Утром Елисей дождался, пока все домашние уйдут. Только тогда он встал, приготовил себе омлет и съел его через силу вприкуску с сочным, похожим на карликовую тыкву, помидором. Заварив чаю, он сел и стал слушать, как течёт сломанный сливной бачок в уборной, и попытался, перебирая события последних дней в голове, словно колоду карт, прийти к какому-либо умозаключению, способному расставить по полочкам весь абсурд, происходящий с ним непосредственно и с окружающим миром в частности. События, и Елисей это признавал как очевидность, все до одного были из ряда вон, и в голове ничего не складывалось, а только гудело и перемешивалось хаотично.
«Сначала хвост, – думал Елисей, уставившись в одну точку, – потом крылья, потом крысы! Да что же это такое? Что всё это значит?»
Думать было тяжело, и он решил развеять себя просмотром какой-нибудь телепередачи.
Телевизор не работал. Точнее, сам телеприёмник послушно включился и замерцал, но замерцал чёрно-белыми помехами, которые жутко шумели и сильно давили на мозг, отравленный сивушными маслами.
Елисей пощёлкал пультом и убедился, что ни по одному каналу ничего не показывают. Он выключил бесполезное чудо технической мысли и решился довести задуманное вчера до конца. Во-первых, нужно посетить салон мага, которого блондинка Настя назвала полковником Фэбом, и узнать, в какую историю его втянули, во-вторых… ну, а что во-вторых, станет понятно из беседы с пресловутым хвостатым стариком.
Елисей оделся, взял сумку с крыльями и решительно вышел из квартиры.
Точного адреса Нистратов не помнил, но визуально узнал бы из сотни улиц ту, на которой находился салон, с посещения коего в его жизни началась чертовщина. Он отчётливо помнил, что салон находился где-то в районе станции метро «Белорусская».
Доехав до кольцевой, Елисей по подземному переходу перешёл на радиальную зелёную ветку и вышел на улицу. Прошёл под мостом и отправился тем же маршрутом, что несколько дней назад. Он двинулся по улице Грузинский вал, шагая отважно, как победитель по поверженной территории.
Миновав газетный киоск, Елисей, как и в первый раз, наткнулся взглядом на странный заголовок газеты, продающейся в палатке. Прочитав «шапку», Елисей поморщился, но, принюхавшись к московскому воздуху, и впрямь ощутил странный тошнотворный запашок. Заголовок снова был бредовым, даже ещё более чем прошлый, про ограбление. Однако верить в столь нелепую публикацию Нистратов не осмелился.
Решив, что газетчики вконец сдурели и пишут чёрт знает что, он повернул за угол и, всматриваясь сосредоточенными щёлочками глаз в висящие повсюду вывески и рекламы, начал читать каждую. У одного из домов внимание его было вознаграждено, но не сполна. То есть он безошибочно узнал дверь с массивной ручкой, ведущую в тёмную комнату с портретом старца и черепом тридцатидевятилетнего строителя неудачника, но вывески, рекламирующей магический салон, не было, вместо неё висела небольшая табличка с надписью: ООО «ЛАТУНЬ»
Елисей остановился перед загадочной дверью в нерешительности.
«Может, я напутал чего?», – подумал он растерянно, но, оглядевшись, точно уверился, что пришёл именно туда, где с него снял сглаз хвостатый полковник.
С отвагой, достойной бойца, кидающегося грудью на вражеский танк, он схватился за ручку и потянул дверь на себя. Войдя, Елисей понял, что ошибся. Интерьер был абсолютно другим.
Во-первых, не было черепа. Вместо него из-за конторки высовывалась чернявая женская головка, которая смотрела на Елисея вопросительно и оценивающе, во-вторых, на стене вместо портрета старика в рясе висела полуголая девица, распутно поглядывая на Нистратова голубыми глазками, а вокруг неё по кругу плясали столбики календарных цифр, а в-третьих…
– Вы к шефу? – пискляво спросила женская головка.
– Я… я, пожалуй, оши…
– Пусть входит! – донеся из-за полуприоткрытой двери раскатистый бас. – Я его второй час жду!
– Проходите, – пискнула секретарша и, безразлично отвернувшись от посетителя, уставилась в монитор компьютера.
