– Ребята, вы умеете водить машину?
– Да, – ответили мы. – А в чем дело?
– Да дело в том, что мне нужны водители на лесовоз для работы на этом маршруте. – он показал карту.
– Так это же в Чехии. – обрадовались чехи. – Мы согласны.
– Да, в Чехии, но, видите ли… – человек в униформе замялся. – Дело в том, что мне нужны канадцы. Граждане Канады.
– Я канадец. – Я выступил вперед. – Гражданин Канады.
– Замечательно! Я вас беру! – обрадовался человек в униформе. – Готов немедленно подписать с вами контракт.
– Правда я никогда не водил лесовоза. У меня и прав специальных нет. Я вожу только легковые.
– Не имеет значения. Главное, что вы канадец!
– ???
– Уверяю вас.
– Но почему вам нужны именно канадцы? Для работы в Чехии?
– Как же. Ведь я сам канадец. – Произнес он с гордостью. – Кроме того, речь идет о лесовозах!
Против таких стальных аргументов, как вы понимаете, не возражают. Контракт с ним, правда, я не подписал, но, как говорил один из героев де Сада, стоит ли сетовать!
Никак не могу избавиться от некоторых поистине пагубных и опасных привычек – почти что маний. Бывает, напившись, я выхожу на улицу, где изображаю маньяка, наводя страх на женщин и детей. Но особенно беспокоит меня страсть к опасным авантюрам, балансирующим где-то на грани добра и зла. Так однажды я пригласил своих друзей к совершенно чужим людям как к своим новым знакомым. Квартиру я открыл отмычкой из имеющегося у меня набора (наподобие того, которым в свое время пользовался Шерлок Холмс), предварительно убедившись, что хозяев нет дома (каким способом, здесь я сообщать не стану, дабы не разглашать мой фирменный метод). Итак, захожу с друзьями в чужую квартиру – естественно, пустую. Откуда у меня ключ – этот вопрос у них как-то не возникает. Я объявляю, что хозяева будут с минуты на минуту, и отправляюсь за водкой. Минут через пятнадцать звонит мой друг и взволнованно сообщает, что пришел хозяин квартиры, он очень перепуган, позвал соседей и звонит в полицию. Тут я тоже вдруг не на шутку разволновался, запаниковал и, запинаясь, ответил:
– Ну вы уж там сами договоритесь как-нибудь…
Не знаю, чем там все закончилось. Давно не общался с друзьями.
У одного моего знакомого дома странная стена – она сплошь занавешена портьерой. Я раз заглянул за покрывало, а там… прозрачное стекло! Представьте: стеклянная стена между двумя квартирами. И врезанная в эту стену такая же стеклянная дверь на висячем замке. Я выяснил, что вход в смежную квартиру из другого, соседнего подъезда. И что же? Повинуясь стихии темных инстинктов опять пускаю в ход свою отмычку. Замок легко поддается, и вот уже я в смежной квартире за стеклянной стеной. Кругом романтика запустения – засохшая украшенная новогодняя елка под потолок (а на дворе середина лета), добротная мебель, покрытая толстым слоем пыли и, местами, паутиной. Не нужно быть оракулом, чтобы понять, что квартиру не посещали как минимум полгода. И вдруг – сирена. Сигнализация! И буквально через минуту щелкает входной замок. Я опрометью бросаюсь обратно, в квартиру знакомого, запираю стеклянную дверь, замок повесить, конечно, не успеваю, задергиваю портьеру, подглядываю в щелочку и вижу, как в соседнюю квартиру вламываются два здоровенных возбужденных амбала, что-то орут, заглядывают в шкафы, под диваны. Потом один замечает стеклянную дверь и показывает второму пальцем. Шестым чувством понимаю, что мне хана, не прощаясь, вылетаю из квартиры, из дома и бегу, куда глаза глядят. Судьба моего знакомого до сих пор мне не известна… Даже я, не верящий ни в судьбу, ни в воздаяние за грехи, испытываю порой угрызения совести и потребность в раскаянии за подобные выходки.
