Kitabı oxu: «Куда ведет тропинка», səhifə 3

А у дома её ждал сюрприз. У калитки Серая Госпожа рьяно и со вкусом трепала за загривок здоровенного, размером с доброго телка, жёлтого пса, свирепо рычала, раз за разом тыкала его мордой в лужу. Пёс не отбивался, вот что странно. Хотя, наверное, мог бы своей обидчице хребет перекусить, при таких-то размерах и с такой-то пастью. Но он лишь скулил по щенячьи, с лютой обидой: за что-о-о-у-у?! Что я такого сделал?! Невиноватый я!

– Перестаньте! – крикнула Маша, подбегая. – С ума сошли? Хватит!

Серая Госпожа коротко рыкнула. Мол, не мешай. Но виноватый мгновенно вывернулся и отскочил в сторону. Странный пёс. По размеру и морде – типа овчарка. А шерсть как у пуделя, правда, свалявшаяся и грязная, особенно там, где досталось, вся в грязи, и уши, господи… Одно острое, торчит вверх, как и положено порядочной собаке таких размеров, второе тряпочное, висячее, как у болонки какой-нибудь там. Метис, очевидно же. Полукровка. Потому и бродячий.

Хотя какой это овчар умудрился согрешить с пуделем, вопрос.

Маша встряхнула головой: о чём я думаю!

– Что это вы тут устроили, Серая Госпожа? – сердито выговорила она, стараясь выглядеть солидно и значимо.

Для собаки ведь главное что? Точнее, кто. Вожак! А если у вожака будут трястись руки и визжать голос? То-то же.

– Безобразие! – продолжила девушка на правах хозяйки. – Бардак! Если каждого гостя мордой в лужу, то что же будет? Что будет, спрашиваю?

Серый хвост скупо вильнул из стороны в сторону. А ничего не будет, хозяйка. Гости, они всякие бывают, знаешь ли. Некоторых можно и мордой, можно и в лужу. Даже нужно. Ещё спасибо скажут.

Кудлатый пёс не выглядел тем, кто готов говорить «спасибо». Он сел на собственный хвост и смотрел в сторону, раненая гордость. Маше стало его жалко. Вымыть бы, расчесать, – красавцем стал бы. «Зачем мне две собаки вместо одной?» – изумилась девушка. Но вслух сказала другое, обращаясь к пострадавшему:

– А пойдём ко мне, бедолага? Вымою и расчешу… судьба у меня, видно, такая, приблудышей в порядок приводить… мясную косточку дам…

Его аж подбросило, как будто в морду помоями залепили. Ей-богу, Маша никогда не видела, чтобы собаки так прыгали с места от простого предложения пожрать да помыться.

– Чего это он? – вслух удивилась она, с изумлением глядя, как пришлый улепётывает по улице, не оглядываясь.

Серая Госпожа поставила лапы ей на плечи и лизнула в висок. Прощай, куртка, называется. Смачные собачьи следы на светлом – немного не то, что можно оттереть, во всяком случае, сразу. Но ругать Серую отчего-то расхотелось, слишком довольное у той было лиц… то есть, морда.

– Пошли, – вздохнула Маша, аккуратно снимая с себя собачьи лапы. – Жрать… то есть, кушать…. Хотите? Вот и я хочу.

Она толкнула калитку, пропустила собаку, прошла сама. Закрыла хлипкую деревянную конструкцию, накинула петлю на крючок. И только тогда от дальней стороны улицы донёсся долгий тоскливый плачущий вой:

– Аооооуууоа….

***

Утром снова лежал над миром туман. Лежал себе, лежал. Потом исчез, словно выключили его. Он всегда исчезал именно так. Моргнёшь, и нет его. Маша тумана немного боялась. Потому что читала Стивена Кинга и, как и положено человеку с богатым воображением, слишком много могла разглядеть в плотной, клубящейся, не проницаемой для взгляда, стене.