Елисей, сам не понимая, зачем, послушно подошёл к двери и прочёл вывеску на ней, вздрогнув:
«Иван Афанасьевич Берг – Гендиректор»
«Берг??? Снова Берг! – закрутилось в голове Нистратова. – Как пёс с вокзала!»
Он аккуратно приоткрыл дверь кабинета и вошёл. Кабинет был пуст. Возле окна стоял громоздкий коричневый стол, на котором хаотически были разбросаны бумаги и папки. В пепельнице дымилась толстая сигара с красным кольцом. Но в кресле за столом никого не было, оно лишь слабо покачивалось, будто фанерный плакат на ветру.
Елисей осмотрелся по сторонам, обозревая типичные кабинетные стеллажи и натюрморты, часы и сувенирные фигурки на полках. Тут он услышал какое-то копошение и метнул взгляд на звук. Он увидел, как из-под стола медленно высовывается чёрная шапка волос, густая, как папаха Будённого, следом за ней вырастают два коричневых изумлённых глаза, продолжающиеся красным крупнокалиберным носом, посаженным на густые усы. Голова уставилась на Елисея и моргнула. Следом вылезли покатые плечи, короткие ручки и круглый живот, в котором могли бы преспокойно обитать как минимум три готовых вот-вот родиться младенца, принадлежи он дородной бабе на сносях. Но живот, судя по усам, принадлежал мужской особи. Вся эта конструкция села в кресло, деловито оглядела посетителя, шевеля густой растительностью, будто сказочный таракан, и откуда-то изнутри невероятного тела прогремел ехидный вопрос:
– Что ж вы, дорогой мой? Жду вас весь день!
– Меня? – опешил Елисей, в ушах которого загудело медным тазом.
– Вы во сколько должны были быть? – возмутился усатый толстяк.
– Э-э-э…
– Так вот, уважаемый, мне всё известно! – Усы замерли и ощетинились ежом в сторону Елисея.
«Что? Что ему известно?» – запаниковал Нистратов, попятившись к двери.
– Стоять! – грянул толстяк, будто по цистерне ударили молотом. – Вы три дня занимались чёрт те чем, хотя должны были ещё двадцатого представить полный отчёт!
Нистратов виновато опустил глаза в пол.
– Где? Где, я вас спрашиваю, шестнадцатидюймовые трубы?
Елисей встрепенулся.
– Где кирпич?
– Кирпич? Да при чём здесь… – Нистратов не успел закончить оправдательную речь, потому что толстяк вдруг неожиданно резво вскочил, задев животом стол, от чего тот жалобно проскрипел по полу.
– Вы, Сухоплизников, дармоед и сволочь! – рявкнул он, сверкнув глазами.
– Я не…
– Да ещё и вор к тому же! – Из-под усов импульсивно брызнуло.
– Я не Сухоплизников! – завизжал Елисей, понимая, что терпит оскорбления незаслуженно, а оттого крик его вышел убедительным крайне.
Толстяк опешил и заглох на полуслове.
– А кто же вы? – удивился усатый скандалист, округлив глаза.
– Нистратов! – завизжал раскрасневшийся Елисей.
Толстяк кинулся к вороху бумаг на столе и, судорожно перебирая листки короткими лапками, начал бормотать себе под нос что-то тревожно-рассеянное.
– Та-ак… – обрадовался он, выщипнув один из синей клеёнчатой папки, – вот он вы, голубчик! Так вы ещё хуже этого подлеца! – копошась глазами в бумажном документе, заключил толстяк.
– Кто? Я?
– Третий месяц не сдан объект! – тыча в Елисея листком, продолжал грозный усач. – Гидроизоляция списана! А куда? Где расходники?
– Вы извините… – начал Елисей, понимая, что снова попал в казус, вероятно, из-за того, что его приняли за человека с такой же фамилией.
– Извините? – взорвался усатый тиран и треснул по столу кулаком так, что карандаши и авторучки дружно подпрыгнули ввысь и брякнулись с дребезжанием обратно. – Я тебя, воровская ты рожа, под суд отдам! Это ж сколько змей я пригрел на груди? Каждый так и норовит себе чужое присовокупить! – Он испепеляюще прожёг Елисея колючими глазками, в которых плясало сумасшествие.
– Да не тот я! – закричал Нистратов, в бессилии бросив на пол сумку. – Не я это! Бешеный ты чёрт!
