Сейчас худощавый воин – а по его манере двигаться было ясно, что это именно воин, сильный и ловкий – стоял прямо перед Энке и внимательно разглядывал пленника. Вид у гордого тавальда, которому, как известно, не бывать рабом, был неказистый – волосы спутаны, босые ноги в царапинах после бега по лесам и лугам, рубашка из косульей кожи прорезана на животе и показывает тощее пустое брюхо. Энке не мог видеть себя со стороны и не знал, что лицо его после морского перехода имеет нездоровый бледный цвет с зеленоватым отливом.
Сэйд поймал взгляд пленника.
Энке не отвёл глаз. Чего ему бояться, хуже уже не будет.
Сэйд согнал с лица лёгкую улыбку и поглядел уже более сурово. Такой взгляд взрослого человека способен без слов остановить шалости заигравшихся детей – если, конечно, взрослый уверен в своей силе и власти.
Энке смотрел на воина неотрывно и непреклонно. Во-первых, ему не раз случалось играть в гляделки – и с отцом, и с мальчишками, пока он ещё жил в селении Лососьего рода. А во-вторых – получите, враги!
Внезапно лицо воина сделалось страшным. Тёмные глаза вспыхнули, губы сжались. Энке увидел перед собой лютого убийцу, не знающего пощады. Это лицо было гораздо страшнее тех бешеных глаз молодого сэйда, разрезавшего ему рубаху.
Однако, каким бы страшным не казался сейчас этот чужой воин, лицо его было не страшнее морды хищной свиньи, вонзающей в тело отца Энке длинные желтые клыки. И юноша показал врагу язык и презрительно фыркнул.
«Будь храбр! – не раз говорил отец и, чтобы эти слова не оставались лёгким сотрясением воздуха, добавлял: – Покажи врагу готовность умереть – и умирать не придётся!»
Вот тебе твои гляделки, сэйд. Фррр!
Страшная маска исчезла в мгновение ока. Сэйд расхохотался и хлопнул себя руками по бёдрам.
– А отдайте мне этого! – неожиданно сказал человек со шрамом, указывая на Энке.
Главарь сэйдов, пленивших юношу, бросил вопросительный взгляд на вождя, потом на своих, потом на пленника. Должно быть, такой поворот дела не входил в его замыслы – он предназначал свою добычу предводителю клеаматцев.
– Хич мой, – хмуро и словно нехотя произнёс вождь. – Семь одеял за него дам, как и обещал!
Воин со шрамом покачал головой, но потом лукаво сощурился и сказал:
– Я дам десять!
При этих словах воины Энакалима негромко ухнули от удивления и жадности. Глаза их загорелись, они выжидательно смотрели на предводителя. Тот пока не знал, что сказать, и взгляд его ничего не выражал, кроме недоумения.
Вождь тяжело засопел. Смуглое лицо стало менять цвет на ещё более тёмный – он злился.
Воин в белой замше смело смотрел Атангве прямо в лицо. У Энке захватило дух – вот она, сила ву! Ему случалось пару раз видеть подобные сцены между его отцом и вождём Уэнунтом, и сейчас пленник поймал себя на желании победы для этого воина со шрамом. Он словно видел перед собой отца и Уэнунта, и сейчас ему хотелось, чтобы воин в белом победил.
Но на стороне вождя было своё преимущество. Он не отвёл взгляда, надулся ещё сильнее и хрипло проговорил:
– Не тебе со мной торговаться, Теанаркут, хоть ты и получил подтверждение в пяти общинах! Двадцать одеял даю!
Вероятно, это был серьёзный удар. Уэнунт в своё время раздал, по слухам, двенадцать одеял за изгнание отца Энке, и эти двенадцать одеял считались большим сокровищем в Лососьем роду. А уж чтобы разом отдать двадцать – у кого из тавальдов бывало подобное богатство?
Вокруг стало тихо. Даже девчонки и дети, с упоением копавшиеся в куче янтаря, затихли и отодвинулись в задние ряды.