В моей памяти не столь явственно отпечатались сами посещения футуристического клуба «Желчь», нежели обстоятельства, при которых я узнал о его существовании. Дело было в совершенно безликом дворе безликого района, сплошь застроенного однотипными серыми хрущевками. Я то ли направлялся к кому-то из своих знакомых, то ли вновь внутренний бес толкал меня очередной раз побаловаться моими отмычками, или же подкараулить в подъезде гимназистку и снять перед ней штаны, или еще на какую маргинальную авантюру. Вдруг на двери парадной вижу красочное объявление: «Футуристический клуб ЖЕЛЧЬ приглашает всех любителей авангарда и вообще всех на свои собрания. Собрания проходят по пятницам по адресу…». Дальше объявление обрывалось. Тут я чувствую, что кто-то дышит мне в спину. Оборачиваюсь и вижу – алкаш. Забулдыга. С утра еле на ногах стоит и воняет перегаром. «Адрес там» – говорит он мне и показывает на прозрачную кубическую тумбу в центре двора, в которую вписана пирамида из неизвестного материала. Подхожу ближе, приглядываюсь. Действительно, на одной грани пирамиды написан адрес, на второй – телефон, на третьей начертано имя председателя, на четвертой изображен абстрактный знак, очевидно, герб клуба.
А это – совершенно особый опыт. Сидел я как-то на засранной голубями скамейке на бульваре в жилом районе Даммама среди однотипных аккуратных светло-серых четырехэтажек. От жары меня быстро разморило, и я уже было задремал, как вдруг был разбужен внезапным видением – искрометным танцем двух остро заточенных блестящих кривых арабских сабель прямо передо мной. Сабли быстро кружились, подпрыгивали, ударялись друг о друга, высекая искры, и вдруг рассыпались в сверкающую пыль, из которой выступил худощавый старик с длинной седой бородой, облаченный в черное, назвал себя по-английски King of the East – Королем Востока – и предложил мне пройти с ним через Баввабат Аль-Хакика – Врата Истины, – чтобы сделаться Новым Пророком. Подробности нашей беседы на английском языке, которую старик перемежал вязью звучных арабских слов и выражений, я не помню. Но я, разморенный жарой, как-то легко поддался, и мы действительно достигли с ним конца бульвара, где прошли через какие-то ворота. Однако пророком я, похоже, так и не стал.
Стал (на некоторое время) проверяющим шахт. Собственно, в этом деле я не слишком разбирался, ездил по горняцким городкам, посещал управления шахт, подписывал (почти не глядя) различные документы. Прибыл я так в очередную дыру, подмахнул пачку документов, отобедал, чем бог послал, и собрался уже в обратный путь, как вдруг дотошная администраторша смерила меня взглядом и говорит:
– Так вы что же на шахту не поедете?
– А имеет ли смысл? – хотел отбояриться я с непринужденной улыбкой.
– Положено. – ответила та чуть ли не презрительно и подвела меня к стенду, где хранились каски и сомнительная обувь – одноразовые белые кроссовки из мягкого пластика для посещения шахт. Я выбрал каску с тремя фонарями – одним центральным (самым ярким) и двумя боковыми.
– До шахты 30 километров, через полчаса на площади будет ждать алюминиевый автобус. Не перепутайте – алюминиевый!
Добраться до площади от управления оказалось не так-то просто, несмотря на то, что эти два объекта разделяло всего несколько десятков метров. Дело в том, что к площади от управления вела узкая улочка, вся в рытвинах и ямах, заполненных вязкой глиной. Я надел любезно предоставленные мне пластиковые кроссовки, но все время скользил по глине. Пару раз упал и измазался как свинья. Приводить себя в порядок было негде, да уже и некогда, и я махнул рукой, подумав, что там, куда я еду, опрятность не вполне уместна. Выхожу на площадь. Там в большом количестве толпятся одетые подобно мне шахтеры и шахтерки, стоят, собравшись в кучки, громко разговаривают. Кто-то сидит прямо на глиняных кучах и хрипло смеется. Я прошелся по площади, загляделся на местную достопримечательность – чугунный памятник шахтеру с отбойным молотком – и не заметил, как на площади появилось пять автобусов. Один уже отъезжал, заполненный до отказа. Я бросился к нему с криком «подождите!». Водитель остановился, впустил меня, ворча и матерясь, тут же закрыл дверь и газанул. Я отдышался и спросил, долго ли ехать до шахты.