Ей не нравились запахи, которые туман приносил с собой. Резкие, какие-то больничные, что ли… В процедурном кабинете, где прививки делают, пахнет похоже. И ещё несколько минут после ухода тумана держался этот раздражающий запах. Если бы можно было как-то огородить свой двор от нехорошего атмосферного явления, Маша огородила бы. Но только вот как?

В школе на удивление держалась тишина. Носатая не пыталась пакостить, Кикимора только хихикала и большой ещё вопрос, над новенькой она хихикала или над чем-то другим. У Кикиморы внезапно обнаружился навороченный айфон, Маша сдохла и разложилась в прах от зависти. Но попросить посмотреть не позволяла гордость. Носатая же регулярно зависала там вместе с подружкой, и что они там читали или делали, оставалось только гадать.

Красавчик Макс изливал в мир тонны презрения. Смотреть – смотри, а трогать или близко подходить – на тебе моржовый. ( Неприличный жест согнутой в локте рукой, вполне в духе Макса) Вёл он себя так со всеми, кроме, разумеется, Марфы Кузьминичны и кикиморки Тины. Тину, он, кажется, держал за младшую сестру, что ли. Опекал как младшую. Впрочем, и Носатая к ней относилась так же, несмотря на всю свою лошадиную грубость.

Маша чуяла здесь какую-то недобрую тайну. Была бы шерсть на загривке, она бы уже поднималась щетиной – что-то тут было не то, но вот что… Положим, Тина действительно выглядела заморышем. Может, болеет чем-то нехорошим, вроде рака? Маша решила не делать поспешных выводов. Посмотрим, может, что-то вскоре само выяснится.

С Носатой всё ясно. Ведьма. Классическая внучка Бабы-Яги. Правда, в сказках внучек у этих зловредных бабок не имелось, но то сказки, а это жизнь. Если девчонка выглядит, как ведьма и ведёт себя, как ведьма, то она ведьма и есть.

Макс…

И снова Макс.

Максимилиан Волков.

Сегодня он подрался со старшеклассником, здоровенным лбом на две головы выше и в плечах в два раза шире себя.

А дело было так.

Школьную столовую называли «Пирожковый дворик». Пирогов здесь и впрямь было немерено, самых разных, бери любые. В воздухе стоял умопомрачительный запах свежей, только из печи, сдобы, слюнки потекли сразу же. Причём, что удивительно, всё бесплатно. То есть, женщина-повар, типичная для такой профессии полнушка в белом колпаке и белом же переднике, отмахнулась от Машиных денег:

– Уже уплочено.

Это топорное «уплочено» царапнуло нежный слух столичной штучки, как её тут обозвали, но не будешь же учить тётку, раза в три старше себя, правильной речи? Девушка взяла пирожок с капустой и два сладких, кружку с чаем, пристроилась за первый попавшийся столик. Всё бы ничего, но в «Пирожковый» внезапно завалился – по-другому не скажешь! – тип, при одном взгляде на которого в горле сам собой зародился низкий, на грани слышимости, рык.

Огроменный долдон два на десять, кулачищи почти до колен, на загривке дурные мускулы, здорово похожий на гориллу, даже волосы такие же чёрные и лоб покатый. Судя по форме лица и цвету кожи, кто-то из дедов или бабушек этого чудака приехал в Гадюкино откуда-то из далёкой Африки.

– О, новенькая!

Гориллоподобный оказался напротив с быстротой и ловкостью, какой не ждёшь от этакого увальня. Подвинул стул, уселся, поставил локти на столик. Хам!

– Что мы делаем сегодня вечером?– вопросил он, рассматривая Машу своими маленькими карими глазками. – А сегодня вечером мы гуляем с новенькой!

– Я. Ни с кем. Сегодня. Не. Гуляю, – раздельно заявила Самохвалова-младшая, раздумывая, не пора ли засандалить нахалу тарелкой в рожу.

Пиво. Маша наконец-то опознала запах. От парня несло пивом и туалетом. Ну, ясное же дело, где ещё в школе можно невозбранно налакаться пива так, чтобы грозная Марфа Кузьминична за ухо не схватила. Только там!