Теанаркут – теперь Энке знал, как зовут воина в белом – не отступил ни на шаг. Лицо его стало серьёзным, он больше не улыбался. Воин оглянулся назад – за ним стояли несколько мужчин. Он что-то спросил у них, те закивали головами. Лёгкая тень улыбки вернулась на обезображенное лицо.
– Двадцать пять! – задорно воскликнул сэйд.
Вождь густо побагровел. Налившееся кровью лицо рыкнуло:
– В долги полез? Больше меня хочешь быть? Попробуй!
С этими словами тучный вождь стащил с себя роскошный дзинуканский плащ и размашистым движением швырнул его в лодку Энакалима. Толпа на берегу хором выдохнула.
– Двадцать пять одеял и вот это! – сказал Атангва, обернулся к могучему мужчине, который всё это время стоял у него за спиной и скомандовал: – А ты веди раба в дом!
Большой сэйд повиновался. Разрезал верёвки на ногах Энке, положил на плечо пленника тяжёлую руку и подтолкнул в сторону селения.
– Перебирай ногами!
Пленник побрёл к воротнице, поначалу слегка спотыкаясь. По мере приближения к частоколу Энке всё меньше ощущал резкий, надоевший запах моря. Из селения тянуло дымом, струганым деревом и жареной рыбой.
Жилища клеаматских сэйдов были больше и выше, чем постройки тавальдов Лососьего рода. Стены их набирались из врытых в землю жердей, а высокие кровли сэйды делали из огромных желтоватых шкур каких-то морских зверей. Посреди селения стоял высоченный столб с резными изображениями священных предков. Предки были все как один пучеглазые и зубастые, знакомые Энке звери и птицы в них не угадывались, кроме длинноклювого Отца Ворона. Ворон, Создатель всего, был, как и подобает, вырезан в самом низу столба.
Невдалеке от священного столба стоял ещё один столб, поменьше и без резьбы – просто гладкое кривоватое дерево без коры и ветвей, покрытое сверху донизу бурыми пятнами. Не надо было иметь мудрость Великой Змеи, чтобы догадаться, для чего предназначен этот столб.
Мужчина подвёл Энке к одному из жилищ. К стене дома был пристроен навес из жердей, крытый камышом.
– Спать будешь здесь! – буркнул здоровяк, ткнув пальцем в некое лежбище из старых шкур, устроенное под навесом. – Отхожее место – там! – махнул куда-то за дом. – Попробуешь бежать – задушу.
Повернулся и пошёл прочь, не оборачиваясь.
Энке наконец-то остался один. Одиночество, впрочем, было кажущимся – жители Клеамата понемногу возвращались с берега в селение. Энакалим и его воины шагали рядом с вождём Атангвой – должно быть, тот позвал их в гости. Но рядом с ним теперь никого не было, руки и ноги его были свободны, и он с удовольствием начал их растирать и разминать.
И в этот миг Энке увидел хомяка.
Зверь вылез откуда-то из кустов малины, росших в изобилии под частоколом, и потрусил под навес. Там он уселся в шаге от пленника и принялся деловито умываться.
Неужели тот самый? Или просто какой-то местный – но такой же крупный? Не с чего дикому хомяку идти к жилищу людей – правда, может здешние хомяки другие?
Энке подумал о духах, но подумал и про другое. Сейчас, когда напряжение несколько схлынуло, он ощутил жестокий голод. Жирный хомяк сидел рядом и умывался. Энке, конечно, не собирался его ловить и есть, но невольно бросил на зверя оценивающий взгляд. Ведь совсем несъедобных существ в мире леса не так уж и много. Конечно, защитный запах лесного хомяка отвратителен. Страшнее него в этом смысле только прыгучая вонявка, от той и свинья бежит. Но если сразу вырезать гадкие железы, которые у хомяка под хвостом, зверёк вполне вкусен… И пленник снова бросил взгляд на нового соседа.
