ж, пробирки все собраны. Пора идти. В темноту. В пугающую неизвестность…
Бесконечно смертельная цепочка жизненных формообразований. Не знаю, сколько Кристина собрала сегодня исследовательского материала, но его должно хватить на целый медицинский трактат о спасении мира.
Десять километров стены от входа в одну сторону. Еще Десять – в другую. А потом вглубь по Главной аллее. В этой части города когда-то еще был стадион, собиравший тысячи восторженных зевак, и Центральный универмаг.
Теперь все безнадежно заросло подгнившим мхом, а местами и непроходимым кустарником. И особенно это чувствуется во двориках бывших жилых построек.
…А ведь тридцать лет назад, и я жила в одном из них. Высоком доме с колоннами в шесть этажей. В большой квартире на верхнем этаже с занятным узорчатым балконом. И каждую весну мама сажала там петунии сливового цвета с резким и пряным ароматом. А ее долговязая девчонка, откликающаяся на имя Анюта, была настоящей грозой района. Устраивала драки во имя справедливости. Гоняла мальчишек, что вытаптывали клумбы. Проводила литературные чтения, обязательные для местной детворы, что были значительно младше нее. А кто уклонялся от такой воспитательной дружбы, сразу оказывался на «исправительных» работах по уборке парадной. Сказать честно, Анюту недолюбливали все.
И вот спустя столько лет, когда ее имя стерлось в послевоенной человеческой истории, судьба шутливо распорядилась вернуть ее в тот двор с петуниями и литературными посиделками, которые затаились так глубоко в ее памяти…
И теперь она стоит, точнее я стою и пытаюсь даже не вспоминать про эту девчонку-оторву, за которую мне так стыдно. Даже дома вокруг до сих пор молчаливо обижены. Еще раз оглядываюсь по сторонам. Первые этажи глухо забиты. Верхние просто сгорели. А наш узорчатый балкон обвалился, оставив от своей бетонной конструкции лишь штырь, торчащий из заплесневелой стены. Весьма жалкое зрелище.
«Эй, нашла что-нибудь интересное?»
От размышлений меня отвлекает Матвей, самый юный член нашей экспедиции, а это значит, совершенно уже не знакомый с прежним дворовым миром и цветочными балконами…
Отрицательно мычу ему в ответ и поспешно удаляюсь с разрушенного двора моего странного детства на усеянный трупами проспект Героев…
Вчерашний проспект Героев сегодня можно пройти за час. Еще нам предстоит исследовать стадион и разбить палатку на Фонтанной площади. В нескольких кварталах от городского Пролетарского парка.
Ночевать внутри каких-либо помещений мы не рискуем. Слишком большая концентрация гнили в воздухе и высокая вероятность встретить непрошенных гостей, о которых мы пока можем только догадываться.
На площади же, наоборот, все на виду. И мы, сменяя караул, дежурим так всю ночь по двое. И я опять с Матвеем в паре. Прямо какой-то знак свыше. И только не понятно, от кого. Да и зачем.
Матвей так сосредоточенно поджаривает гусениц на костре и смешно мотает больше не кудрявой головой из-за надоедливого дыма. Ведь волосы всегда сбривают перед экспедицией. И моих подавно нет. Только мягкий округлый ежик. А в предрассветном силуэте Матвея угадываются характерные восточные нотки, нетипичные для наших краев. Крупный нос с горбинкой, густые брови и некогда шикарная шевелюра выдают его смешанную кровь. А ведь человек нового государства – всегда с бледной кожей, неглубокими серыми глазами, белесыми бровями и ресницами. Такой славянский тип в почете. И пока Матвей так аппетитно хрустит гусеницами, я задаю неудобный вопрос о его носе.
И да, с ним становится все ясно. Его мать, дабы уберечь от лишних расспросов, в графе «отец» указывает соседа-плотника по бараку. А оказывается, плотника и близко не было, пока рьяные клетки образовывали новую жизнь. Но сейчас это не так уж и важно. Зато отец-плотник – это почетно и идеологически перспективно.
Я тоже принимаюсь за гусениц. Ведь мы – последняя дежурная пара этой ночью. Через час мы разбудим остальных и поднимемся к стадиону.
