Kitabı oxu: «Машинка», səhifə 6

– Зайдем на минутку поприветствовать звезду, – сказал он Лизе торжественным полушепотом.

Когда на стук его никто не ответил, он открыл дверь и заглянул внутрь. Затем сделал Лизе знак, чтобы она следовала за ним, и шагнул в уборную.

Войдя, Лиза увидела сидевшего на стуле обращенного к ним спиной мужчину в цирковом костюме, сосредоточенно массировавшего оголенную до колена ногу.

– Ты прямо, как глухарь на току, – обратился к нему Герман. – Не слышишь, как сзади подходят. Бери голыми руками и суй в мешок.

– Ааа! – досадливо отмахнулся хозяин уборной, в котором Лиза узнала Константина Марсова, того самого гимнаста, чей номер так восхитил ее в самом начале программы.

– Что-то случилось? – уже более серьезно поинтересовался Герман.

– Да вот, сука, опять икру потянул, да к тому же спину дернул, – не глядя на гостей, зло ответил гимнаст.

Герман виновато посмотрел на Лизу, словно извиняясь за своего приятеля, и поспешил ее представить.

– Познакомься, это Лиза.

Марсов, наконец, соизволил повернуться.

– Очень приятно. Константин, – буркнул он и снова обратился к ноге.

– Как это тебя угораздило?

– Как, как? Размялся плохо. Нинка, сука, опять скандал закатила – и вот опоздал! – снова взорвался негодованием гимнаст.

– Костя! – укоризненно произнес Герман.

– Прошу прощения. Просто день сегодня не день, а за-шквар. В пятницу мне на корпоративе выступать. Хорошие бабки обещали. А как теперь с такой спиной?

Марсов повернулся к окну и, уже не в силах сдерживаться, выругался, но только уже беззвучно.

Лиза почувствовала себя здесь лишней. Марсову сейчас было явно не до знакомств с новыми людьми. Было похоже, что, кроме ноги со спиной, его сейчас ничего больше не интересовало.

– Давай вот что: завтра отлежись, а послезавтра подъезжай, – между тем предложил ему Герман. – Поколдую над тобой. Авось полегчает.

– Хорошо бы, – тоскливо вздохнул Марсов.

– Хорошо и будет!

Марсов перестал массировать ногу.

– Гер, ты настоящий друг! – благодарно взглянул он на приятеля. – Если что, я…

– Знаю, знаю. Когда-нибудь приду истребовать должок.

В это время в дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, в уборную вошел парень, небольшого роста, щуплый, с прыщавым лицом. В руках у него была коробка.

– Константин Сергеич! – радостно воскликнул он, как заправский аниматор из дома отдыха, и тут же на распев, – Пааалучите достааавочку!

– Какую еще доставочку? – досадливо повернулся к нему Марсов, глядя на него, как на надоедливое насекомое. – От кого?

– От Андрея Васильевича. Просил вручить вам лично в руки. Из первой партии новой продукции! Как говорится, с пылу, с жару! – продолжал бодрым тоном посыльный.

Где-то с полминуты Марсов молча смотрел на него, так что тот почувствовал неловкость и начал переминаться с ноги на ногу. Затем лицо гимнаста приобрело вид грозовой тучи.

– Унеси отсюда это говно! – тихо сказал он. – Немедленно унеси.

Похоже, парень не ожидал такой реакции.

– Я, конечно, все понимаю, но я не стал бы использовать столь отрицательное определение для нашей продукции… Она сертифицирована и прошла все испытания, – начал было гонец, но тут же осекся под тяжелым взглядом гимнаста.

– Ты слышал, что я тебе сказал, – вдруг взорвался тот. – Передай своему директору, что я зубы нормальной пастой чищу, нормальной, а не этим вашим говном! Потому что зубы мне не только для еды нужны, я ими еще работаю!

– Но, Константин Сергеевич, вы лицо нашей фирмы! – робко возразил несчастный посыльный. – Рекламный ролик с вами по телевизору крутят… как вы, держа в зубах, крутите…

– Уйди, говорю! Я сейчас на нервяке и за себя не отвечаю! – почти заорал Марсов. – Сгинь!