– Что? – удивился толстяк и снова уткнулся носом в бумагу. – Как не тот? Вот же написано: Кузьма Эльдарович Нистратов, прораб…
– Елисей я! Елисей! Ни-ка-но-ро-вич!.. Я совсем по другому вопросу!
– По другому? – Толстяк в момент скис, будто его окатили из ведра. – А по какому?
Елисей, дрожа губами, уставился на обидчика, и с минуту вспоминал, зачем он пришёл. Вдруг сознание его прояснилось, и Нистратов выпалил:
– Тут раньше салон был магический! Где он сейчас?
Толстяк непонимающе посмотрел на посетителя, в котором дважды признал своего работника, дважды при этом ошибившись. Покрутил кучерявой головой, будто башней подбитого танка, и ответил раздражённо:
– Никакого салона я не знаю. Где это тут он был?
– Да вот прямо здесь! – Елисей указал на пол.
Толстяк проследил за жестом посетителя, посмотрел на Нистратова, потом задумался минутно и, словно опомнившись, загудел пароходом:
– Зина! Ты кого ко мне впустила?
Из приёмной в кабинет примчалась секретарша Зина. Она проскочила мимо Нистратова, повернулась к нему и затрещала истерически:
– Вы по какому вопросу, товарищ? Вам чего нужно? – Она наступала, писклявая и решительная, а Елисей, подняв поспешно сумку, отступал. – Вам же сказано: приём по записи. Вы что, не видите, что человека от дел отвлекаете?
Елисей посмотрел на толстяка, но тот уже будто забыл о его присутствии: сидел в кресле и рылся в бумагах, дымя сигарой и бормоча что-то. Секретарша, похожая на мелкую надоедливую болонку, вытолкнула Нистратова из кабинета, закрыв за собой дверь, и, ни на минуту не прекращая верещать, указала на выход.
– Приходите в понедельник, Иван Афанасьевич очень занят, у него двадцать объектов! А вы все чуть что – к нему!
– Да не нужен мне ваш Иван Афанасьевич, – отмахнулся Елисей, – вы мне скажите, куда старик делся?
– Какой ещё старик?
– Полковник! Салон у него тут был, снятие порчи, гадание…
Чернявая секретарша посмотрела на Нистратова брезгливо.
– Что вы несёте? Какой салон? Это наш офис! Идите-ка, а то я милицию вызову!
Тут дамочка кинулась к конторке и схватила трубку, скосив угрожающе прищуренные глазки на нарушителя. Елисей понял, что задерживаться ему здесь больше не стоит, ещё, чего доброго, и впрямь вызовет патруль. Он развернулся и быстро покинул помещение, хлопнув дверью. На улице Нистратов ещё раз убедился, что на табличке над входом всё так же висит вывеска: ООО «ЛАТУНЬ», а снизу совсем мелко написано: «Строительный трест».
Нистратов, ничего не понимая, зашагал к метро. Теперь он ни в чём не был уверен: ни в том, что общался со стариком, ни в сражении собаки-оборотня с крысами, ни в том даже, что в сумке у него лежат два белоснежных крыла. Он нащупал в кармане треугольный ключ, достал его, повертел между пальцами, и решил, что положит конец этой странной истории, – съездит в Зеленоград к загадочной стеле!
Он поспешил к метро. Сев в вагон, Елисей закрыл глаза и задремал, слушая сквозь шум несущегося в тоннеле поезда обрывочные разговоры граждан. Но о чём говорили люди, он не понимал. Не желал понимать. В дремотном сознании вертелись обрывочные образы событий, слов, людей, но все они были размыты, нечётки, как кадры из разных кинолент, склеенные в один не имеющий смысла, безумный, парадоксальный фильм.
Зелёная ветка заканчивалась станцией «Речной вокзал», от которой, по словам Эль Хая, ему и надо было ехать. Он вышел на конечной и, спросив у какой-то торгашки, как добраться до Зеленограда, сел в указанное маршрутное такси.
Зрители, заворожённо открыв рты, смотрели на ангела, парящего свободно и легко над студийным монитором.
– Вот это шоу! – радостно крикнул кто-то, будучи абсолютно уверенным, что всё происходящее запланировано заранее, не без участия гениальной Эллады Вознесенской. Кто-то даже крикнул «Браво!» и хотел самостоятельно, без подсказки табло, захлопать в ладоши, но его энтузиазм погасили хмурые взгляды аудитории, вонзившиеся иглами со всех сторон.
