@Gla_Best_Fira
«Мне кажется, что жизнь человека похожа на сигарету.
Вот поджигают её, прикуривают: огонёк загорается – жизнь зародилась.
И сигарета эта дальше может просто истлеть, тихо и спокойно, сама собой. Догорит до фильтра и погаснет.
А может гореть, периодически вспыхивая, на затяжках – это такие яркие моменты в жизни.
И можно выжечь моментально, если сильно так затягиваться, быстро. Жить в затяг!
А можно спокойно, маленькими такими затяжечками, растянуть наподольше.
А бывает, что одну сигарету курят на двоих. Это так… когда есть кто-то, с кем готов разделить жизнь на двоих. Вместе! Или оставить докурить другому!
Мне нравится, когда Мотя курит. Мне нравится, когда Мотя курит молча. Когда он затягивается, огонёк от сигареты чуть-чуть озаряет его лицо. Он прищуривается, вид такой задумчивый.
О чём он думает? Ведь он думает о чём-то!
Спрашивала, чушь говорит. Видимо, отшучивается.
#моймотя #любовьнавсегда».
Комната КАТЮХИ. Любовники лежат под одеялом.
КАТЮХА: А как ты думаешь, война будет?
НАФИК: Чего?
КАТЮХА: С американцами?
НАФИК: С какого перепугу?
КАТЮХА: Нострадамус ещё писал, что третья мировая начнётся с Востока, и мы там с американцами воевать будем. А в Сирии-то вон чё! Страшно! А что ты думаешь, я слежу за событиями!
НАФИК: Ты б лучше за борщом следила.
КАТЮХА: Ну, пересолила…
НАФИК: Если б только раз.
КАТЮХА: Так это ж от любви!
НАФИК: А ты про Нострадамуса-то откуда, вообще, знаешь?
КАТЮХА: Ленка сказала.
НАФИК: Это ведьма которая?
КАТЮХА: Ничё не ведьма! Просто способности у человека.
НАФИК: И чё ты у неё делала?
КАТЮХА: Не будешь сердиться?
НАФИК: Я спросил, что ты делала у этой ведьмы!
КАТЮХА: Ну, Наф…
НАФИК: Ну!!!
КАТЮХА: Ну, гадала. На тебя гадала.
НАФИК: Вот дура-баба!
КАТЮХА: И ничё не дура. А тебе крестовый король выпал. Ленка на тебя как пикового гадала, а выпал рядом ещё крестовый. Он жизнь твою изменит, представляешь?!
НАФИК: Вот дура, а!
КАТЮХА: Вот те крест! У Ленки карты правду говорят.
НАФИК: Ещё скажи, что на колоде нецелованный сидел перед гаданием.
КАТЮХА: Да, где ты у нас нецелованного найдёшь. Подростки, вон, с двенадцати лет сосутся. Но у Ленки-то колода не игральная! Специальная колода-то!
НАФИК: Херь!
КАТЮХА: Херь ни херь, а ты верь! Вот! Лишь бы войны не было. В Венесуэле тоже вон чё!
НАФИК: Чё?
КАТЮХА: Хуан Гуайдо вернулся!
НАФИК: Не знаю, кто это. Но хорошего человека Хуаном не назовут.
КАТЮХА: А Хулио?
НАФИК: Ты совсем?
КАТЮХА: Ну, а Хулио?
НАФИК: Катюха!
КАТЮХА: Иглесиас? Хулио Иглесиас.
НАФИК: А-а! Ну, и чё там с этим Хуаном в Венесуэле?
КАТЮХА: Прям, война гражданская. И опять америкосы эти!
НАФИК: Не бабского это ума дело.
КАТЮХА: А я о хозяйстве думаю. Война начнётся, это ж как продукты подорожают. Соль, сахар, гречка.
НАФИК: Бумага туалетная.
КАТЮХА: О жопе тоже надо думать.
НАФИК: Я о твоей часто вспоминаю.
КАТЮХА: Анькина-то не устраивает?