Парень понял, что дальнейший разговор не только бесполезен, но, возможно, еще и чреват, и счел за благо больше не прекословить и уйти. У него, похоже, мелькнула мысль тихо оставить коробку в комнате, но под свирепым взглядом Марсова сделать это он не посмел. Открыл дверь и тихо вытек в коридор.

– Вот так приходится деньги зарабатывать! – сказал со вздохом Марсов. – Четыре месяца назад подписал с ними договор, и вот теперь они мне постоянно шлют эту свою продукцию, – последнее слово он произнес с издевкой. – А мне что ее, жопой есть!

– Костя! – снова одернул его Герман.

– Пардон! – зло извинился гимнаст и снова начал массировать икру.

Герман повернулся к Лизе и показал глазами на дверь: мол, уходим.

Когда они вышли, он посмотрел на часы.

– Боюсь, больше никуда уже не успеем, – виновато сказал он. – Только на свои места.

Ночью Лизе приснился сон, где она в цирке с Германом. Когда они уже сидят на своих местах, Герман вдруг говорит, что ему нужно сделать важный звонок, и уходит. Время идет, уже гаснет свет, а он все не возвращается. Звучит музыка, в темноте заплясали лучи прожекторов. Один из них захватывает гимнаста, который стоит на трапеции под самым куполом и улыбается публике. Лиза старается разглядеть его и неожиданно узнает в нем Германа. Ей кажется, что он тоже смотрит на нее.

Спустя несколько секунд, взяв в рот зубник, Герман опрокидывается назад и повисает на перекладине вниз головой. В следующее мгновение уже другой прожектор выхватывает из темноты другого артиста, сидящего на соседней трапеции. Это вольтижер. Он протягивает Герману короткий трос, который тот цепляет к своему зубнику.

Приглядевшись, Лиза узнает в вольтижере своего отца. Худощавый, поджарый, на расстоянии он почти не отличается от молодых напарников. Лиза хочет крикнуть ему, чтобы он немедленно прекратил это безумие, но ее словно парализовало, и она не может ни пошевелиться, ни сказать, ни крикнуть что-либо.

Между тем Герман начинает раскручивать отца в «мельнице». Вращение ускоряется, и Лизе становится жутко. Она не может понять, как ее отец, известный психиатр, совладелец частной клиники, а теперь еще и фармацевтического завода, мог вдруг стать цирковым гимнастом, работающим номер под куполом. Как это вообще возможно! И почему Герман ничего ей не сказал – что он еще и гимнаст и выступает вместе с ее отцом?

Лиза смотрит на все убыстряющуюся «мельницу», и ей безумно страшно за отца. Зрелище это становится невыносимым, она хочет зажмуриться, но в этот момент Герман отпускает зубник, и отец летит вниз, как оторвавшийся и все еще вращающийся пропеллер. Оцепенение Лизы моментально проходит, и она истошно кричит.

Лиза вздрогнула и рывком села в кровати. Сердце бешено колотилось, дышалось с трудом. В висках стучало так, словно по ним били молотками. Она взглянула на часы: еще только половина третьего. За окном начинало светать. Спросонья Лиза никак не могла сообразить, что это – явь или сон. Да, да, к счастью, всего лишь кошмарный сон. Но что могло его вызвать, стать триггером? Ничего подобного в снах Лизе раньше не являлось. И почему эта связка – Герман и отец? Ведь вчера из цирка она вернулась счастливая, радуясь впечатлениям от представления и вызванным им детским воспоминаниям. Герман был мил и обходителен, проводил ее и, как в прошлый раз, не стал напрашиваться на чай или кофе. Что, кстати, было немного обидно, если уж начистоту.

Заснуть снова Лиза так и не смогла и едва дождалась восьми часов, чтобы, не вызывая ненужных вопросов, позвонить родителям узнать, все ли у них в порядке.

Трубку взяла Варвара Алексеевна.

– Привет, мам!

– Привет, дочь!

– Как там у вас дела?

– А почему вдруг спрашиваешь? Раньше в такой час ты подобными вещами не интересовалась. Не с той ноги встала что ли, или сон плохой увидела?

– Да нет, просто проснулась: за окном тепло и солнечно. Дай, думаю, позвоню родокам. Просто так, без всякой причины. А «как дела?» всего лишь разгонная фраза.