Хомяк перестал умываться и тоже посмотрел на Энке.
– Даже не думай! – внезапно промолвил грызун на языке Лососьего рода.
В горы Койю, в клан Медведя замуж продали её.
Началось у Наскуэнки невесёлое житьё.
Притесняла Наскуэнку злая старшая жена,
Черпаком из рога лося била бедную она…
«Эгветак и Наскуэнка»
Конечно, звери и птицы говорят, но обычно всё же на своём языке. Этот язык можно понимать, и многие из шаманов умеют это. Но то шаманы, на то им и даны способности, знания и духи-помощники. Дар понимания зверей и птиц случается и у туджигинов. Был в Лососьем роду один такой малахольный парень, лет на шесть старше Энке. Он вечно слонялся по селению и что-то бормотал себе под нос. Бывало, его посещали видения по ночам, и тогда парень страшно кричал, а изо рта у него шла желтая пена. Думали, что он станет шаманом, но не случилось – примерно в возрасте Испытания он в очередной раз увидел нечто, закричал, бросился бежать и утонул в реке. Тело его нашли через пару дней, и шаман велел его сжечь, и ещё сказал, что парень был схвачен, поскольку бежал не так быстро, как надо было. Энке был мал тогда, и сильно испугался всего этого. Более же всего он боялся, что и ему начнёт являться какая-нибудь нежить – например, белые покойники, или мокрые девушки. Но время шло, Энке рос без всяких чудачеств, как любой мальчишка его племени, и с годами забыл о своих страхах. Он, конечно, увидел раз или два древесных духов – а кто их не видел? Нельзя жить в лесу и ни разу не увидеть древесного духа. И потом, древесные духи совсем не страшные…
Сейчас Энке испугался почти до стука зубов, совсем как тогда, в детстве, при виде пены на бледных губах туджигина. Неужели и с ним началось? Смотрит на рисованного зверя – и видит чужих воинов, а теперь ещё и хомяк заговорил…
Конечно, из таких вот туджигинов с видениями нередко получаются настоящие шаманы и пророки, которые изгоняют плохих духов и правильно предсказывают будущее. Но Энке никогда не хотел быть шаманом, он хотел быть героем.
Вот и что ему сейчас делать? Отвратить нечистое рукой и заклинанием? Самому заговорить со зверем? А если заговорить – то о чём? О чём вообще могут говорить человек и хомяк, не о погоде же, и не о том, в какой заводи лучше клюёт лещ! Правда, этот хомяк скорее свой, чем чужой, и всё же…
Энке воровато махнул правой рукой под левую и оглянулся по сторонам. Селение заполнялось народом, но до него по-прежнему никому не было дела.
При виде торопливого жеста пленника хомяк слегка фыркнул, потом продолжил вылизываться. Было ясно, что «отвращение зла» не произвело на пятнистого ни малейшего впечатления.
Тогда Энке решил пойти по второму пути.
– Ты… – проговорил он, облизнув губы, – ты можешь слышать мысли?
– Чтобы слышать твои мысли, много ума не надо! – сказал хомяк. Голос у него был негромкий, с хрипотцой и лёгким подвизгиванием. – На меня не каждый день смотрят таким голодным глазом, аж не по себе сделалось! Кстати, тебе несут пожрать, так что не смотри на меня так больше, сделай милость!
Из-за угла жилища вынырнула младшая жена вождя Атангвы с плошкой воды и большим куском рыбы на плоской глиняной сковородке. Хомяк в мгновение ока скрылся под шкуру.
Энке снизу вверх смотрел на молодую женщину. Что и говорить, островитянка была хороша! Густые тёмные волосы были заплетены в две толстые косы длиной почти до пояса, огромные глаза смотрели задорно и весело. Длинная рубаха из птичьих шкурок плотно облегала гибкое, сильное тело. Чёрные перья морских птичек-кепе так и блестели на солнце. На расшитом очелье младшей покачивались костяные привески с прорезанными медвежьими мордами.