Эллада стояла, разинув рот, не понимая, что ей, как ведущей, предпринимать. Она была звездой шоу и всегда фигурировала на первом плане, но сейчас всё внимание было отдано трём странным гостям, в особенности ангелу, и это Элладу, мягко говоря, выворачивало наизнанку.
Она повернулась к камере, намереваясь выпалить что-нибудь эдакое – что, правда, пока не придумала, но тут, к величайшему облегчению и радости, увидела подсказку на мерцающем стекле монитора. Камера наехала на Элладу, зажёгся красный глазок, означающий, что в эфире сейчас она, и телезвезда, сгенерировав натренированными связками таинственную интонацию, прочла в объектив следующее:
– Сейчас наши гости наглядно покажут всей стране, чем гипотетически занимается останкинская телебашня. – Эллада сделала паузу и, кокетливо прищурившись, интригующе произнесла: – Это будет последнее, что вы, дорогие зрители, сможете увидеть в своих телевизорах!
Камера уплыла влево, показывая висящего в воздухе ангела и снующий возле монитора холодильник. По монитору по-прежнему показывали возвышавшуюся телебашню – величественную постройку, освещённую лучами мощных прожекторов. Казалось, такой громадине всё нипочём.
Василий подошёл к Элладе и бесцеремонно отобрал у телезвезды микрофон.
– Граждане! – сказал он. – Вам выпала великая честь лицезреть историческое событие. Уверяю вас, это будет незабываемое зрелище!
Тут зрители увидели, что от основания башни в панике во все стороны разбегаются люди. Как клопы, они неслись, словно спасали свои жизни от преследующей их по пятам вулканической лавы.
– Вы видите, как сотрудники и простые посетители поспешно покидают самое высокое в Европе и второе по высоте в мире здание, – комментировал Василий серьёзным голосом, будто озвучивал научно-публицистическую киноленту. – Вскоре никого не останется внутри монументального сооружения. Останкинская башня, уникальная в своём роде конструкция, была построена в 1968 году, многие этого не знают, но только представьте себе – общая высота башни 1771,65 футов. Находясь на её вершине, вы автоматически становитесь на полкилометра ближе к небу! – Василий посмотрел на ангела, и тот утвердительно кивнул. – На её создание были затрачены огромные материальные и человеческие ресурсы. До сегодняшнего дня она исполняла роль транслятора телепрограмм и служила незаменимым средством одурманивания населения страны. С её помощью многие поколения россиян поглотили неимоверное количество информации, абсолютно никчёмной и бесполезной. Многие бездарные артисты и шоумены получили всенародное признание и любовь. Индустриальные и пищевые корпорации, заполонив эфир рекламой своих низкосортных продуктов, нажили несметные капиталы, и масса политиков, интересы которых на самом деле античеловечны, приобрели крепкий электорат. Но теперь всё это закончится!
Лицо Василия просияло.
– Сегодня мы узнаем, – продолжал он, и интонация его голоса странным образом стала похожа на всем до боли известную манеру речи теледиктора Левитана, – в чём истинное предназначение этой башни!
Тут табло над аудиторией озарилось небывалым светом, и на нём засияла надпись: «БУРНЫЕ АПЛОДИСМЕНТЫ!!!»
Люди, словно одержимые, принялись рукоплескать, в их глазах сумасшедшим блеском сияло предчувствие великого действа. Даже Эллада, потеряв символ своей эфирной власти – микрофон, вместе со всеми захлопала в ладоши, затрепыхавшись, как мелкая рыбёшка, опьянённая кислородом, в предсмертных судорогах на опалённом солнцем берегу.
Свет прожекторов стал ярче втрое, и все увидели, как башня, будто сверло, завертелась стремительно и начала погружаться; вокруг разлетались ошмётки асфальта и грунт. Люди, сидящие в телецентре, находящемся совсем недалеко от башни, почувствовали, как дрожит здание от вибраций такой мощи.
Башня ввинчивалась всё глубже и глубже, пока наконец не остановилась, став вдвое меньше. Верхняя пика её сорвалась и отлетела куда-то ввысь ракетой, а из центра разрушенной громадины, сияя чёрным зловещим блеском, выстрелила мощная струя.
– Нефть!!! – крикнул кто-то в зале, и аплодисменты, и без того несмолкаемо-бурные, усилились многократно, так, что с потолка рухнуло несколько прожекторов.