НАФИК: Да, иди ты!
КАТЮХА: Война начнётся, где я тебе чай с чабрецом искать буду. В Венесуэле, вон, даже воду питьевую солдаты развозят!
НАФИК: Ты телевизор смотри поменьше. Хуже нет, жить с умной бабой.
КАТЮХА: Купи мне попугайчика, я его говорить научу. В управе вон какие чудные попугайчики!
НАФИК: Баловство.
КАТЮХА: Хоть поговорить с кем будет.
НАФИК: Идти пора.
НАФИК встаёт, одевается.
КАТЮХА: Ты меня любишь?
НАФИК: На элеваторе кошка окотилась. Возьми котёнка, если не утопили ещё.
КАТЮХА: У меня аллергия.
НАФИК: Ты так и будешь валяться?
КАТЮХА: Да, мой господин.
НАФИК: Вставай, проводишь.
КАТЮХА: Как скажете, мой господин.
НАФИК: На следующей неделе приду, во вторник.
КАТЮХА: Во вторник?! Так долго?
НАФИК: Я перед тобой отчитываться должен?
КАТЮХА: Ну, Наф! Я буду скучать же…
НАФИК: Копи страсть!
КАТЮХА откидывает одеяло, встает на четвереньки и, как кошка, по кровати движется к НАФИКУ. Выгибается перед ним, пытаясь соблазнить.
КАТЮХА: Ты помнишь все мои трещинки? Ага-ага?
НАФИК: Всё на сегодня.
КАТЮХА: Ты помнишь, где у меня родинка? Ага-ага?
НАФИК: На сегодня – всё!
КАТЮХА: О, боже! Какой мужчина! Я хочу от тебя сына!
НАФИК: Катюха, перестань!
КАТЮХА: И я хочу от тебя дочку!
НАФИК: Мне пора!
КАТЮХА: И точка! И точка!
НАФИК (начинает раздеваться): Ах, ты ж гадина!
КАТЮХА: Гадюка! Я твоя гадюка! А ты мой великий питон!
НАФИК: Вот чё мне опять Аньке врать?
КАТЮХА: Скажешь, резьбу сорвало… Надо было срочно болт приладить…
НАФИК: И где только набралась этих гадостей.
КАТЮХА: А по телевизору не только новости показывают.
НАФИК: Восемнадцать плюс?
КАТЮХА: Да-да. Где там твои восемнадцать плюс… Мои восемнадцать плюс!
НАФИК: Что ты делаешь?!
На лавочке у подъезда сидит СЕМЁН. АННА стоит перед ним.
СЕМЁН: Первая моя выборная компания. Девяносто седьмой год. Северная слободка. Там дорога в городке одна – центральная. И кто-то собаку сбил. Прям по среди дороги так и осталась лежать. Приехал туда в феврале, а уезжал в апреле – её никто и не убрал. Только колеи вокруг наездили, объезжали.
АННА: А вы сами?
СЕМЁН: А что я?
АННА: Не убрали?
СЕМЁН: У меня тогда мобильная агит сеть была. Утром подгоняли автобус, девчонок молодых – там парикмахерское училище было – загружали, и на весь день. А то и на два: район большой! Матери только рады. Их детей куда-то увозят, а они рады. Тоже, как вы, пристроить хотели. И это в девяностые! Тогда жизнь ничего не стоила! Но люди смелее были. Потому что – голодные! А теперь? Ведь реальный же шанс даём! Но свою жизнь менять страшно. Всем страшно.
АННА: Я вот не смогла.
СЕМЁН: Была возможность?
АННА: Дважды.
СЕМЁН: Даже так? Первый – когда поступили. А второй?
АННА: Дедушка.
СЕМЁН: Широко известный в узких кругах Марк Исаакович?
АННА: Профессор, светило.
СЕМЁН: Опять Нафик не пустил или… (Смотрит на неё). Неужто сама?