– Ешь! – сказала красавица и улыбнулась. – Да не накидывайся, а то ты после моря зелёный!
Из глубины строения донёсся резкий женский голос:
– Туссету! Туссету, бездельница, куда ты делась?
Младшая поставила еду и воду перед пленником и проворно убежала в дом.
Туссету, значит. Энке много думал о том, как откажется от еды в стане врагов и уморит себя голодом, но почему-то именно эту Туссету ему не хотелось огорчать. И вкусно, слишком уж вкусно пахла жареная рыба.
Хорошо зная, что нельзя после вынужденного поста набрасываться на еду, Энке сперва хлебнул воды из миски, и лишь потом принялся понемногу жевать рыбу. Хомяк тотчас вынырнул из складки шкуры и обосновался рядом.
– Скажи… – Энке всё ещё плохо понимал, как и о чём говорить с необычным зверем. – Ты действительно говоришь, или у меня видения? Я… я не туджигин?
Хомяк снова фыркнул.
– Из тебя такой же туджигин, как из меня большой рогатый лось! Успокойся, я на самом деле говорю, а ты меня слышишь.
– Ты могущественный дух? – Энке говорил тихо, чтобы не привлечь ненужного внимания сэйдов, которые толпились у дверей дома.
Зверь приосанился.
– Я – могущественный хомяк! – гордо сказал он. – Тебе и этого хватит, поверь!
– Но ты… ты говоришь, как люди?
– А что тут такого? Никогда не слыхал, чтобы хомяк говорил? Вы, люди, не так уж много знаете о зверях, хотя спеси у вас хватило бы на всех обитателей Великого Кедра. Да что вы вообще знаете о нас? Вы дразните нас, говоря «битва ежа с хомяком», а думаете, легко победить ежа? Зовёте вы крота слепым – да знаете ли вы, что крот ослеплён в наказание за свою силу и несокрушимый дух? Ладно, ну тебя! – махнул лапкой грызун. – Спроси-ка лучше ещё какую-нибудь глупость, пока у меня хорошее настроение!
– Ты… ты послан духами леса?
– Зачем бы это? – переспросил хомяк с недоумением.
– Чтобы спасти меня от сэйдов.
Зверёк ещё больше вытаращил свои глаза навыкате, а потом опрокинулся на спину с визгливым хохотом.
– Ну ты хватил, герой! Ты всерьёз думаешь, что духам леса есть до тебя дело? Много чести!
– Тогда… почему?
Хомяк перестал валяться и снова уселся на толстый круглый зад.
– Почему я тогда в лесу кусаться полез? Да чтоб весело было! Ты видел их глупые рожи? С копьями от хомяка обороняться стали! Ну правда, умора же?
Энке почувствовал себя уязвлённым. Он-то думал…
– Здесь-то ты что тогда делаешь?
– А вот этот вопрос уже поумнее будет. Но слишком много вопросов за один раз! Почеши-ка брюшко! – и грызун снова завалился на шкуру, показав светлый ворсистый живот.
Энке нерешительно протянул руку, но тут же отдёрнул её назад.
– Чеши давай! – сказал хомяк. – Да сильно не дави, а то укушу!
Юноша почесал кончиками пальцев мягкое хомячье брюхо. Зверь закатил глаза и приоткрыл рот с длинными жёлтыми резцами.
– Годится! – сказал он наконец. – Но боюсь, что мой ответ тебя не порадует.
Хомяк воссел, надул щёки и важно изрёк:
– Я здесь потому, – тут он выдал небольшую паузу, как делают красноречивые ораторы, – потому… что я так захотел!
И с хохотом опрокинулся на спину, размахивая в воздухе короткими лапками.
Энке разозлился.
– Знаешь, хомяк, в голодные годы я ел твоих сородичей!
– Прости! – с деланным раскаянием сказал грызун. – Но я действительно здесь именно поэтому, а вовсе не потому, что верхние боги посовещались и решили спасти одного маленького тавальда.