– Какая шахта?! – рассвирепел водитель, а мужики в касках хрипло загоготали. – Мы едем в обратную сторону. На шахту – АЛЮМИНИЕВЫЙ автобус. Знать пора! Но можешь не торопиться, парень. Он все равно уже ушел. Следующий – только завтра.
Новый взрыв грубого смеха завершил этот фарс. Материалы, как и информация, в наше время действительно значат больше, чем когда-либо раньше (если вообще что-либо имеет значение в этом мире), но в этой конкретной ситуации фактор материала оказался просто ключевым. Теперь перед посадкой в транспортное средство я, прежде всего, интересуюсь материалом, из которого оно сделано.
Давно в нездоровых умах группы акционистов, с которыми я почему-то имел тогда дело, созрел план отправки праха Маяковского в космос. Мой полет еще не вырисовывался даже в самых смелых фантазиях. Они пытались заинтересовать и мобилизовать под этот странный проект Роскосмос, но чуть было не огребли на этом скользком пути больших неприятностей. Тогда на «гаражном» производстве была заказана, спроектирована и сделана малая ракета, теоретически способная развить первую космическую скорость. Заправив немыслимым вонючим топливом, ее погрузили вместе со стартовым столом на низкорамный трал и, накрыв плотным брезентовым покрывалом, ночью окольными путями, избегая полиции, вывезли за город, на заброшенное бывшее совхозное поле. С помощью автокрана и нанятых рабочих быстро установили и приготовили к запуску. В момент начала акции был торжественно вынесен якобы содержащий прах Маяковского черный куб, на гранях которого горизонтально, вертикально и диагонально было начертано «Владимир Маяковский». Куб поместили в камере в вершине ракеты. Дальше все пошло нештатно. После нескольких осечек с зажиганием ракета вспыхнула, разбрызгивая вокруг себя снопы горящего топлива. Двух участников акции накрыло огнем. Их тушили и потом пришлось серьезно лечить от ожогов. Наши смехотворные потуги погасить пламя подручными средствами оказались безуспешными. Кто-то, очевидно, увидел это все с близлежащего шоссе и вызвал пожарных, которые профессионально завершили сорвавшуюся акцию. Затем было следствие, вызовы в полицию и прочее, о чем здесь не хотелось бы повествовать. Как бы там ни было, прах Маяковского от земли не оторвался в отличие от него самого, давно уже шагающего по звездам…
Я неплохо знаком с топографией Обводного канала в Санкт-Петербурге. По крайней мере, я так считал до тех пор, пока не стал участником двух удивительных событий. Оказалось, что в одном месте к каналу ортогонально подходит другой узкий канал. Вернее, совсем даже не канал, а прямая узкая улица, постоянно залитая водой настолько, что по ней равно можно проехать на вездеходе с высокими мостами и проплыть на плоскодонной лодке. Что мы и сделали с моим приятелем Максимовым. Максимов всегда был домоседом, страсти к путешествиям я за ним не наблюдал. А тут вдруг посреди лета его потянуло на воду. Короче, проплыли мы с ним на надувной лодке с мотором по этой улице (названия не помню – улица имени кого-то) до Обводного. Улица, как выяснилось, в Обводный не «впадает», слепо заканчиваясь за несколько десятков метров от него. Лодку пришлось перетаскивать. Благо, спуск к Обводному в этом месте оказался удобным, а вода прозрачной – совершенно противоестественно для обычно загаженного Обводного канала. Тут я обнаружил, что забыл документы. Максимов обещал дождаться меня, и я пошёл пешком в обратном направлении по параллельной «сухой» улице. Неожиданно мне позвонили из лодочного клуба и попросили срочно прийти. Туда нагрянула пожарная инспекция, начался кипеш и все такое… Лодочный клуб находился на той же «мокрой» улице, по которой мы только что плыли с Максимовым. Но мне прежде нужно было съездить за документами, так что в клубе я появился только часа через полтора. Мне еще повезло, что меня подобрал благотворительный автобус, развозящий бомжей по ночлежкам (я даже и не подозревал о существовании