– Это чудо! – кричал кто-то надрывно.
– Этого не может быть!!! – доносилось сквозь грохот сотен ладоней.
– Фантастика!
– Безумство!
– Экзистенциальность!
Из башни била и била, ни на секунду не теряя напора, мощнейшая струя, она рассыпалась в вышине на блестящие брызги, которые устремлялись к земле и заливали всё пространство вокруг. Вероятно, ливень, исторгаемый башней, достиг и телецентра, поскольку люди услышали, как где-то за стенами шумит обрушившаяся с неба река. Где-то разбилось стекло, и тут же студию наполнило жуткое зловоние.
– Господи! – крикнула какая-то тётка, зажимая носовые пазухи. – Да ведь это ж дерьмо!
Зал, разом перестав хлопать, принялся спасаться от нестерпимой вонищи, кто как мог. Люди срывались с мест и метались в панике, падая кубарем с импровизированных трибун. Кто-то визжал, кто-то плакал. Некоторые женщины принялись разбрызгивать вокруг себя имевшуюся у них парфюмерию в надежде заглушить невозможный запах, но он, словно огненное дыхание мифического дракона, пожирал ничтожные струйки и с новой силой внедрялся в помещение, пропитывая каждую деталь, каждый закуток.
– Вы правы, дорогие мои, – произнёс в микрофон Василий, который, казалось, вони совершенно не чувствовал, – это фекалии. Это наглядная демонстрация того, что вы с таким рвением и удовольствием ежедневно из года в год поглощали. Теперь, наконец, вы сможете во всей мере ощутить реальную суть так любимого вами информационного потока, транслируемого великой Останкинской телебашней.
В этот момент что-то огромное рухнуло с неба, и телецентр задрожал, словно студень на блюде. Экран, на котором обрубленная башня непрерывно исторгала из недр Москвы зловонную жижу, померк и зашипел помехами. Смело можно было утверждать, что в каждой квартире, в каждом доме, с телесигналом случилось то же самое. Он пропал. Те люди, кто в это время находился на улице, могли видеть, как с неба за секунду до прекращения телеэфира рухнула вернувшаяся на землю верхняя часть Останкинской телебашни, взмывшая вначале ракетой ввысь. Пока она парила где-то в плотных слоях, сигнал, не прекращаясь, транслировался, но с падением её всё завершилось.
Телевидения больше не существовало.
Эллада Вознесенская, словно прозрев после длительной болезни мозга, вдруг поняла, что произошло. Осознание пришло внезапно, в момент падения антенны. Она поняла, что карьера её, а значит, и жизнь, кончились, что теперь она никому не нужна, и что она больше не дождётся подсказок с монитора. Что денег на очередную закачку силикона у неё не будет, что она немолода уже, глупа и бездушна.
Эллада заплакала, отчего контактные линзы набухли неприятно, и она, вытащив их, посмотрела блёклыми невыразительными глазками на мечущихся по студии людей, вдохнула зловонного смрада, вихрем врывающегося с улицы, и вдруг заметила, как три разрушивших её судьбу гостя растаяли в воздухе, будто в пустыне навеянный жаждой мираж.
Странным образом, совершенно необъяснимым, в тот самый момент, когда на землю рухнула антенна телебашни, во всех кинотеатрах страны прервался показ кинолент, зависли персональные компьютеры, с помощью которых в этот момент некоторые пользователи просматривали художественные фильмы. Этот процесс, как снежная лавина, захлестнул собой все, абсолютно все уголки державы, даже самые отдалённые, периферийные.
Маршрутка тряслась так, что, казалось, вот-вот развалится, разбросав пассажиров по дороге, как отслужившие ненужные детали. Елисей хотел немного вздремнуть, но ничего не вышло. Тряска была жуткой, от неё дрожали щёки, и совершенно не функционировал мозг, да к тому же две тётки впереди Нистратова затеяли спор о событиях, произошедших вчерашним вечером с Останкинской телебашней. Он, памятуя о газетном заголовке, прислушался.
– Говорю тебе, это олигархи над людьми измываются! – верещала одна, похожая на селёдку, одетую в двубортный пиджак и красную беретку. – Уже не знают, куда деньжищи девать!
– Дура вы, Маргарита Степан-на! – отвечала другая. – Зачем им такое надо?