– Одно слово – сценаристка! – с наигранным негодованием воскликнула Варвара Алексеевна.

Лиза представила, как мать всплеснула свободной рукой.

– А как поживает мой отец-фабрикант?

– Лучше всех и за столом. Где еще его такими завтраками накормят!

– То есть ничего нового и путь к сердцу мужчины проходит все там же?

– Оставь эту банальность! Это все про одноклеточных, которых, кроме как набить мамону, в жизни больше ничто не интересует. А твой отец все-таки не одноклеточное…

– Он двуклеточное, – ехидно вставила Лиза.

– Это так о родном отце! Да еще психиатре! Ну ты и язва!

– Сами виноваты: такую вырастили. Короче, поздравляю вас с теплым солнечным днем, целую и желаю удачи, – Лиза собралась нажать отбой, но Варвара Алексеевна успела традиционно поинтересоваться:

– Когда заедешь?

– Думаю, в конце недели. Пару дней надо поработать, ни на что не отвлекаясь.

– Над новым сценарием?

– Над ним самым.

– Ну ладно, приедешь – расскажешь.

– Обязательно. Целую. И отца от меня поцелуй.

Разговор с матерью привел Лизу в чувство. Ей сразу стало легче, и она уже могла обращать внимание на деликатно заглядывавшее в окно солнышко, на дрожащие от легкого ветерка листочки тополя, дотянувшегося до ее этажа, а также плывущие по пронзительно синему небу облачка, безобидные и приветливые, как те самые белогривые лошадки из старого мультфильма. По крайней мере, так ей казалось.

Окончательно стряхнув с себя ночные переживания, Лиза с аппетитом позавтракала, сварив себе старую добрую и до сих пор не надоевшую овсянку. Аромат кофе из обожаемой кофеварки казался особо насыщенным. Добавив в чашку чуть-чуть корицы и водрузив ноги на соседний стул, Лиза с чувством выкушала приготовленный напиток, внимательно прислушиваясь к новым оттенкам вкуса.

Покончив с завтраком, она отправилась к станку – рабочему столу с лэптопом, подогнанным щедрым однокашником. Проходя мимо шкафа, на котором покоилась антикварная машинка, Лиза слегка дотронулась до нее, словно здороваясь, и посмотрела долгим взглядом, мысленно прося помочь с плодотворными идеями. Она поймала себя на мысли, что уже начала верить в то, что машинка ее вштыривает.

И машинка действительно не подкачала. Когда Лиза оторвалась от компьютера, была уже середина дня. Она снова подивилась, что совершенно не заметила времени. Мысли приходили одна за другой, сцепляясь, как вагоны поезда, быстро катившегося от одной станции к следующей. Писала взахлеб, не ощущая усталости. Будто допинг какой приняла.

Откинувшись на спинку кресла, она просмотрела написанное.

Марк уже успел влюбить в себя Стеллу и стать своим человеком в доме Сибирцевых. Наивная, живущая одной музыкой Стелла была на седьмом небе от счастья: неужели, действительно, так бывает, когда все вокруг – ну абсолютно все-все – хорошо? У нее появился красавец-парень, такие только в кино бывают. Она только что победила на конкурсе пианистов в Петербурге, и ее пригласили на международный конкурс в Пекине. Она парит в мечтах и ничего вокруг себя не замечает. В том числе и участившихся вопросов Марка о ее отце, о том, как тот заработал и приумножил свое состояние, которое после его смерти целиком перешло под контроль матери. Стеллу это ничуть не беспокоило. Она любила мать и была уверена, что та всегда сделает так, как надо и как лучше для нее и для дочери.

Точно также она не замечала и тех взглядов, что Марк нет-нет да бросал на Лорину Павловну, а также легкой улыбки, которой мать на них отвечала. В глазах Марка было ироничное почтение, в глазах Лорины Павловны – насмешливый интерес, за которым, впрочем, могло скрываться что-то еще.

Лиза решила, что на сегодня хватит и, сладко потянувшись, поднялась из-за стола. В этот момент раздался звонок в дверь. Кто бы это мог быть? Лиза никого не ждала.