– Да брось, красава, не ломайся, – фыркнул парень, протягивая громадную, как лопата, ладонь. – Давай знакомиться. Герыч. Он же Геракл Сятуима.

Маша инстинктивно подалась назад, но всё же не удержалась и фыркнула, умышленно коверкая странную фамилию:

– Ся Ты Вымя!

Просто само на язык прыгнуло, не смогла удержаться.

– Чего-о? – угрожающе насупился нахал.

Под таким низким лбом за такими маленькими глазками не может обитать развитый интеллект, решила Маша. Одни инстинкты. Пожрать, выпить и – ну да, то самое, с женщинами.

– Отвали, – непримиримо заявила девушка.

Надкушенный капустный пирожок сводил с ума одним запахом. Желудок вторил ему голодным бурчанием. Есть хотелось просто зверски, прямо даже не есть, а жрать. И убивать. Убить гада, помешавшего законному обеду! Впиться в горло острыми зубыми и…

И Герыч подался вперёд и выдохнул ей прямо в лицо:

– Ты не поняла? После школы идёшь гулять со мной.

Маша настолько не ожидала подобного, что не смогла даже завизжать. А в следующую секунду её обидчика смело на пол, и пока он там ворочался, мотая башкой, Макс Волков заявил, потирая кулак:

– Девушка сказала тебе: отвали. Она не должна повторять это дважды.

Герыч с воем вскочил на ноги, и снова Машу поразила его стремительная ловкость, никак не вяжущаяся с такими габаритами. И бросился в бой. Маша прижала к лицу ладони. Впервые в жизни мальчишки дрались из-за неё. Ни один из них не был её парнем, и, тем не менее, они дрались. Да ещё так… так… Прямо как спецназ из телевизора! Какое-то боевое искусство явно изучали оба. И теперь вовсю применяли друг на друге усвоенные приёмы.

Удар беззвучного грома отшвырнул драчунов друг от друга, приложил обоих – одного в стену, другого в буфетную стойку. Стойка жалобно звякнула стеклом, но устояла. Стекло, наверное, пуленепробиваемое на неё пошло в своё время.

На пороге «Пирожковой» стояла божий одуванчик, учитель математики, Марфа Кузьминична.

В помещение сразу стало как-то тесно и страшно. Свидетели расползлись по углам, кое-кто из младших и особо нервных, влез под стол. Герыч прекратил мотать башкой, из носа у него текло. У Макса наливался под глазом дивный синяк. А Маше вдруг захотелось провалиться сквозь пол, земную кору и мантию прямиком в ядро. Оно расплавленное, говорят, сгоришь там и не заметишь как. Всё, что угодно, лишь бы не выносить пылающий Марфин взгляд.

– Геракл, – сурово сказала эта бабушка-ангел. – Я сообщу о вашем недостойном поведению вашему почтенному дяде, Роману Рафаэлевичу.

Герыч ощутимо дрогнул, видно, хорошо представлял себе реакцию любимого дядюшки.

– Максимилиан.

Макс набычился, сжал кулаки, даже не собираясь раскаиваться. Набил морду потому, что набил, говорил его взгляд. И ещё набью. Можете пепелить на месте, если так уж надо. Восстану из пепла и набью…

– Вы поступили правильно, – вынесла вердикт Марфа Кузьминична.

Маша прямо на месте обалдела. А как же – драться нехорошо? А как же нарушение дисциплины, насилие и прочее такое же? Разбитый нос – ущерб здоровью? Комиссия по делам несовершеннолетних, полиция, что там ещё…

– Мария, – строго сказали ей. – Пройдёмте со мной.

После этих слов на «Пирожковую» пала изумлённая тишина.

– Её-то за что? – возмутился Герыч. – Это я начал! Меня наказывайте!

– Хорошо, – кивнула ему учительница. – Вы не до конца пропали, Геракл, раз понимаете, что достойны наказания. Это – хорошо. Мария, не задерживайтесь.