такого в Петербурге). Мало того, что подобрали, довезли почти до дома (мне стало неловко – ведь я не бомж – и я попросил выпустить меня), так еще и дали двести рублей, отказаться от которых было совершенно невозможно. Вечерело, когда я, входя в лодочный клуб, еще с улицы почувствовал царящее там общее возбуждение. Оказалось, что пожарники только напугали всех и ушли, после чего заседание клуба мгновенно перешло в пьянку, в которой, естественно, принял участие и я, совершенно забыв про Максимова и лодку. Мне бы позвонить ему тогда, но я так торопился… Но ведь он тоже не звонил. На тот момент я еще не знал, что телефона у него нет. Он забыл телефон, что и привело в последствии к драматической развязке. Вспомнил я о Максимове где-то посреди пьянки поздно ночью, бросился звонить. Он, конечно, не ответил. Я стал судорожно вспоминать наши планы и сквозь мутную пелену пьяного сознания вспомнил, что хотели выйти в Залив. Меня передернуло. Я тут же стал расталкивать вусмерть пьяных одноклубников, крича им в лицо, что Максимов пропал, нужно срочно звонить в МЧС или куда там ещё. Слегка протрезвевшие от такой новости одноклубники, едва сообразив в общих чертах, о чем идет речь, дружно заорали, что никакого МЧС не надо, что это – дело чести клуба лодочников самим спасти своего товарища. Тут же, на шатающихся ногах, бросились на набережную, к катеру, погрузились, долго раскочегаривали и, наконец, поплыли в белую ночь. Я уже не помню, как вышли в Залив… Согласитесь, искать на катере человека без связи по всему морю – дело не вполне благодарное. Однако утром мы его нашли – трясущегося и полубеспамятного – на одном из маленьких фортов у самой дамбы. Порванная лодка валялась рядом. Все были счастливы и даже спели хором гимн клуба лодочников.
Через много лет после этого события я снова каким-то образом оказался на «мокрой» улице. Я поднялся вверх по ней на лодке и обнаружил, что примерно через полкилометра она расширяется в небольшой пруд, выше которого находится плотина, которую время от времени открывают, вода из верхнего водоема спускается в пруд, откуда растекается дальше по улице. У плотины, как раз после очередного спуска воды, я зацепился языком с одним умником по поводу движения растворов по градиенту концентрации против движения по градиенту потенциальной энергии. Свою тираду я закончил словом riverrun.
Имея в запасе часа два до медитативной вечеринки у друзей в петербургской Коломне, я решил скоротать ненастный вечерок прогулкой по Петербургу Достоевского. Я шел вдоль канала, временами спускаясь к самой воде и ежась от пронизывающего холода. Окончательно продрогнув, я вошел в подъезд и поднялся на второй этаж. До назначенного времени начала вечеринки оставалось минут двадцать. Ранний приход был бы воспринят в этом обществе как признак дурного тона. Поэтому я, примостившись на широком старинном подоконнике, начал медитировать, созерцая скучный серый пейзаж коломенского двора. Сначала появился вдрызг пьяный дворник в разорванной одежде времен Достоевского. Потом подкатила бричка времен Достоевского, из нее выскочили два хлыща (времен Достоевского, понятное дело), и ну мутузить раскачивающегося как маятник дворника. Порезвившись, они бросили несчастного обездвиженного дворника на кучу мусора и растворились в сером достоевском тумане… Настало время вечеринки. Я поднялся двумя этажами выше и увидел на стене санскритский знак, указывающий к выходу с лестницы на балкон. Я открыл дверь и прошел по длинному балкону к ярко освещенному окну. Окно, служившее входом – порталом – в царство медитаций, было открыто, меня уже ждали. Слегка подпрыгнув, я перемахнул через карниз и очутился в пропитанной пряными восточными ароматами хорошо натопленной комнате. Хозяйка и распорядительница салона госпожа Коринская с блуждающей улыбкой сразу же предложила мне капсулу Cheeragoo Joe – растительного наркотика, заявленного ей как «катализатор медитативных реакций».