АННА: Дура… Дед приезжал после свадьбы. Разведись, говорит. Квартиру оставлю, машину, деньги. В городе жить будешь, доучишься. А я – куда там, я уж Глафирку под сердцем носила. Никто не знал ещё, даже Нафик, а я чувствовала её… (Пауза). Ну, дед плюнул: отрезанный ломоть, говорит. Наследства лишил. Он тогда на молодухе уже женат был, лаборанточке своей. Ей всё и оставил.
СЕМЁН: Печалька.
АННА: Да, нет… Любила его. Такое вот еврейское счастье с татарином. Даже не еврейское, бабское.
СЕМЁН: Любила. А сейчас?
АННА: Уважаю.
СЕМЁН: Ибо натрий… Так помогите дочери, Анна. (Встаёт, подходит к АННЕ, берёт её за руку). Мотю есть за что уважать?
АННА: У Глафиры характер-то тот ещё. Она себя покажет.
СЕМЁН: И будет жить долго и счастливо!
АННА молчит долго. Мимо, по путям, успевает пройти товарняк.
АННА: Сейчас я её к вам пришлю.
Появляется в хлам пьяный МОТЯ.
МОТЯ: И снова – здравствуйте! Тётя Аня, вашей дочке зять не нужен?
АННА: Чего-о?!
СЕМЁН: Как быстро-то!
АННА: Долго ли умеючи?
СЕМЁН: Если умеючи, то долго.
АННА: Нафику такое не скажите!
МОТЯ: Аллё! Где она?!
АННА: Тебе утром в отдел кадров.
МОТЯ: Где она?!!
АННА: Мотя, нажрался – иди спать.
МОТЯ: Где?!!! (Орёт). Гла-фи-ра! Гла-ха!!
АННА: Ой, всё…
МОТЯ: Гла-ха!!
Кто-то на втором этаже закрывает форточку. АННА берёт МОТЮ под руку, хочет увести.
МОТЯ: Где твоя дочь?! Я хочу ей сказать. Имею право!
ГЛАФИРА выходит из подъезда.
ГЛАФИРА: Ну?
МОТЯ: Моя ж ты любимка!
ГЛАФИРА: Любовь – это поступки! А ты чё?
МОТЯ: Я ни чё…
ГЛАФИРА: Ты нажрался! А ты обещал!
МОТЯ: Да, хрен с ним.
ГЛАФИРА: Скотина.
МОТЯ: А ты – певица! Ты – талант! А мы дворняжки… нажремся и лежим.
АННА: И лаем по чём зря.
МОТЯ: Тяф-тяф! Гав-гав! Р-ррр!
СЕМЁН: Похоже.
МОТЯ: Кто лает? Кто?! Я тоже человек! Поняли?! Ты, помощник, понял?!
СЕМЁН: А…
АННА: Молчите, Семён Наумыч.
ГЛАФИРА: Да, талант! Да, певица! И я увижу своё имя на афишах! А ты чё увидишь? Фуфырики свои!
МОТЯ: Афиши?! Иди коровам хвосты крути…
ГЛАФИРА: Тебя даже к коровам не подпускают!
МОТЯ: Певица! Афиши! Кто тебя пустит-то?
СЕМЁН: А…
АННА: Молчите, Семён Наумыч.
ГЛАФИРА: Я совершеннолетняя.
МОТЯ: Ты чё, на?! Ты не вкуриваешь? Депутаты-продюссеры! Будешь там как насос! Как швейная машинка будешь! (Показывает неприличные жесты). И с тем, и с этим!
ГЛАФИРА: Что?!
АННА: Матвей!
СЕМЁН: А…
ГЛАФИРА: Молчите, Семён Наумыч!
МОТЯ: Актриса-певица, шоу-бизнес. Станешь, ага, певицей! Широко раздвинув ноги!
АННА: Мотя, замолчи!
ГЛАФИРА: Заткнись! Пошёл вон! Вон! Скотина! Мразь!