Полвека назад это было самое крупное сооружение на материке. Величественное и помпезное, оно вмещало несколько десятков тысяч любителей хлеба и зрелищ. И оно прекрасно справлялось со своей функцией. Основатели потом не раз жалели, что пришлось отрезать такой важный элемент инфраструктуры в зараженные районы. Но тогда выбирать не приходилось. Паника и риски не справиться с эпидемией сыграли свою роль.
Прошли годы, и теперь мы возвращаемся с заданием исследовать стадион на предмет пригодности к дальнейшей эксплуатации и степени зараженности. Поэтому сегодня нас ждет долгий день.
А пока есть время насладиться видом огромной бетонной площади с аляповатым фонтаном и лавочками без функций.
«Матвей, только тс-с…! Побережем сон товарищей, ведь у них в палатке так по-утреннему тихо…»
Больше ничего не будет так, как прежде. И о стадионе можно сказать аналогичное. Диаметральные колонны, расположенные по внешнему периметру, разрушены на семьдесят процентов. Это будто какой-то глупый архитектурный просчет, из-за которого за каких-то тридцать лет здание без эксплуатации и должного ухода растаяло на глазах. Почему коррозия так не щадит несущие элементы? Почему колонны не перестают плеваться бетонными облицовочными нашлепками, давно способствующими обнажению железной арматуры?
Металл теряет свою прочность слишком быстро и губительно, особенно в таком сыром, прогнившем месте. Наверное, этот туман из бактериальной слизи никогда здесь не исчезает и густо обволакивает городские силуэты заброшенных районов.
А судьба стадиона после осмотра теперь требует кардинальных решений. Обширных очищений от трупного мусора. Великих свершений нового государства путем сплочения несчастных остатков некогда бесстрашного народа.
Как по мне, так все эти районы безнадежны. Как и любимый стадион, куда в детстве каждую весну мы ходили смотреть трудовые демонстрации. Играла громкая торжественная музыка. По дорожкам в унисон двигались почетные работники и приглашенные спортсмены. Но я всегда ждала завершающего номера, когда на поле выкатывались циркачи-акробаты. Какой же это был восторг и детское, самое наивнейшее по всем детским степеням ликование.
«Ура!!!» – кричала я и без остановки махала флажком, что покупал мне папа перед шествием.
«Ура!!!» – кричала я работникам дорожного треста.
«Ура!!!» – кричала я железнодорожникам и Клубу юного альпиниста.
«Ура!!» – захлебывалась я от восторга, приветствуя спортивных чемпионов и акробатов.
Стойки, прыжки, тройные перевороты, техника взаимовыручки и синхронности – тогда меня, маленькую веснушчатую девочку, окружали вызывающие восторг профессиональные спортсмены, да еще и с крепким налетом цирковой надменности.
…Но это все в прошлом. А сейчас Кристина набирает последние пробирки со стадионным материалом. Вдруг у нас получится определить еще и природу металлических разрушений от главной заразы последних десятилетий…
А мое тело лишь начинает зябнуть от мыслей о возможном невозвращении и от садящегося за стадион солнца. Считаем, что экспедиционного материала нам ох как предостаточно!
Теперь дело за малым, и если поторопиться, можно добраться до выхода в Город еще до заката.
У вас когда-либо возникало чувство, что вы живете в игрушечном мире? Мире, которым управляет сказочник, такой весь необычный, в вельветовом костюме и огромной шляпе. Он придумывает новых людей, события и окружение. Тщательно вырезает из бумаги крохотные домики, заранее стараясь обрамить их в оригинальные узоры и симметрии.
Домики бывают разные: одни белые, другие – цветные. Никогда не знаешь, что придет на ум чудаку с ножницами. Потом благодаря ему же начинают появляться деревья. Иногда дикие кустарники вдоль кривой речушки. Сами понимаете, что у сказочника и в помине нет линейки, только его прыткие пальчики и карандаши. Поэтому прямых линий в его измерении не найти. А дальше он создает манекены в форме животных и людей. И придумывает им же занятия!
Например, один большой манекен ведет выгуливать своего четвероногого пластикового друга. А потом собирает пластиковые экскременты в самодельный бумажный пакет, в котором совершенно нет прямых углов. Ведь по замыслу у пластиковых людей тоже нет линейки. Зато у них есть бумажные голуби. Их можно, например, приклеить на башню Главной ратуши. Или на ниточках заставить парить над стадионом. А можно их же скучковать в особую птичью делегацию у фонтана. Наверное, пластиковые дети смогут их покормить песком, отчего птицы, несомненно, придут в восторг!