Действо началось. Я сидел, расслабившись, на мягком диване рядом с близкой своей подругой. Ничего не происходило. Никто не разговаривал. Только густой сизый дым пряных воскурений и звуки ситара из множественных динамиков, распределенных по всему пространству помещения. Через какое-то время сидящая рядом со мной, прильнув, шепчет мне в ухо:
– Ты его уже видишь?
– Кого? – спрашиваю я равнодушно.
– Танец рыб.
Я посмотрел прямо перед собой и действительно: передо мной был круглый бетонный колодец, вокруг которого, подпрыгивая на хвостах и держа в пастях ольховые ветки, вели хоровод крупные форели. Мне казалось, что я метнулся куда-то в сторону от всего этого. Я бежал, не ощущая необходимых для бега усилий. Я знал одно, но знал это с ошеломительной ясностью, лучом пронизывающей мой путь: я сбежал из клиники. Я в больничной пижаме, но мне необходимо бежать, бежать что есть сил, пока меня не спасут, не примут те, которые уже ждут меня в зарезервированном для встречи ресторане. К счастью, я успел. Успел! Меня радушно приняли и вручили чемоданчик с одеждой и еще какими-то вещами и направили к туалету для переодевания. Также, дружески похлопывая меня по плечу и посмеиваясь, вспоминали старую байку про то, как продираясь против ураганного ветра вдоль Невы, меня обогнал Ленин весь в кожаном – кожаной кепке, кожаной куртке и кожаных штанах – и, обернувшись ко мне нагло улыбающейся восковой монгольской рожей с плюгавой бородкой, смачно плюнул мне в рожу… В туалете я снял с себя пижаму и, раскрыв врученный мне друзьями чемоданчик, приготовился уже было облачиться в новое, цивильное платье, как передо мной – нагим – вырос доктор-индус в голубом халате со стетоскопом на шее. Не давая мне одеться, аккуратно но решительно удерживая за руки, доктор оглядел меня всего с восточной деликатностью, после чего в миниатюрное переговорное устройство, висевшее у него на левом плече, ласково проворковал на «голубином» английском:
– Я нашел его. Он со мной в туалете такого-то ресторана. Срочно присылайте санитаров…
Иногда невольно обнаруживается истина в словах того буддистского монаха, который одновременно называл себя всей вселенной и дерьмом на палочке. Я это испытал, когда тибетские монахи предложили мне уединиться в «домике для размышлений», который на деле оказался заурядным вонючим деревенским торчком… Да, и я в свое время воздал должное унаследованному от предшествующего поколения «дворников и сторожей» кратковременному увлечению Востоком. Но это было лишь одной из вех на пути становления моего нынешнего метаматериализма.
Всегда интересны траектории жизни самых простых людей, живущих где-то рядом с тобой или далеко от тебя. Эти как правило латентные, скрытые от массового внимания жизни и судьбы всегда загадочнее и привлекательнее зачастую не менее банальных жизней знаменитостей, выставленных на всеобщее обозрение. Так, знал я одну женщину из Мурманска, которая с детства мечтала и поставила себе целью покинуть этот депрессивный северный город и перебраться в Ленинград. Закончив школу, она действительно поехала учиться в Ленинград, но, провалив вступительные экзамены в институт, закрутилась в водовороте перестроечной жизни, который очень скоро выплюнул ее в Светогорске – на границе с Финляндией, – где она безвыездно проработала всю свою недолгую жизнь на целлюлозно-бумажном комбинате, так и не побывав ни разу ни в соседней Финляндии, ни вообще где-либо еще… Еще один человек родом из Ленинграда не смог пережить переименования города в Санкт-Петербург (невыносимая легкость знакового сознания) и стал искать место с похожим на Ленинград названием для переселения. Ленинакан и Ленинабад сразу отпали как экзотические и тоже уже переименованные. В конце концов, поиски забросили его в якутский городок Ленск на берегу большой, как в Ленинграде, реки, в названии которой также четыре буквы: вторая «е», последняя – «а», где он и осел навсегда. И даже, вроде бы, по-своему был счастлив.