МОТЯ: Есть женщина – мать, а есть женщина… Кто? Вот! Все певицы – бля…
ГЛАФИРА, не дав договорить, отвешивает МОТЕ пощёчину, тот отлетает к АННЕ, и та в свою очередь сходу бьёт парня по второй щеке. МОТЯ падает на пятую точку, сидит трясет головой. Девушка убегает в дом, мать следом.
СЕМЁН: Ну, ты могуч, Матвей Сергеич!
СЕМЁН садится на скамейку. МОТЯ кое-как встаёт, плюхается рядом. Достаёт из кармана бутылёк спирта, протягивает.
МОТЯ: Будешь?
СЕМЁН: Да, иди ты!
МОТЯ: За рулём! Понимаю.
МОТЯ пьёт спирт, затем резко притягивает к себе голову СЕМЁНА, занюхивает волосами. СЕМЁН отталкивает его, вскакивает.
МОТЯ: Вкусненько…
СЕМЁН: Ты чё, мудила, охерел!
МОТЯ: Помощник! Да, пошутил я, пошутил.
Из подъезда выходит АННА, останавливается в дверях. Мужчины её не замечают.
СЕМЁН: За такие шутки в зубах бывают промежутки. Базар тебе нужен, баклан?! Рамсы попутал?! Я тебе щас хавальник порву, до смерти мякиш жрать будешь!
МОТЯ: Э-э…
СЕМЁН: Сдриснул отсюда фуфел! Чтоб запаху твоего рядом не лежало!
МОТЯ (встает): Э-э… Помощник… В натуре…
СЕМЁН: В натуре – хер в прокуратуре! Вафельник закрой и вали отсюда!
МОТЯ: Понял-понял…
МОТЯ уходит. СЕМЁН замечает удивлённую АННУ.
АННА: А что это сейчас было?
СЕМЁН: Анна Вольфрамовна! Трудное детство, деревянные лошадки, прибитые к полу. Простите, что пришлось всё это наблюдать.
АННА: А я думала вы… А вы вон чего!
СЕМЁН: Анна, я же сам – всё детство в штопанных носках.
АННА: Как это?
СЕМЁН: На поселении родился. Чтоб пописать во двор выйти, надо было лом в руки брать. Или крыс отгонять, или двери отжимать, когда снегом занесло.
АННА: Увозите её сейчас.
СЕМЁН: А-а… собственно…
АННА: Отец, Мотя… они её не отпустят. Из таких мест надо сбегать.
СЕМЁН: Со всех ног! Дорогая Анна Вольфрамовна! Со всех ног и без оглядки!
АННА: Заводите машину, сейчас Глафира придёт.
СЕМЁН: Я, собственно, не рассчитывал забрать её сегодня.
АННА: Другого раза не будет.
СЕМЁН: Целую ваши руки, героическая вы женщина.
АННА: Никакого тут героизма нет.
СЕМЁН: А если я маньяк?
АННА: Тогда повешусь… или под поезд. Я же Анна.
СЕМЁН: Я…
АННА: Молчите, Семён Наумыч. Я всё решила.
АННА уходит.
СЕМЁН: Ибо натрий – тоже хороший материал.
СЕМЁН садится в машину, заводит мотор. Достаёт телефон, звонит.
СЕМЁН (в телефон): Лиля, давай без вопросов. Организуй где-то жилье срочно для девушки… Хостел там какой-нибудь… Да, едет со мной… Да… Сам охренел. Долго говорить… Сделаешь? Вот за что тебя люблю я, вот за что тебя хвалю я, моя же ты бубусечка.
ГЛАФИРА решительно выходит из подъезда, садит в машину.
ГЛАФИРА: Здесь грязь, а я – чистая душой?
СЕМЁН: Что, собственно, смущает?
ГЛАФИРА: Боюсь, что грязь предлагаете мне вы. Эту грязь можно смыть, прибраться, а вашу?
СЕМЁН: И что ж не приберётесь?
ГЛАФИРА: А вашу?!