Посмотрев в глазок, она увидела Лиду. Странно: собираясь прийти, та обычно сначала звонила. Хотя бы для того, чтобы узнать, дома подруга или нет, и если да, то в настроении ли пообщаться.

Лиза открыла дверь и не успела ничего сказать, как со словами «Это полный пиздец!» Лида пробежала мимо нее в гостиную и рухнула на диван.

Не понимая, что происходит, Лиза поспешила к подруге. Она молча села рядом в ожидании, что та сама все расскажет, но Лида просто смотрела перед собой невидящим взглядом и молчала.

Наконец, Лиза не выдержала.

– Что случилось? – осторожно спросила она подругу.

Лида подняла на нее глаза, полные слез.

– Это полный пиздец! – с отчаянием повторила она фразу, с которой, как со знаменем, ворвалась в квартиру. – Ты понимаешь – просто полный!

– Я все понимаю, – успокаивающим тоном сказала Лиза. – Но пойму еще лучше, если ты дашь мне хоть какие-то подробности.

– Мне надо срочно в вендиспансер, – объявила Лида, из последних сил стараясь не разрыдаться.

– Зачем?

Лиза тут же поняла глупость своего вопроса: если находящийся на грани нервного срыва человек собрался в подобное учреждение, значит на то у него есть веские причины.

– То есть я хотела спросить, когда тебе туда надо? – поправилась она.

– Прямо сейчас.

– А почему ты решила, что тебе туда надо?

На это Лида не ответила и лишь молча смотрела на Лизу взглядом, полным отчаяния.

– Это что, «могучий осветитель»?

– А ты откуда знаешь? – искренне удивилась бедовая подруга, так что у нее даже перестали идти слезы.

– Ты мне сама по телефону сказала.

– Когда?

– На следующий день после «показательного выступления» на свадьбе. Прямо-таки Шукшин «А по утру они проснулись».

– Мне сегодня Ленка Ковылина сказала, что недавно этот козел двух мосфильмовских заразил. Одну из них она знает. Реквизитором работает.

– А чем наградил?

– Чем, чем! Трихомониазом.

– И что, тебя тоже?

– Не знаю. Потому и хочу провериться. А одной страшно. Хочу, чтобы ты со мной пошла. Для поддержки.

– А кто он вообще, козел твой?

– Бригадир осветителей на «Мосфильме».

– Это отсюда «могучий осветитель»? Он что, и вправду могучий?

– Как Атлант. Ты же знаешь, у них работа тяжелая – свет таскать. А он, помимо всего, и сам не маленький.

– А как ты с ним вообще связалась?

– Не спрашивай, потому что не знаю! В конце вечера как в дыму была. Это он меня к себе увез. Слабостью моей воспользовался, кобелина!

– Изнасиловал тебя?

– Нет, думаю, уговорил.

– Думаю! – возмущенно передразнила Лиза, однако, глядя на Лиду, тут же «вошла в берега». – Послушай, пока результатов нет, не стоит так убиваться. Может, вообще твоя Ленка что-то напутала.

– Тут другое. Я сегодня такого мужика встретила! Он к нам на студию пришел и вроде как мной заинтересовался. А тут здрасьте-пожалуйста – трихомониаз! Я ведь не то чтобы сразу в койку… Хотелось бы серьезных отношений…

У Лиды снова полились крупные, как горох, слезы. Лиза даже удивилась: она никогда не думала, что слезы могут быть такой величины.

– Что, настолько хорош?

– По-моему, я в него влюбилась. С первого взгляда.

– А кто он?

– Сценарист, – взрыднула Лида. – Принес на просмотр сценарий.

– Ну, значит, еще придет, – успокоила Лиза.

– А если у меня трихомониаз?

– Не унывай раньше времени. Давай я тебе чаю сделаю с мятой, и ты немного успокоишься. А сама пока соберусь. Идти-то знаешь куда?

– Знаю, – в голосе Лиды звучала обида на ставшую сразу вдруг такой нелегкой жизнь.

В частном медцентре неподалеку от Лизиного дома все прошло очень быстро, но при этом Лиде сказали, что результаты будут готовы только через два дня.