– Я не маленький!
– Конечно, конечно, – покорно согласился мохнатый собеседник. – Ты большой воин, на насмешки врагов «бя» делаешь!
Энке обиделся и замолк. Он действительно верил в помощь духов леса, и появление этого хомяка его поначалу обнадёжило – духи не оставят! А теперь выясняется, что хомяк – просто хомяк, да ещё с мерзким нравом, и никакой пользы от него нет. Но ведь он говорит по-человечески, а это немало, и поминает верхних богов, и знает нечто важное о кроте. Нет, хомяк не прост, это ясно, вот только как с ним дальше быть? Он ведь теперь не отвяжется…
Юноша откинулся назад и прислонился к стене жилища вождя. Он вспомнил, как некогда отец учил его доверять предчувствиям. Вот что первое почувствовал в той или иной ситуации – то, скорее всего, и сбудется. Когда в следующий миг начинаешь размышлять и что-то придумывать – это уже не то, это думание может и подвести. А предчувствия подсказываются напрямую духами-хранителями, только понять их правильно не всегда удаётся, и это порождает большие трудности.
Сейчас предчувствие подсказывало Энке, что долго сидеть и думать ему не дадут, поэтому для отдыха и восстановления сил надо пользоваться каждым мигом. И ещё у него возникло непривычное и не самое приятное ощущение – что им, Энке, занялись какие-то неведомые силы, а он начисто лишён свободы выбора. Взять хоть этого хомяка, свалившегося на него невесть откуда.
Хомяк между тем улёгся на шкуре и свернулся в плотный меховой шарик. Пятна на его теле походили на солнечные блики, так что с ходу разглядеть зверя было трудно.
– Хомяк? – окликнул его Энке.
– Чего тебе? – отозвался грызун, приоткрыв один глаз.
– Раз уж ты такой умный, скажи, что такое «хаквах»?
– Маленькая вонюченькая ящерка, – отвечал хомяк без малейшей запинки и с видимым удовольствием. – Гадёныш, одним словом.
Энке помолчал. Однажды он припомнит им и это…
– А «хич» – раб, правильно?
– Почти. Хич – это раб, назначенный для обрядового убиения.
Юноша вздрогнул. Значит, вот для чего он выменян! Вождь отдал за него двадцать пять одеял и плащ-сокровище, чтобы потом убить?
Энке всегда считал, что рабы нужны для тяжёлого труда. Вообще-то в Лососьем роду на памяти Энке никогда не бывало рабов. Сородичи жили вдали от племенных границ, а в межродовых распрях Лососий род не участвовал с тех пор, как Коссетан, дядя подлого вождя Уэнунта, враждовал с родом Жабы задолго до рождения юноши. Энке знал рассказы о войнах, знал, что противника можно захватить в плен и обратить в раба, но вот что с этим рабом происходит дальше – он представлял себе с трудом. Более понятным ему казался другой исход пленника – смерть под пытками у столба. Тут всё ясно – пытающие получают силу врага, подавляя его дух, а ещё – удовольствие от зрелища. А для пленного воина столб – последняя возможность проявить стойкость и стяжать славу. Ведь бывало же так, что враги, поражённые силой духа пленника, освобождали его и отпускали на волю, а то и принимали в племя. Но уж если не замучили сразу – зачем убивать потом, какая в этом слава? Особенно если пленник не в бою захвачен, а на шкуры выменян?
– Что-то ты приуныл, – заметил хомяк, разворачиваясь из шарика. – Наплевать, не бойся!
– Я не боюсь! – резко сказал Энке. – Но… зачем?
– Как зачем? На Атангву и так косятся, что он слишком много одеял дома держит, и три года воинам топоров не дарит. Местные об этом на берегу болтали. А, впрочем, – тут хомяк вскочил на все четыре лапы, – как я вижу, все набиваются к нему домой. Пойду-ка повожу там носом!