– Затем, – упорствовала «селёдка», – Что им человека говном полить, что ребёнку конфетку скушать – радость!
– Ерунду вы говорите, Маргарита Степан-на, – мямлила вторая, морща длинный рыхлый нос, – такое даже олигархам не под силу! Это дьявол в мир пришёл. Вы того, что в кепке был, помните?
– Ну?
– Из-под кепки-то у него рога торчали! – выдала тётка с носом и посмотрела на всех пассажиров выжидающе.
– Не было никаких рогов у него, – включился в спор очкарик, сидящий напротив, – я его знаю, это актёришка второстепенный из «Таганки». Алкоголик известный, по всем ток-шоу шатается, бездарь!
Обе тётки уставились на очкарика, как на вдруг заговорившее полено.
– У коммунальщиков, – продолжал рассудительным тоном гражданин, обделённый остротой зрения, – крупная авария случилась, и вся канализация всплыла, естественно, а телевизионщики из этого шоу сделали.
– Ну конечно! – не поверила «селёдка». – А что ж тогда телевизор не работает?
– Так ведь затопило всё Останкино, – аргументировал очкарик, – кто ж будет в таком зловонии работать?
– А ангел-то как же, который летал?..
При этих словах Елисей вздрогнул и насторожился.
– Ой, умоляю вас, женщина, – взбрыкнулся очкарик, улыбнувшись резиново, – при нынешнем-то развитии кинопроизводства? Вы ещё, может, думаете, что холодильник был живым? – с надменной усмешкой спросил он.
Вторая тётка покраснела – то ли от жары, то ли от негодования, уставилась глазами куда-то в пространство, затуманилась зрачками и пророчески предрекла:
– Помяните моё слово! В конце лета Юпитер натолкнётся на Марс и все континенты Земные смоет в ледовитый океан! А людьми будут править строящиеся в лабораториях Пентагона роботы!
Все в маршрутке, кто слушал разговор, посмотрели на провидицу, кто со страхом, кто с жалостью, и в этот момент тряхнуло так, что каждого чуть не выкинуло из сидения.
– Вот! – вскричала тётка, вонзив палец в высь. – Истину говорю!
Спорщики, отвернувшись друг от друга, ехали дальше молча, изредка поглядывая на попутчиков, словно желая возобновить беседу, но, передумав, отворачивались обратно, нервно мельтеша глазами.
Елисей спросил у водителя, скоро ли будут у монумента, и получил удручающий ответ, что до самого монумента маршрутка не идёт, а заворачивает раньше, на первом посту ГИБДД. Елисей, чувствуя, что снова всё против него, выругался страшно, но почти неслышно, и попросил высадить на повороте.
Он пошёл вдоль ленинградского шоссе пешком по пыльной обочине, повесив на плечо сумку с крыльями и тяжёлым чёрным кирпичом. Шёл долго, ему хотелось пить и есть, и ещё в голове вертелся жуткий газетный заголовок, тематика которого так живо обсуждалась в маршрутке. Елисей постарался припомнить, что было написано в газете. И, на удивление, вспомнил отчётливо и ясно. Было там написано вот что: «ОСТАНКИНСКАЯ ДЕРЬМОКАЧКА!»
Бывший центр телевидения и радиовещания вырабатывает до 30 тонн фекалий в час!!!
И фотография на первой полосе, запечатлевшая разрушенную башню, из центра которой бьёт в небо фонтан, очень похожий на нефтяной. Что всё это могло значить, Нистратов не знал, но чувствовал всей силой подсознания и включённой в процесс логикой, что события с башней переплетаются и с ним непосредственно, тем более что в словах тётки из маршрутного такси фигурировал (в который раз за эти дни) ангел.
Елисей теперь был абсолютно убеждён, что крылья, лежащие в его сумке – ангельские. Настоящие! Уже в тогда, дома, когда он увидел их впервые, смутная догадка об их истинном происхождении забрезжила в голове, теперь же он понял отчётливо: они натуральные, живые! Не какой-нибудь муляж или искусно созданное сумасшедшим таксидермистом произведение искусства, а нечто божественное, неподвластное пониманию человеческому.
Да ещё новости последних дней, где непременно кто-то видит ангелов.
Нистратов кивал сам себе – неспроста всё это!