– За эти два дня я умру от неизвестности! – выйдя из кабинета, с трагическим выдохом сказала Лида сидевшей на стуле у двери Лизе. В глазах у нее было отчаяние.

– Что случилось, то случилось, и этого не исправить, сказал один палач, узнав о невиновности того, кому он отрубил голову, – философски изрекла Лиза. – У неизвестности тоже есть сильная сторона, а именно заключенная в ней вероятность положительного исхода. Иначе говоря – надежда, – она ободряюще посмотрела на подругу.

– Очень смешно! – Лида обиженно отвернулась.

– Вместо того, чтобы накручивать себя, займись сценарием, который тебе принес твой прекрасный принц, и тяни как можно дольше. Выиграешь время, а там и анализы подойдут. Сейчас он от тебя никуда не денется. А если все обойдется, тогда уж жми на газ.

– Ты думаешь? – в глазах Лиды сверкнул проблеск надежды.

– Думаю, – энергично тряхнула головой Лиза.

Происходившее с подругой – ее реакция на явившегося ей принца-сценариста – было для нее довольно неожиданным. За все время, что они были знакомы, Лиза ни разу не видела, чтобы Лиду так разбирало на романтической почве. После университета она пошла в школу преподавать русский и литературу, и у нее случилась любовь с одним развеселым киношником – художником-декоратором со студии Горького, – которая длилась почти год и закончилась уходом декоратора к какой-то смазливенькой практикантке. Это был даже не уход, а элементарно неконтролируемое проявление блудливости – именно так определила Лида роковой поступок бойфренда, свидетелем которого стала по чистой случайности. Немного погоревав, она сказала себе, что все, что ни делается, – к лучшему, и стала жить дальше.

Впрочем, благодаря этому своему декоратору она, собственно, и оказалась в «Киновари». «С паршивой овцы хоть шерсти клок», – говорила она потом, оглядываясь на этот отрезок своего прожитого. Хотя в действительности «клок» оказался не таким уж клоком – скорее целым руном, поскольку, придя на студию, Лида тут же почувствовала, что попала в родную стихию, и, уйдя в нее с головой, доросла там до одного из ведущих редакторов.

Но вот с мужчинами у нее как-то не задавалось. Искавшие ее расположения постоянно ей чем-то не нравились, а тем, к кому тянулось сердце, чем-то не подходила уже она. Хотя внешне Лида была весьма симпатична – все при ней, и лицо, и фигура. Характер тоже вполне удался: добродушная, компанейская, остроумная и просто умная. О последнем, впрочем, даже не стоило и говорить: глупых редакторов на студиях не держат.

К затянувшемуся поиску настоящего спутника жизни Лида относилась философски – спокойно, без излишнего драматизма. Но сейчас случилось что-то. Вернее появился кто-то из ряда вон. По крайней мере, так она чувствовала, и потому оплошность на свадьбе представлялась особенно обидной.

– Расслабься, – снова ободрила Лиду Лиза. – Даже в худшем случае пропьешь пару недель таблетки, и все наладится.

– А ты откуда знаешь? У тебя что, было?

– Не было. Но как редактор ты должна знать, что нос свой сценаристам приходится совать много куда. А у тебя теперь собственный опыт.

– В смысле? – округлила глаза Лида.

– В смысле, что не век же тебе в редакторах сидеть. Может, наконец, потянет на творчество, и сама писать начнешь. Вот и пригодится.

Лида изумленно уставилась на Лизу.

– Это что, типа «будете у нас на Колыме – милости просим»? – с обидой в голосе фыркнула она.

– Это – как сама решишь! В общем, хватит слез и соплей. Завтра суббота, на работу не идти. Поедем ко мне, попьем чего-нибудь и потрещим. У меня же и переночуешь. А потом с чистой головой – обратно в жизнь.

Лида благодарно взглянула на Лизу. Было видно, что ей немного полегчало, и она первой встала со стула.

Когда они подошли к переходу, светофор для пешеходов переключился на красный, дав дорогу скопившимся машинам. Когда те резво приняли с места, в общем потоке Лиза заметила большой старый мерседес темно-вишневого цвета, за рулем которого, ей показалось, сидел не кто иной, как ее знакомый антиквар, Теодор Карлович. Но поскольку машина проехала быстро, уверена полностью она в очередной раз не была. Она проводила винтажное авто взглядом, посмотрев ему вслед.