Хомяк трусцой побежал за угол обширного строения, ко входу в жилище. Оттуда слышался гул голосов и смех – клеаматцы и впрямь подтягивались к дому вождя.
– Постой! – негромко крикнул Энке ему вдогонку. – Имя-то хоть у тебя есть?
– Имя? – переспросил хомяк. – Ладно, зови меня просто «Грызущий»!
С этими словами хомяк пропал за углом.
***
Более всего в жизни Энке ненавидел вынужденное ожидание. Сколько ни говорил ему отец о важности выдержки для охотника и воина – с терпением у юноши всегда были большие трудности. Сейчас как раз настало время такого ненавистного ожидания. Сэйды и вправду в большом числе набились в дом вождя. Тот принимал у себя Энакалима и его воинов, и ещё пригласил всех местных мужчин послушать новости. Через стену дома Энке слышал гул многочисленных голосов, но разобрать слова было невозможно.
Никому не было дела до нового раба Атангвы. Энке сидел под навесом, изнывал от безделья и неизвестности, и размышлял.
Где-то далеко-далеко, на берегу лесной речки, стоит сейчас хабаган из жердей, ветвей и коры. В нём живут больная женщина и девушка-подросток, которые не дождались сына и брата с рыбалки. Что они сейчас делают? Да это, впрочем, не столь важно. Что с ними станет дальше – вот это вопрос…
Эйя, конечно, будет бороться до конца. Она смелая, сильная для девчонки, и многое умеет. Ей вполне по силам смастерить небольшой лук для охоты на всякую мелочь, или сплести лыковую вершу. Грибы и ягоды скоро пойдут. Осень – лучшее время, сытное. Но потом настанет зима…
Да и не только в пропитании дело. Можно хоть весь хабаган забить сушёными грибами и копчёной рыбой, а если зверь придёт? Охотник Хаккатуш был во всём Лососьем роду лучшим, в одиночку хищную свинью на копьё взял, по двадцати бобров за осень добывал. А потом в его хабаган заглянул тигр, придавил спящего Хаккатуша и уволок. Это отец и его друзья по следам выяснили. Что не съел тигр, то начисто прибрали кабаны, даже башмаки сжевали. Остались от большого охотника одни рукавицы, они ещё в хабагане выпали.
Впрочем, если нагрянет тигр, то и от Энке помощи будет немного.
Откуда-то вынырнул большой кудлатый пёс. Поглядел на пленника, зевнул, потянулся и улёгся невдалеке.
«Сбежишь, как же», – подумал Энке, переводя взгляд с гладких брёвен частокола на собаку и обратно.
Даже если удалось бы удрать из селения, – куда денешься с острова? Лодку угнать? Энке вспомнил недавнего рвотного духа, напавшего на него в море. Нет и ещё раз нет!
В двери дома Атангвы больше никто не заходил – все приглашенные собрались внутри. За стеной слышался гул голосов, к которому время от времени добавлялся барабанный бой. Время ползло невыносимо медленно, и Энке решился. Осторожно, озираясь по сторонам, он подобрался ко входу, завешенному шкурой и, приподняв край, заглянул внутрь.
В самой серёдке жилища пылал продолговатый очаг, обставленный вкопанными горшками. Дым тянулся под кровлю и неспешно полз наружу через отверстия под коньком. Вокруг очага сидели гости и приглашённые клеаматцы, кто на земляных лавках, а кто и просто на полу. Напротив входа был устроен высокий помост, на котором восседали сам хозяин Атангва, Энкалим и двое местных стариков в таких же дзинуканских плащах, как тот, который до сегодняшнего утра был и у самого Атангвы. По всем стенам и углам дома висели связки какой-то сушёной еды. Такой же пищей подкреплялись и гости Атангвы – что-то более сложное не успело бы приготовиться.