Помню, стоим мы с Кристиной Рубинштейн (которая любила называть себя Розенкнехт) ночью на палубе парома, идущего с Кипра в Ливан, и смотрим в звездное небо. Паром слегка покачивает на легких волнах. Мы оба под легким, как средиземноморские волны, кайфом. Я запел: «больше месяца парень бесится, и тоска берет моряка…».
– А почему, – спрашиваю, – как ты думаешь, тоска берет моряка? О чем он тоскует? Я думаю, что о несказанном. Об абстрактном идеале, который он, отчаявшись найти на суше, не может найти и в море…
– Перестань, – обрывает меня Рубинштейн. – Какое там, к ебеням, «несказанное»! Все гораздо проще. Просто он лежит на койке в своей каюте со свечой в жопе от морской болезни. Я сама ходила (заметь, не плавала – ходила, ибо плавает только говно) несколько лет между Таллинном и Тронхеймом. Как только шторм (а там всегда штормило), капитан ставит нам всем в жопу по свечке от морской болезни. Как он любил говорить: «уж лучше свечка в жопе от морской болезни, чем в церкви за упокой».
Капитан, мой капитан! Не перевелись еще в Мировом Океане грозные Ахавы…
На огромном пространстве Мирового Океана, в другой его части, случилась со мной другая история – чисто детективная, достойная пера разве что Агаты Кристи. Было это на круизном лайнере в Карибском море. В одном из портов на судно подсела беспокойная компания итальянских художников-акционистов, напоминающая цыганский табор. Художники вели себя беспардонно (что, впрочем, характерно для исповедуемых ими художественных концепций), устраивали шумные выходки, задирали респектабельную круизную публику. По ночам, выстроившись вдоль леера, они, синхронно раскачиваясь, мочились в океан – как мужская, так и женская часть группы. Но особенно дерзко проявляла себя их предводительница – мужеподобная и весьма активная тетка неопределенного возраста. Как-то я подсел к ней в салоне и дерзнул попросить у нее интервью.
– Я никому не позволяю снимать себя на видео. – резко обрубила она.
– Хорошо, – не сдавался я. – Видео не будет. Только аудиозапись.
– Нет! – сказала она еще резче и повернулась ко мне спиной.
– Тогда предлагаю просто печатный текст в формате «вопрос-ответ».
Она полуобернулась ко мне и сквозь зубы прошипела:
– Послушайте, а не пройти ли вам в жопу!
От вынужденного безделья и несколько уязвленного самолюбия я начал выслеживать ее по судну.
Примерно через двое суток после моего злосчастного диалога с лидером (лидеркой) акционистов на судне произошло убийство. Утром я спустился в салон, где застал возбужденную толпу пассажиров. Оказалось, что ночью был убит выстрелом из карабина пожилой и вполне респектабельный одинокий джентльмен. Никто тогда еще не знал, что это зверское убийство окажется первым в длинной серии аналогичных преступлений, совершаемых в течение недели каждую ночь тем же оружием в разных каютах. Была вызвана с берега следственная бригада ФБР, прибывшая на вертолете сразу же после второго убийства. Однако ничего установить они так и не смогли. Не было найдено ни оружие, ни возможный мотив преступника. Жертвами становились совершенно разные люди, никак не связанные друг с другом, каюты которых были разбросаны по всем палубам и коридорам судна. Так была убита пара юных молодоженов, совершавших свадебное путешествие, пожилая англичанка-пенсионерка, преуспевающий мексиканский бизнесмен средних лет. Пассажиры почти единодушно связывали происходящие на судне убийства с выходками акционистов и требовали от капитана их немедленной изоляции до прибытия в ближайший порт. Я же продолжал от нечего делать выслеживать по судну их мужеподобного лидера. Как-то раз я заметил ее внизу, возле подсобных помещений. Следуя за ней, я наткнулся на матроса-филиппинца, который схватил меня за руку, отвел в сторону и прошептал почти на ухо:
– Сэр, я нашел карабин. Пойдемте со мной.
Он повел меня круглым коридором вокруг подсобных помещений. Когда мы почти описали полный круг, он остановился и открыл дверь в маленькую каморку, где стоял кубический шкаф со спецодеждой и треугольный стол, на котором были навалены фонари, каски и еще какое-то барахло. Филиппинец юркнул под шкаф и вытащил оттуда грязное покрывало. Он развернул его, встряхнул и застыл, глядя на меня недоуменно и беспомощно.