– Кто-то из знакомых? – заметив ее интерес к мерседесу, спросила Лида.

– Не знаю, может, опять показалось, – пожала плечами Лиза.

– А кто хоть?

– Да все этот антиквар странный.

– У которого машинку купила?

– Ну да. Постоянно мерещится. До сих пор не могу понять, как он мне ее всучил. Не иначе как загипнотизировал. Очнулась за столом, смотрю – стоит передо мной.

– Ох, Лизка, какие-то мы с тобой не такие, как все, – вздохнула Лида. – Каждая по-своему.

– Смахивает на тост.

– А у тебя, кстати, есть что выпить, чтобы зря не пропадал?

– Что – не пропадал?

– Тост! За излечение, которого требует не только тело, но и душа!

Про себя Лиза отметила, что Лиду, вроде бы, стало отпускать и та начала походить на себя прежнюю.

– Может, на всякий случай зайдем в магазин? – между тем предложила Лида.

– Обойдемся домашними запасами, а то я тебя знаю, – отрезала Лиза.

– Ох, чувствую, до конца жизни будешь мне припоминать.

– Только ближайший месяц, – голос Лизы звучал бесстрастно. – Чтоб лучше зашло.

– Бессердечная!

– Какая есть.

В это время светофор переключился на зеленый, и вместе с остальными пешеходами подруги пошагали на другую сторону Ленинского проспекта.

Когда они достигли «противоположного берега», у Лизы в рюкзаке зазвонил мобильник. Это был диспетчер техцентра, куда Лиза отдала свою «Весту». Сказал, что машина готова и ее можно забрать.

– Прямо сейчас? – радостно спросила Лиза.

– Прямо, – кратко подтвердил диспетчер голосом человека, которому до смерти надоело постоянно сообщать одно и то же.

– А чуть попозже можно?

– Можно.

– Буду в пределах часа.

– Можно и попозже. Мы через три закрываемся, – все тем же угрюмым тоном проявил неожиданную любезность диспетчер.

– Спасибо! Похоже, у вас сегодня все можно, – поблагодарила Лиза и, сунув телефон в сумку, радостно взглянула на Лиду.

– Ну хоть кому-то сегодня хорошо, – мрачно проворчала та.

– Хватит ныть, – снова приняла строгий вид Лиза. – Вот ключи. Еда в холодильнике. Холодильник где, знаешь. Только пить без меня не смей.

– Слушаюсь и повинуюсь! – сказала Лида, с тяжелым вздохом беря у Лизы ключи. – Смотри не задерживайся. А то одна я долго не выдержу.

– Постараюсь, – пообещала Лиза и, чертыхнувшись, снова полезла в рюкзак за телефоном, чтобы вызвать такси.

– Давай иди! – сказала она продолжавшей стоять на месте Лиде. – Пока я буду ездить, приготовь что-нибудь к ужину.

Лида молча повернулась и направилась в сторону Лизиного дома. Лиза стала набирать «Яндекс-go».

Выдача машины прошла быстро. Когда Лиза подписала все полагающиеся бумаги и заплатила пять тысяч за не покрытые страховкой мелочи, механик уже выкатил ее «Весту», которая выглядела по-заводски ново и напоминала нарядную выпускницу школы, ступившую в актовый зал, где вот-вот начнется последний в ее жизни школьный вечер. При взгляде на заднее крыло даже мысли не возникало, что совсем недавно оно подверглось постороннему механическому воздействию.

Из-за охватившей ее радости Лиза даже не спросила, какое ей поставили крыло: новое или выправленное старое. Она читала про лукавство страховщиков и авторемонтников и при получении машины собиралась не забыть про это, но забыла.

Поблагодарив механика и сев за руль, Лиза ощутила приятное единение со своей любимицей, которая, кроме того, была еще частью ее имиджа – наглядным проявлением самобытности на фоне общей приверженности ее окружения к иномаркам.

Техцентр располагался в конце Профсоюзной улицы, и до своего дома Лиза доехала довольно быстро. Но когда, запарковав машину, она бросила на нее прощальный взгляд, то увидела, что левое переднее колесо наполовину спущено.