В таких раздумьях он добрёл до стелы. Она, как и говорил Эль Хай, возвышалась на поросшем травой кургане и была воздвигнута в честь победы русского народа над фашизмом в ходе Великой Отечественной Войны. У подножия монумента располагалась гранитная плита с «вечным огнём» в центре, а на самой стеле выгравирована была непропорциональная пятиконечная звезда.
Из поросшего травой кургана, справа, торчала каменная гипертрофированная голова воина, и буквы, сплетающиеся в патриотический текст. Читать его Нистратов не стал.
Напротив, через дорогу, Елисей увидел милицейский пост и снующих возле него двух упитанных гибддешников с палочками. Они походили на внимательных и хищных медведей, охотящихся у берега реки на крупного лосося. Гибддешники о чём-то энергично переговаривались, ловили добычу и получали на лапу барыш.
Было ещё светло, и Елисей здраво рассудил, что следует дождаться сумерек, залезть на холм сзади, пробраться к каменному монументу и раскрыть тайну, воспользовавшись треугольным ключом. Справа от поста Елисей, к радости своей, обнаружил окошко «Макавто», в животе призывно заурчало, и он, дождавшись зелёного сигнала светофора, поспешил в американский котлетно-булочный храм.
Елисей заказал два гамбургера, чизбургер, картошку фри с сырным соусом, чай в пол – литровом пластмассовом стаканчике и пирожок с абрикосовым повидлом. Он сел за столик у окна и, жуя тонюсенькую котлету, зажатую между двух половинок мягкой булки, смотрел то на стелу, то на бороздящих ресторан работников. Работники состояли сплошь из молоденьких прыщавых девиц и таких же молоденьких и не менее прыщавых парней. Они, как клонированные адской машиной глобализации компоненты торгового организма, были одеты в одинаковые красные клетчатые рубашки и имели не выражающие эмоций лица, если не считать натянутых на них неискренних улыбок.
Работники постоянно перекрикивались друг с другом специфическими терминами, обозначающими названия блюд ресторана, и носили эти блюда туда-сюда. Елисей вдруг задумался, почему во всём мире «Макдоналдс» является дешёвой забегаловкой для больных ожирением бедняков, а у нас позиционируется как ресторан для всей семьи?
Объективного ответа на вопрос он не нашёл, а ещё глубже увязнув в дебрях своих рассуждений, озадачился другим, более насущным вопросом: почему в «Макдоналдсе», если это ресторан, не продают пиво? Не говоря уже о других, ещё более необходимых организму взрослого мужчины напитках.
Он доел всё, что заказал, почувствовал, как разбух живот, посидел ещё немного, вздыхая, и вышел на улицу, где, закурив, с интересом принялся наблюдать за маленькими шустрыми воробьями, стаями атакующими столики с остатками нездоровой пищи. Темнело. Но темнело медленно и лениво, будто солнцу не хотелось расставаться с пригретым лучами миром. Елисей перешёл дорогу, заметив, как двух толстых постовых блюстителей дорожного порядка сменил один худощавый, не успевший вскормить своё тело американскими яствами в заведении по соседству, а может, не наловчившийся собирать с автолюбителей дань на покупку этих яств.
Елисей прошёлся вдоль холма, погулял у подножия леса, дожидаясь сумерек погуще, и, когда летящие беспрерывным потоком машины все до одной включили фары, отважился залезть на курган.
Одолев высоту, Нистратов тенью подбежал к стеле. Широкое её основание полностью скрывало Елисея от проезжающих по шоссе авто и поста ГИБДД; он поставил сумку рядом и, чиркнув зажигалкой, осмотрел каменную поверхность, пытаясь найти отверстие, о котором говорил Эль Хай.
Искать пришлось недолго. Похожее на трещину, оно слабо подсвечивалось изнутри, будто вымазанное фосфором.
Елисей извлёк из кармана треугольный ключ, огляделся предусмотрительно и взволнованно, как вор при первой краже, вставил треугольник в трещину.
Он не успел вжать его до конца в серую шероховатую поверхность, как вдруг ощутил, что ключ мгновенно нагрелся, и стена втянула его сама, проглотив полностью, словно банкомат кредитную карту. Земля под ногами Елисея задрожала, и его обдало замогильным холодом. Прямо перед носом Нистратова бетонная стена беззвучно ушла вперёд, а затем вверх, и он увидел ступени, ведущие в глубину, где горел слабый зеленоватый свет.
Pulsuz fraqment bitdi.