– Сэр, клянусь вам, он только что был здесь.
Когда мы проделывали обратный путь тем же круглым коридором, меня вдруг осенило. Что мне напомнило это круговое движение? С чем оно так прекрасно соотносится? Ну конечно же. Рулетка!.. Я добился встречи со следователем ФБР в его каюте, поделился с ним своими соображениями, и в тот же вечер мы пошли в казино, где выяснилось, что действительно некий азартный австриец каждый вечер проводит за рулеточным столом и постоянно проигрывает крупные суммы.
– А какие номера оказались проигрышными для него в течение последней недели? – вдруг спросил я крупье. – Вы должны это знать.
Моя догадка попала прямо в цель! Проигрышные номера в точности соответствовали номерам кают, в которых совершались убийства.
Мотивацией к началу этих записей ещё задолго до космической экспедиции послужило предписание экзистенциального психоаналитика изливать мои перверсивные фантазии и депрессивные видения на бумаге в качестве одного из методов коррекции парафилий и депрессий (что, кстати, отчасти помогло мне пройти психологическое тестирование перед полетом – иначе не видеть мне Космоса, как собственных ушей). Идея заключалось в том, чтобы всю эту мутную пену моего «я» транслировать тексту, делегировать ему все полномочия и ответственность за то, за что иначе пришлось бы держать ответ мне самому… Однако, едва я начал писать, стремительный поток письма захватил меня и постоянно влечет дальше, далеко за пределы семиотико-терапевтических установок психоаналитика. Я подобен щепке в этом мутном потоке – он влечет меня неведомо куда, и я всецело нахожусь в его власти.
Оказался я однажды в странной компании – латыша средних лет с мальчиком лет тринадцати-четырнадцати и молодого литовца. Обстоятельств почти не помню, но подобные ситуации в моей жизни – не редкость. Мальчика я отнес к латышу только потому, что тот представил его как брата. Однако при слове «брат» латыш с литовцем всякий раз обменивались двусмысленным взглядом и скабрезно улыбались, что давало повод думать, что мальчик связан с ними далеко не братскими узами. Дело было под Ригой, в низовьях Даугавы. Мальчик плавал, причем довольно резво – чувствовалась неплохая спортивная подготовка. Мы стояли на берегу. Латыш хвастался крупной старинной монетой, на которой два слова с предлогом между ними были написаны слитно. Вдруг мальчик исчез из нашего поля зрения. Я выразил беспокойство, на что латыш с литовцем только рассмеялись:
– Ничего с ним не будет. Он плавает, как дельфин. У него первый разряд по плаванию.
– Да, но где же он?
– Поплыл в Монреаль. Он давно бредит Канадой.
– ???
– Да что тут такого? Там тоже большая река, как и здесь. Отсюда до Монреаля можно проделать непрерывный водный путь, нигде не сходя на берег.
Первый визит на космодром произвел на меня впечатление удручающее. Место, которое для меня всегда прочно связывалось с представлением об окне в небо, с большим открытым пространством, оказалось чем-то совершенно противоположным. Я заблудился в тенетах узких, темных коридоров, сумрачных залов, подсобных помещений. Редкие попадавшиеся мне навстречу люди в рабочих комбинезонах были также мрачны, неприветливы и немногословны. Никто толком не смог объяснить, как пройти в нужное мне помещение. Не больше проку было и от скудных указателей, условный язык которых я так и не смог понять.
Он говорит мне: «иди, опоздаешь, ничего не достигнешь…». Мне обидно, я возражаю: «при чем тут время и мой ранний выход?». Ведь если я чего-то достигну или не достигну, то не потому, что рано вышел… Спускаюсь в старинном лифте в стиле модерн, выхожу на улицу. На улице дождь, зябко. Куртка с капюшоном не спасает. Бегу наверх, судорожно ищу что-теплое, что можно надеть под куртку, но тщетно, ничего теплого нет…
Это как мыши мадам Софи. То, что у нее полно мышей, меня никогда не удивляло, но то, что они… разноцветные! Я сначала ничего не понял, не поверил своим глазам. Представляете, оказывается эта старая кошелка шила мышам костюмчики – каждой свой! [Куда там моей тете…] & T = ИСТИНА.