СЕМЁН: А предлагаю шанс, девочка. Шанс! Такое бывает раз в жизни, и то – не у каждого! А как ты им распорядишься, зависит только от тебя.
ГЛАФИРА: Я же должна буду переспать? С тобой или с депутатом?
СЕМЁН (после паузы): Это не обязательное условие.
ГЛАФИРА: Но…
СЕМЁН: Но!
ГЛАФИРА: Поехали.
СЕМЁН: А папа?
ГЛАФИРА: Родители должны желать счастья своему ребёнку.
СЕМЁН: А мама?
ГЛАФИРА: Ей не привыкать.
СЕМЁН: Ей же достанется по полной.
ГЛАФИРА: Ей не привыкать.
СЕМЁН: Налегке поедешь?
ГЛАФИРА: Мать там собирает какие-то шмотки. Поможете?
СЕМЁН: Не проблема! Музычку пока послушай.
СЕМЁН включает радио, выходит из машины, заходит в подъезд. ГЛАФИРА находит на радио любимую песню, подпевает. Девушка не замечает, как в подъезд за СЕМЁНОМ проникает МОТЯ.
ГЛАФИРА поёт, закрывая глаза от удовольствия, даже пританцовывает, насколько это можно, сидя в автомобиле.
В подъезде раздаётся крик. ГЛАФИРА замирает, выключает музыку.
МОТЯ выбегает из подъезда, мечется, не зная в какую сторону бежать, выбрасывает наотмашь нож. ГЛАФИРА выходит из машины, осторожно идёт к дому.
Из подъезда неровной походкой, держась за живот, выходит СЕМЁН. Рубашка в крови. Сочится она и сквозь пальцы. СЕМЁН подходит к ГЛАФИРЕ, падает на колени.
СЕМЁН (показывает руки): Что это? А? Это всё что ли?
ГЛАФИРА: А-а! А-а! Ма-ма!!!
СЕМЁН: Полужизнь…
СЕМЁН падает ничком. ГЛАФИРА убегает. Мимо остановочного пункта пролетает скоростной поезд.
Появляется НАФИК, подходит к подъезду, натыкается на СЕМЁНА.
НАФИК: Крестовый король? Вот ведьма!
НАФИК переступает через СЕМЁНА и заходит в подъезд.
В камере темно, лишь свет Луны сквозь оконное стекло освещает небольшой участок. В него-то и выходит из мрака МОТЯ. Смотрит на луну, бормочет.
МОТЯ: Вышел ёжик из тумана. Вынул ножик из кармана. Буду резать, буду бить, всё равно тебе галить… Раз, два, три, четыре, пять. Я иду тебя искать. Кто не спрятался, я не виноват… Я не виноват… Не виноват я… Виноват… не я. (Изображает звук поезда). Ты-ды-тыдых. Ты-ды-тыдых. Ты-ды-тыдых. Ты-ды-тыдых. Ты-ды-тыдых. Ты-ды-тыдых. Ты-ды-тыдых. Ты-ды-тыдых…
Освещена лишь сцена ДК, зрительный зал в темноте. Кто сидит на местах – не видно. ГЛАФИРА выходит на сцену в рабочей одежде: как в коровник ходит, так и на сцену.
ГЛАФИРА: Я спою вам песню, которая для меня стала актуальной. Вы поймёте сейчас. Олег Газманов, «Мама». (Начинает играть музыка, ГЛАФИРА поёт).
«В полночной тишине ты пела песни мне и улыбалась я тебе во сне.
Ночные облака качали на руках и вдаль несла нас времени река.
Мама, я без тебя всегда скучаю.
Мама, хожу и поезда встречаю.
Мама, как грустно мне без тёплых рук твоих».
В зале нарастает гул, заглушающий песню. ГЛАФИРА прекращает петь, растерявшись. Вначале кажется, что мычат телята, но потом звуки выстраиваются в чёткий ряд.