– Этого только не хватало!

Лиза присела у колеса, чтобы понять причину его приспущенности, и обнаружила впившуюся в протектор острую железку, похожую на большой шип. Просто какой-то злой рок преследует ее с «Вестой»!

Лиза беспомощно оглянулась по сторонам, подсознательно ища глазами кого-нибудь, кого можно было бы попросить помочь с заменой колеса. Запаска слава богу имелась, но сама Лиза еще никогда к ней не прикасалась. Она знала, что для съема и установки колес используются домкрат и колесный ключ, но знание это было сугубо теоретическим.

– Черт, черт, черт! – Лиза сделала несколько глубоких вдохов и решила, что лучше сегодня ничего больше не предпринимать, оставить все как есть до завтра, а то, неровен час, еще что-нибудь приключится. Хоть завтра и суббота, но автосервисы работают, в том числе выездные.

Поднимаясь на свой этаж, Лиза пыталась понять, что больше ее сейчас расстроило: само спущенное колесо или опять выглянувшая из-за него какая-то мистика, уже не раз являвшаяся за последние дни. Она снова перебрала в памяти события, подпадавшие под эту рубрику: непонятный заход в антикварный магазин, более чем странная покупка машинки, неизвестно кем напечатанный текст, ожившая клавиша, а теперь еще – этот прокол.

Когда она вошла в квартиру, Лида уже вовсю хозяйничала на кухне. На плите аппетитно шипели две свиные отбивные, сдобренные специями, найденными в кухонных шкафах, с разделочного стола неслись ароматы свеженарезанного салата. На столе обеденном с надменным видом возвышалась еще не откупоренная бутылка «Киндзмараули», по обе стороны которой, на некотором удалении, как почетный караул, замерли два хрустальных бокала из набора винной посуды, доставшегося Лизе от бабушки.

– Пока ты ездила, я прочла твою заявку, – не поворачиваясь от стола, как бы походя, сообщила Лида.

– Шарила по квартире, как домушник-форточник! – с иронией прокомментировала Лиза.

– Рассчитывала выступить в роли медвежатника, но сейфа так и не нашла.

– Плохо искала!

– Возможно. Но дело не в этом, а в том, что заявка мне твоя понравилась. Случайно не Мопассан вдохновлял?

Лиза оторопело уставилась на Лиду.

– Это что, настолько явно, или мы уже, как сестры-близнецы, способны думать одно и то же?

– Скорее второе. Единственно историю гибели отца Стеллы я был дала несколько подробней и вместо того, чтобы сбрасывать его со скалы черт знает где, просто бы отравила.

– В смысле?

– В смысле способа убийства. Смотрела как-то документальный фильм с Хичкоком, где тот рассказывал, как они с соавторами, перебрав все способы убийства, пришли к выводу, что яд лучше всего, поскольку предполагает доверие жертвы к убийце, который должен принадлежать к ближнему кругу, – Лида повернулась к Лизе, явно испытывая удовольствие от своего предложения. Было похоже, что она уже позабыла о делах своих скорбных и всецело погрузилась в придуманную Лизой историю.

– Так считаешь? – рассеянно произнесла Лиза, которую немного кольнуло замечание подруги-редактора.

– Когда человек срывается со скалы, то, даже если это всего лишь несчастный случай, подозрение падает на тех, кто был рядом, и это сразу ограничивает круг вероятных убийц, хотя, конечно, и здесь можно много чего накрутить. А отравление не так очевидно и в глаза сразу не бросается. Это только в кино падают, схватившись за горло, после того, как чего-то хлебнут или получат отравленную стрелу, а в жизни – постепенное угасание. Следов меньше, а вариантов для интриги – больше.

– Я подумаю. Но только у меня уже две серии написаны, а погибший миллионер появляется лишь в воспоминаниях, да и то мельком.

– Подумай, подумай! Дурного не посоветую. Уж сколько сценариев через свои руки пропустила, со сколькими сценаристами пересобачилась! – Лида театрально вздохнула. – А мысли о гибели отца и мужа вполне могут продолжать преследовать Стеллу и ее мать. Ведь их и дальше может точить червь сомнение, что коварное убийство так и не было раскрыто и настоящий убийца разгуливает на свободе. Это, кстати, еще и дополнительное экранное время и еще одна сюжетная линия.