Потом сказочник ни с того ни с сего снимет шляпу и резко прикроет ею добрую половину сделанного им богатства. Потом передумает и, освободив всех от шляпных оков, организует великий праздник. С манекенами, деревьями и домиками. На игральной карте появится яркий бумажный шатер, нарисованный возле новой речушки.
И этот пир будет настолько шумным и веселым, что будут содрогаться городские стены и падать деревья в парке. Но праздничного апофеоза так и не случится, потому что создатель-шутник всех перемешает и засунет в мешок.
И тогда совершенно не будет понятно, зачем таким сумасбродным изначально давать власть, если они даже не знают, где должен быть выход.
Ах да, про выход. Мы его так и не нашли, но об этом не сегодня…
Он состоит из огромного спектра провокационно ругательных слов. И сегодня мы вспоминали их все.
Ведь скоро солнце опять сядет за главной городской башней, а мы все еще здесь, за стеной. Безумство и безудержное желание найти выход подстегивает двигаться быстрее, а думать хладнокровнее.
По всем физическим законам городская материя неизменна, поэтому здравый смысл говорит о том, что скоро мы найдем всех нечаянно потерявшихся. Но наши другие рецепторы жадно впитывают иную многокилометровую реальность, где стена слишком функционально проста и является лишь стеной. Без конструктивных особенностей, входов и выходов.
И вот мы опять разделяемся, чтобы сделать очередной, совершенно безрезультатный обход. И Матвей опять со мной. Он много шутит, пытаясь разрядить обстановку и сгладить мое каменное лицо, которое может означать только одно. Что мы все останемся здесь.
Неожиданно он начинает рассказывать, как потерялся в детстве. Точнее, как сбежал из трудовой деревни. Кто-то из ребят ему поведал тайну, что если переплыть речку и пересечь пролесок, то там будет настоящий детский лагерь, где можно жить в палатках и получать зефир к обеду.
Естественно, восьмилетний Матвей хотел палатку и зефир так сильно, что переплыл речку и забрел в лес, в котором оказалось болото, да такое глухое и непроходимое, что его едва смогли найти только на следующий день. И сам он там выжил чудом, соорудив на дряхлом дереве себе настил из старых веток. И его небольшой вес ему помог, ведь взрослому там было бы совсем не удержаться.
Ох, и влетело ему тогда от матери! И от трудового бригадира. В наказание он мыл цеха к партийным праздникам и выучил целый том новой истории.
Матвей – чудак, он не знал лучшей жизни. Не ходил в обычную школу, не играл в догонялки с дворовыми друзьями, не лопал торт на свой день рождения. И все равно он теплый и открытый. И, наверное, правда делает мое каменное лицо чуть оптимистичнее. А мою жизнь за стеной чуть веселее…
Мы заходим в тенистый переулок Освобождений, тут когда-то был мой любимый продовольственный магазин. И я, как важная птица, лет с пяти отроду ходила сюда за продуктами. Покупала бекон, хлеб и масло. С трудом тянула холщовую сумку, но упрямо шла только вперед. А возле соседнего дома всегда приветствовала тетю Любу, которая неспешно выползала навстречу солнечным ваннам. В шляпе в горошек и любимых зеленых колготах. Ее орущие кошки были при ней.
А в доме напротив жил полковник Игнатьев. Так почему-то отец называл его. Строго и по фамилии. И иногда мы заходили к нему в гости. Он много курил и передавал папе письма. Наверное, из армии или рабочие. Я же от нечего делать всегда рассматривала открытки с яркими зубастыми женщинами и цветами победы. Наверное, этот полковник был важным человеком на войне. Но что произошло с ним после нападения и массового заражения, я не знаю. Хотя и догадываюсь о самом вероятном исходе…
Этот переулок, как и частичка моей старой и вполне счастливой жизни, остались здесь. Как и многие другие места в этом городе. В глухой, охватывающей до кончиков пальцев тоске, которую Матвею, человеку новой трудовой эпохи, не понять даже на тысячную долю…
Pulsuz fraqment bitdi.