Рутинная процедура снятия денег со счета в банкомате на сей раз пошла как-то не так. Не успел я ввести свой пин-код, как вдруг купюровыдающий слот аппарата выстрелил толстой пачкой денег. От шока я замер. И без пересчета было понятно, что сумма значительно превышала ту, что я ожидал увидеть на своем счету, да и к счету-то я, собственно говоря, не успел получить доступа. Я смутился и не рискнул притронуться к непричитающемуся мне капиталу. Даже покраснел от смущения. Но ведь деньги-то были нужны. Мне. Мои деньги. Я перемещался – пешком и на автобусах – от банкомата к банкомату. Везде на погружение карты в слот банкоматы отвечали немедленным выплевыванием пачки денег, причем толщина пачки увеличивалась от банкомата к банкомату. Наконец, я не выдержал и на автовокзальном банкомате выдернул из плюнувшей в меня пачки купюр сотню евро. В этот самый момент кто-то ткнул меня в спину и проскрипел мне в ухо противным голосом: – По всей сети испорчены приводные ремни. Это системный сбой. Вы не должны этому радоваться. Я резко обернулся, но мой собеседник успел мгновенно ретироваться. Я успел заметить лишь ускользающий за угол длинный черный плащ и высокий черный цилиндр. Из всех возможных ассоциаций сознание моментально выбрало андерсеновского тайного советника из «Снежной королевы». Я погнался за ним. Черная фигура то ускользала, то вновь маячила передо мной где-то в сумрачных подворотнях и темных дворах. Наконец, изрядно устав от погони, я настиг этого типа на вонючих задворках. Я выхватил у него трость, которой он толкал меня в спину у банкомата, и пригвоздил этой самой тростью к глухой стене, как бабочку для коллекции энтомолога. Я смотрел в его бледное, искаженное страхом лицо и злорадно улыбался. Я наслаждался иррациональным торжеством власти над неопределенным условным врагом. Я не нуждался ни в каком диалоге с ним, но, тем не менее, держа его пригвожденным к стене, произнес:
– Кто ты? Идентифицируй себя.
– Я… Я тот, кто честен с другими, но бесчестен с собой. – был ответ.
Я тяготел и тяготею к спиральным и спиралевидным структурам. Для меня они всегда означали произведение циклических и линейных процессов, символизировали эволюцию. Но однажды одна такая спираль чуть было не сыграла со мной смертельную шутку. Некий полицейский с заискивающей миной взялся подвезти меня на моей же машине. Не знаю, зачем и почему я согласился. Никакой необходимости в том, чтобы принять его странное предложение, не было. Но он был так ласков, нежно-настойчив, что я не смог отказать. Как только он сел за руль, а я – в пассажирское кресло, он позвонил кому-то по телефону и сообщил: «не беспокойтесь, он в моих руках, ему деваться некуда». Господи, что же делать? Выпрыгнуть на ходу? Но эта скотина заблокировала двери… Умоляю его остановиться, ссылаюсь на то, что мне срочно нужно в туалет – сил нет терпеть. Взываю ко всему, что для него свято. Он, поглядывая на меня не без подозрений и с какой-то нехорошей улыбочкой, все же останавливается и разблокирует дверь. Я, не помня себя, влетаю в ближайшее здание, и оказываюсь перед… спиралевидной лестницей! Бегу, сам не зная почему, сначала вниз – видимо, инстинкт самосохранения сработал по механизму норных животных. Оказываюсь в вонючем подвале, заставленном бочками с капустой и другими мерзкими солениями десятой свежести. Едва не сблевав, бегу наверх. Оказываюсь на галерке театрального зала, куда меня не пускают. Еще выше. Там, наверху, обнаружилась научная лаборатория, где меня вообще не сочли за человека… В отчаянии я побрел к выходу. Полицейский уже поджидал меня внизу, потирая руки. Пришлось отдаться на милость победителя. А вы как бы поступили на моем месте?
Pulsuz fraqment bitdi.