Младшие из воинов Энакалима приплясывали перед помостом, в лицах рассказывая о похождениях отряда. Они тыкали друг друга воображаемыми копьями, и время от времени кто-нибудь из них, воздев руки, падал на земляной пол. Зрители были довольны и хохотали вовсю.
У самой двери неподвижно сидел худой, морщинистый старик с барабаном на коленях. Он смотрел прямо перед собой, почти не мигая, и в своём оцепенении походил на изображение какого-нибудь священного предка.
Время от времени кто-нибудь из гостей или хозяев вставал с места и, держа в руках берестяную чашу с питьём, провозглашал речь. С последним словом говорившего идол предка оживал и выбивал на барабане короткую дробь.
Торчать на пороге было небезопасно, и Энке тихонько отполз обратно под навес. Снова невыносимо потянулось время. Казалось, этому длинному летнему дню вообще не будет конца. Наконец, солнце опустилось за деревню и скрылось в кривых соснах.
Грызущий появился, по своему обыкновению, внезапно. Только что шкура была пуста – и раз! – на ней уже сидит хомяк и вертится, устраиваясь поудобнее.
– Ну? Что там говорят? – быстро спросил Энке.
– Много чего, – ответил грызун. – Но сначала – брюхо почеши!
Пришлось вновь поскрести толстый хомячий живот. Наконец грызун принял обычную позу, встряхнулся и начал:
– Ну, слушай. Тот Энакалим, который тебя изловил, приходится вождю дальней роднёй – его брат женат на младшей сестре вождя. В своей общине он обеднел, отдавая долги богатеям, и задумал поход. Согласились к нему в товарищи немногие, поэтому он разумно рассудил, что подниматься высоко по рекам и нападать на селения не стоит. Сразу по выходе в море они попали в бурю, которая отнесла их далеко на юг, к мысу Кабанья Голова. Не спрашивай меня, где это, вероятно – очень далеко. Тут наехали они на отряд ренонов, которые ловили янтарь для верховного вождя Стацупина…
– Как это – «верховного»? – перебил Энке.
– Обыкновенно. В Стране Дубов есть вождь, который главнее всех прочих.
– Но ведь вожди всех родов равны, разве у ренонов не так?
– У ренонов многое не так, – сказал хомяк. – Вожди и у них равны, и всё же Стацупин из них – самый богатый и самый сильный по числу воинов, поэтому многие признают его превосходство и подчиняются его решениям. И вот Энакалим со своими парнями напал на сборщиков, пятерых они убили и обобрали дочиста, а двум удалось уйти. Тут захватили они янтарь и по паре хороших ножей и наконечников, но им было нужно другое – Энакалим знал, что Атангва с прошлого года остался без рабов, и готов дорого дать за хича на летний праздник…
Энке ощутил противное посасывание где-то внутри. До летнего праздника оставались считанные дни. Сам он не умел его точно вычислять, так что праздник мог настать уже завтра.
– Бежать надо! – негромко произнёс он.
– Возможно. Но послушай дальше. Там был тот, со шрамом, который хотел перекупить тебя.
– Теанаркут! – вспомнил Энке имя воина.
– Да. Он снова предложил Атангве выкупить тебя, внеся тридцать одеял в три приёма. Выступил он с таким предложением как раз тогда, когда Энакалим рассказывал, что ты строптив, и с этим были затруднения.
«Знай наших!» – самодовольно подумал Энке.
– Атангва снова отказался. Он сказал так: «Думаешь, я не знаю, что ты хочешь освободить его и воспитывать вместо сына? Нет, хич мой, а что до его дурного нрава, так я расстанусь с рабом при всём народе на День Большого солнца». Многие нашли, что это была не самая лучшая из его речей.
Юноша вздрогнул. Недаром воин со шрамом показался ему похожим на его отца! Похожим не лицом, а внутренней силой, которую Энке ясно умел различать в людях – потому что пример такой силы всегда был перед глазами. У этого сэйда есть чему поучиться. И кто знает, может быть…
Энке мотнул головой. Нет, нет и нет! Только бегство! Да и не получается ничего у этого Теанаркута.