Лиза внимательно слушала Лиду. Когда та закончила свой разбор, она с нарочитой серьезностью взглянула на подругу:

– Учитывая твои познания в ядах и нездоровый к ним интерес, буду теперь с тобой осторожнее.

– И это правильно! – в тон ей согласилась Лида. – А теперь давай-ка за стол. А то уже все готово и, как говорится, водка стынет.

Усаживаясь за стол, Лиза вспомнила про спущенную шину.

– Не успела машину из ремонта забрать, как новая засада: колесо прокололось. Такое впечатление, что все это неспроста…

– Что – все? – не поняла Лида.

– То, что в последнее время со мной происходит, – Лиза уже в который раз перечислила ставшую казаться мистикой череду событий. – А до этого еще – болезнь Щегольского, компьютер с накопителем, исчезновение сценария… Надеюсь хоть, не навсегда. Студнев этот, который как чертик из табакерки… Я, кстати, про него спрашивала: все говорят, что только слышали, но не видели.

– Но тебе-то он самолично явился. И сценарий конкретно заказал.

Лида со смачным чпоком извлекла штопором пробку и разлила вино.

– Все равно мутный какой-то. Хотя ничего не скажу, в общении приятный, – Лиза механически взяла свой бокал и так же механически пригубила из него.

– Ну, будем здоровы! – провозгласила Лида. – Сейчас это как-то особенно актуально.

Она отсалютовала бокалом и, сделав глоток, взяла с плиты сковороду с отбивными. Разложив их по тарелкам, пододвинула Лизе салатницу.

– А Герман твой, который в тебя въехал?

– К общему списку не относится. С ним все по-другому.

– Отчего такая уверенность?

– Просто чувствую.

– Влюбилась, значит, – констатировала Лида, уставясь на Лизу ироническим взглядом. – Когда покажешь?

На следующий день, за завтраком, подруги решили отправиться в Третьяковку, где открылась выставка современной графики. Лиза увидела анонс в инете, куда на всякий случай заглянула после утреннего просмотра электронной почты. Сама она не особо горела желанием идти на эту выставку и выступила с этим предложением только из-за Лиды, чтобы та, чего доброго, снова не нырнула в море переживаний по поводу своего полового здоровья.

Но Лида уже немного успокоилась. Как следует выспавшись, она взирала на мир уже не так мрачно, как накануне: вчерашнюю черно-белую картину жизни потихоньку стали заполнять другие краски. Именно этот процесс Лиза и стремилась поддержать в подруге.

Хотя в походе в Третьяковку у нее был и свой интерес: в очередной раз причаститься к горячо любимому Врубелю, творчество которого считала идеалом живописи.

Кроме этого, Лизе еще хотелось попробовать привести к нему своих героев, Марка и Стеллу. И именно в зал Врубеля, к его «Принцессе Грезе» – олицетворению возвышенного стремления к любви и совершенной красоте, созерцать которую можно только ценой жизни. Естественно, это будет очередной циничный ход Марка, который с учетом романтической натуры Стеллы захочет признаться ей в любви на фоне этой аллегории в расчете на особый эффект.

Всякий раз заходя в зал Врубеля и видя его «Принцессу Грезу», Лиза словно оказывалась в волшебной сказке. Она не знала, почему это происходило и почему из всех картин Третьяковки именно полотна Врубеля оказывали на нее такое воздействие. В чем секрет, она понять не могла: в тематике, палитре, манере письма или в личности художника? Ответа не было. Было лишь таинственное притяжение, своего рода морок, который всякий раз охватывал Лизу при приближении к картинам живописца.

Все началось с самого первого посещения Третьяковки, когда ее сюда привели родители, решившие, что пора начать приобщать дочь к шедеврам отечественной живописи. Лиза долго не могла отойти от врубелевской «Сирени», которая показалась ей точно такой же, какая была у них на даче, когда ее ставили в вазе на обеденном столе. На картине ей было все знакомо, словно та была написана только что закончившимся летом, прожитым в любимом Долгушине.