НЕВИДИМЫЕ ЗРИТЕЛИ (Изображают звук поезда хором): Ты-ды-тыдых. Ты-ды-тыдых. Ты-ды-тыдых. Ты-ды-тыдых. Ты-ды-тыдых. Ты-ды-тыдых. Ты-ды-тыдых. Ты-ды-тыдых…
ГЛАФИРА просыпается в своей комнате.
Но это не комната ГЛАФИРЫ в полном смысле слова, это комната, где ГЛАФИРА спит на старенькой тахте. В их квартире всего две комнаты: побольше, именуемая почему-то «залом», и поменьше, там была родительская спальня. Теперь там спит отец.
Обстановка в «зале» обычная: тахта, несколько стульев, стенка со множеством ящичков, полками с посудой за стеклянными дверцами, отделениями для одежды. Обычная, типичная мебель. Книг почти нет, лишь несколько из школьной программы пылятся на верхней полке. У окна – на тумбочке – телевизор. У тахты – на тумбочке – фотография МОТИ в рамочке. На стене над тахтой иголочками прикреплены дипломы и почетные грамоты ГЛАФИРЫ, на отдельной полочке – несколько статуэток и пара кубков – призы ГЛАФИРЫ. Давно всё стоит и висит – запылилось, поблекло.
ГЛАФИРА просыпается, но не встаёт с постели. Берёт в руки смартфон (точно такой же, как был у СЕМЁНА), проверяет сообщения в соцсетях.
Из спальни выходит НАФИК.
НАФИК: Шары не успела продрать – уже в телефоне.
ГЛАФИРА: Я сама его себе купила. Сама заработала, сама купила.
НАФИК: Почти две зарплаты. За старый!
ГЛАФИРА: Бэу, а не старый.
НАФИК: Иди умойся, зубы почисти.
ГЛАФИРА: Угу.
НАФИК: Во сколько Мотя приезжает?
ГЛАФИРА: На пятичасовой.
НАФИК: Успеешь, значит. Мяса ему побольше пожарь. Мужику мяса надо. И салатов вкусных. Чё он там на зоне-то ел? Там салаты – не дай бог.
ГЛАФИРА: Пять раз обсудили!
НАФИК: А ты ещё раз послушай! Слушай, что отец говорит! А то опять всё через одно место получится.
ГЛАФИРА: У меня готово всё.
НАФИК: Пару бутылок в морозилку положи в обед, чтоб охладилась, но не ледяная была.
ГЛАФИРА: Он больше не пьёт.
НАФИК: Такой день, святое дело за возвращение.
ГЛАФИРА: Не пьёт он больше.
НАФИК: Я ушёл.
ГЛАФИРА: Угу.
НАФИК: К пяти вернусь.
ГЛАФИРА: Угу.
НАФИК: Встань, отца проводи!
ГЛАФИРА: Я закрою, иди.
НАФИК: Встань, я сказал!
ГЛАФИРА: Да, блин!
ГЛАФИРА встаёт, идёт провожать отца. Перед выходом из квартиры НАФИК подставляет щёку. Дочь чмокает его, словно птица клювом тыкает. Отец уходит.
ГЛАФИРА: Наодеколонился опять!
ГЛАФИРА возвращается в комнату, вытаскивает из угла раздвижной стол, ставит его по центру комнаты. Из шкафа достаёт скатерть, накрывает стол. Раздаётся звук открывающегося замка. Девушка не поворачивается на звук, подставляет стулья к столу, достаёт из стенки стопочку тарелок.
ГЛАФИРА: Опять кошелёк забыл?
В комнату входит СЕМЁН, за его спиной АННА.
АННА: И замок не поменяли, и вообще – ничего.
ГЛАФИРА резко оборачивается, несколько тарелок падает на пол. Тарелки бьются, но девушка не обращает на это внимания.
ГЛАФИРА: Семён Наумыч?!
Из-за спины СЕМЁНА выходит АННА, она на седьмом месяце беременности. Увидев это, ГЛАФИРА роняет остальные тарелки. Осколки разлетаются по комнате. Девушка машинально садится на стул, показывает рукой на живот матери.