– Я там у дверей послушал разговор гостей, – добил его Грызущий. – Сын Теанаркута разбился пять лет назад в лодке на прибрежных камнях.
Энке не успел до конца осмыслить эту новость – из-за угла дома вышла Туссету.
– С кем это ты тут болтаешь? – весело спросила она и бросила пленнику меховое одеяло. – С собакой?
Грызущий в мгновение ока скрылся в складке шкуры. Впрочем, в сумерках хомяк и так не бросался в глаза.
– Я… нет… – начал отвечать Энке, но Туссету уже скрылась за другим углом – лёгкая, быстрая в движениях, каждый шаг – как движение танца.
– Ту… – только и успел сказать пленник. Ему очень захотелось что-нибудь сказать красавице, но что именно – он не успел придумать.
Энке подтянул к себе одеяло и вздохнул.
– Оо! – протянул хомяк. – Да ты, никак, жену вождя захотел!
Энке ощутил жар на лице и понял, что сейчас оно сделалось красным.
– Молчи, хомяк, я…
– Знаю, знаю! – перебил Грызущий. – Что и говорить, то, что ты ел хомяков, пусть и с большой голодухи, не делает тебе чести! Но младшая и впрямь хороша на ваш людской вкус, так что если тебя не убьют в ближайшие пару дней, займись-ка ей, а то девчонке нелегко приходится! Видел эту старую ведьму?
– Видел… – пробормотал Энке.
– Её зовут Ога. Местные говорят, ведьма она настоящая, из тех чёрных ведьм, которые призывают на помощь нижних духов. – И хомяк, до сих пор говоривший вполне спокойно, вдруг злобно прошипел: – Ненавижу таких!
– Ведьм или духов? – не понял юноша.
– Всех! А, ладно, ну их…
Хомяк с мрачным урчанием принялся скрести себя за ухом задней лапой.
– Плешь протрёшь! —сказал Энке. – Кстати, а этот здоровяк – тоже раб?
Хомяк перестал скрестись и встряхнулся.
– Не, он работник, запродался вождю за долги. Семьи нет, бобылём живёт и сердится на весь мир за свою плохую долю. Да ну его, дурня, поговорим лучше о девчонке, она того стоит!
Энке молчал. Сколько же всего успел узнать этот странный зверь, шмыгая под ногами сэйдов!
Грызущий, не дождавшись ответа, продолжил:
– Кажется, её родичи продали её Атангве не от хорошей жизни. Старый пузан, вероятно, хочет от неё ребёнка, более удачного, чем то рыхлое туловище, которое зовётся его сыном. Маме-ведьме это поперёк. Проклятая карга не даёт младшей прохода, положение у бедняжки хуже рабства. Соберёшься бежать – подумай о ней!
– Да… да ведь я с ней даже ни одного слова не сказал!
– Это никогда не поздно сделать! – назидательным тоном сказал грызун. – А теперь ложись-ка спать, кто знает, что завтра будет!
С этими словами хомяк скрылся в темноте.
Делать было нечего, и Энке завернулся в одеяло. Травяной сок, которым он натёр лицо и руки от комаров перед выходом на рыбалку, давно смыло морской волной, и теперь насекомые начинали досаждать. Юноша тщательно закрыл голову шкурой и заснул. Ему приснилась мать, она сидела у маленького очага хабагана, шила рубаху из оленьей замши и тихонечко пела, сам он тоже был у этого очага, лежал на старой, вытертой шкуре лося и наслаждался теплом. А потом в хабаган вошла Туссету. Она взяла его за руку и вывела наружу, и сразу стало холодно и неуютно.
Энке проснулся. Оказалось, что во сне он выкатился из одеяла, и теперь его нещадно кусали комары. Он вновь завернулся с головой и заснул до утра, теперь уже безо всяких сновидений.
Pulsuz fraqment bitdi.