ГЛАФИРА: Семён Наумыч?! Семён! Наумыч!
АННА: Ну, здравствуй, доченька.
@Gla_Best_Fira
«Природа тоже лжёт! Равнодушная, жестокая природа ещё и лжёт.
Один из неразлучников пропал. Мы все переживали! Мы так боялись за второго! Ведь они – неразлучники! Неразлучники! Не разлучить! И если один умрёт, то и второй умрёт следом.
Хрен там! Фишер всё наврал. Да, кто вообще такой этот Фишер?
Самка пропала месяц назад. Почему? Кто его знает! Птичий грипп, может, и она сдохла. А, может, тёть Лена забыла закрыть дверцу, когда кормила, и та улетела. Разное говорят. А сама тётя Лена только матерится.
Мы с девчонками ходили проверять второго по несколько раз в день. Дежурство установили! Носили ему вкусняшки попугайские.
И он их жрал, как ни в чём не бывало! Жрал, жрёт и будет жрать! И нет у него потуги сдохнуть следом за подругой! Ложь! Всё – ложь!
А вчера ему купили другую самку. И что вы думаете?!
Да, всё прекрасно. Чирикает с ней сидит. Башками вертят вместе, как и с той. Вместе жрут свои зёрнышки.
Но повеселел, конечно: ещё бы – самку новую принесли.
Но как так-то?! Есть, вообще, правда в жизни? А любовь есть? Хоть где-то? Хоть у кого-то? Одна надежда: Матвей выходит условно-досрочно. Жду!
#природажестока #ложь #неразлучникифишера #моймотя».
Дом КАТЮХИ. Шторы на окнах в комнате всё также плотно задёрнуты. Вообще, ничего не изменилось в обстановке. Вот только сама КАТЮХА беременна, рожать уж скоро. НАФИК стоит перед ней на коленях, ухом приложился к животу.
КАТЮХА: Зачем столько одеколона на себя льёшь.
НАФИК: Это туалетная вода. После бритья как по-другому?
КАТЮХА: Аж тошнит.
НАФИК: Ты ж подарила.
КАТЮХА: Тошнит!
НАФИК: Тошнит не от этого. Пинается! Точно пацан!
КАТЮХА: Ну, сказали же!
НАФИК: Узи-шмузи, а потом – бац – и девка!
КАТЮХА: Ленка тоже говорит, что пацан. Видишь, живот аккуратненький, остренький. Знать, пацанчик там!
НАФИК: Опять к этой ведьме ходила?!
КАТЮХА: Ну, Наф.
НАФИК (встаёт): Я запретил!
КАТЮХА: Я сон такой видела странный, а как понять… ну, вся измаялась. Вот и пошла к Ленке. Наф, я не гадала больше.
НАФИК: Шиздец: сны у неё теперь.
КАТЮХА: Ленка сказала, что сон к нечаянной встрече. Но всё хорошо будет!
НАФИК приседает, снова прикладывается к животу ухом.
НАФИК: Пацан! Пацан!!!
КАТЮХА: Глафире казал?
НАФИК (встаёт): Нет.
КАТЮХА: Наф!
НАФИК: Ну, не пришлось как-то…
КАТЮХА: Чё ты сопли жуёшь?!
НАФИК: За языком-то следи, женщина!
КАТЮХА: Вот ты жёсткий мужик, Наф. За то и полюбила, между прочим.
НАФИК: Да, как сказать-то? Надо, чтобы к слову пришлось или ещё что.
КАТЮХА: Стареешь, соплежуй.
НАФИК: Она ж для меня осталась! Со мной! Глафира на мою сторону встала. И чё теперь? Спасибо, доча, у меня своя жизнь?
КАТЮХА: А ничё, что ты со мной лет пять кувыркался, когда Анька с этим хреном свалила?
НАФИК: Это… ну… я же не уходил из семьи.
КАТЮХА: Анька – молодец! Ухаживала-ухаживала в больничке и выходила!
НАФИК: Так сложилось!
КАТЮХА: Пасьянс-косынка! Пазлы!
НАФИК: Ты сама того короля нагадала крестового!
КАТЮХА: Я ещё и виновата!
НАФИК: Я скажу. Обязательно скажу.
КАТЮХА: Когда рожу?
НАФИК: Сейчас-то уже не велика разница: когда беременная ты или когда родишь.
КАТЮХА: Ты! Ты! Ты!
КАТЮХА садится на кровать, отворачивается, плачет.
НАФИК: Катюха, ну ладно. Ну, чё ты? Ты пойми, это ж как предательство с моей стороны. Мать предала – уехала. А тут ещё и отец! Она ж думала, что мама с папой – это идеалы такие. Я для неё как образец верности что ли. Она пение своё забросила. Меня поддержать чтобы. Ну, не могу я предать её.
КАТЮХА (поворачивается): А нас?
НАФИК: Какого – вас?
КАТЮХА: Меня и сына. Он ещё не родился, а ты его предал уже.
НАФИК: Я терплю, только потому что ты беременная! Поняла?!
КАТЮХА: Предал! Предал! Предал!
НАФИК: Заткнись, женщина!
КАТЮХА: Я назову его Семён!
НАФИК задыхается от возмущения: пытается что-то сказать, но не находит слов. Но гримасы на лице и крепко сжатые, до побелевших костяшек кулаки, говорят больше чем слова. Того и гляди, удар хватит. КАТЮХА встает, приводит себя в порядок.
КАТЮХА: Значит так, Наф! Не скажешь ты, скажу я.
НАФИК (выдыхая): Ты не сделаешь этого.
КАТЮХА: За своё счастье надо бороться. Вот я и поборюся. Хватит! У сына должен быть отец и семья полноценная. Поборюся!
Пауза.
НАФИК: Сегодня Мотя возвращается.
КАТЮХА: Мне-то что?
НАФИК: Хочу посмотреть там, как они с Глафиркой сойдутся.
КАТЮХА: Мне-то чё с того?
НАФИК: Как – чё? Подумай: если они сойдутся, то всё! У неё своя жизнь!
КАТЮХА: А если не сойдутся?
НАФИК: Да, ладно. Как нет-то?
КАТЮХА: Я бы не сошлась. Он и раньше «аллё» был. А теперь? Три года на зоне. Поумнел что ли?
НАФИК: Зона – университет жизни.
КАТЮХА: Если от рождения на чердаке сквозняки гуляют, то никакой университет не поможет.
НАФИК: Нормальный парняга, попал в обстоятельства.
КАТЮХА: У тебя тоже сквозит?
НАФИК: Язык прикуси.
КАТЮХА: По пьяни человека ножом пырнуть, – это попал в обстоятельства?
НАФИК: Нормально всё будет. Глафирка говорит, типа, изменился он. Письма писал, говорит, хорошие и умные. Не пьёт больше.
КАТЮХА: Сегодня ты всё ей скажешь.
НАФИК: Мне на работу пора.
КАТЮХА: Во сколько Мотя приезжает?
НАФИК: Опоздаю, премию срежут.
КАТЮХА: Во сколько он приезжает?
НАФИК: Нам на пятьдесят первый километр ехать, там надо…
КАТЮХА: Во сколько?!
НАФИК: На пятичасовой. Чё завелась-то?
КАТЮХА: Иди.
НАФИК: Иду, надо.
КАТЮХА: Иди работай, папочка. Зарабатывай денежки. Надо много скоро будет.
НАФИК: Ну да… памперсы там, пелёнки-распашонки.
НАФИК целует КАТЮХУ, наклоняется и целует живот. Уходит. КАТЮХА отдёргивает штору, смотрит в окно, машет рукой.
КАТЮХА: Иди-иди. Соплежуй.
Pulsuz fraqment bitdi.