Никаких Машенек. Мария. Самохвалова-младшая пошла следом за учительницей как на эшафот.

У самого выхода маленькая Тина дотянулась и сочувствующе погладила тоненькими пальчиками по рукаву. Её худенькая мордашка выражала болезненное сопереживание. Маша кивнула ей – «спасибо». Кто бы мог подумать, а?

В классе математики никого не было, только крутилась в солнечных столбах из окон золотая пыль. На доске ещё остались тщательно выписанные мелом формулы – сокращённого умножения, Самохвалова-младшая с удивлением узнала их. И сами формулы и их названия. Должно быть, здесь сегодня занимался восьмой класс… или седьмой? Когда их учат-то? Надо же, подзабыла, а ведь сама тоже учила…

Марфа Кузьминична устроилась за своим столом, жестом велела девушке сесть напротив. Строго посмотрела на неё. Спросила:

– Что случилось, Мария?

Маша вздохнула и пересказала, с возмущением, в конце рассказа едва не срываясь на крик. Учительница молча выслушала её, затем, когда Маша замолчала, подождала ещё немного, вдруг рассказ продолжится. Потом вздохнула и сказала:

– Да, Геракл виноват и будет наказан. Но причина всё-таки в вас, Мария.

– Да я…я… – возмутилась было девушка, но умолкла: старая учительница подняла ладонь универсальным жестом «проглоти язык и слушай старшего».

– Впредь чтобы я не слышала, как вы называете Геракла Ся Ты Вымя.

Маша взмокла. Марфа Кузьминична, оказывается, слышала!

– Фамилия Сятуима, разумеется, отличается от принятых в наших местах, но личная неприязнь к одному из её носителей – не повод искажать и коверкать.

Маша замешкалась с ответом, и тогда учительница повысила голос – слегка, но девушке хватило:

– Дайте слово.

– Что? – не поняла она.

– Дайте слово, что не станете искажать фамилию Геракла и над нею глумиться.

– Ну, ладно… – сдалась Маша. – Даю слово…

– Слово Марии Самохваловой, – подсказала Марфа Кузьминична.

– Слово Марии Самохваловой…

– … не коверкать фамилию Геракла.

Маша повторила, чувствуя себя попугаем в дурном сне. Да кому это слово нужно! Если Герыч снова полезет, какое удовольствие будет вновь обозвать его!

–Услышано и засвидетельствовано, – серьёзно заявила учительница, и Маше вновь почудился удар грома, да что же такое!

Галлюцинации какие-то, право слово. Но запах озона? Такой резкий, такой реальный… И со словом, наверное, всё не так просто. Обещала не обзывать гориллу, значит, придётся теперь не обзывать, а не то… Что конкретно «не то», Маша не взялась бы объяснить. Зато очень хорошо чувствовала: нарушит слово и ей не сдобровать.

«Не связывайся с Марфой: раскатает», – эхом отдался в памяти голос Носатой.

– Вы уже не ребёнок, – мягко сказала Марфа Кузьминична. – Вы – взрослая девушка, вам… сколько вам уже?

– Почти семнадцать! – с вызовом ответила Маша.

– Почти семнадцать… Сто лет назад у вас к этому возрасту уже был бы на руках пяток детей. Сейчас другое время.

Это точно. Время другое. Маша представила себе себя же, но сто лет назад, в какой-нибудь посконной юбке до полу, с опущенной головой, этим… коромыслом… на плечах, пятью детьми рядом (один – на руках, потому что мелкий совсем), – и содрогнулась. Жизнь в семнадцать только начинается, а сто лет назад, выходит, в семнадцать она уже, считай, заканчивалась. Ну, не ужас ли?

– Полагаю, о феромонах вы не слышали, Мария? – уточнила Марфа Кузьминична.

– О феро… о чём?! – изумилась Маша.

Что школьное ископаемое знает такое слово вообще – вот это шок. Всё-таки, несмотря на загадочную грозовую силу, явный педагогический талант и знание математики, Марфу Кузьминичну невозможно было воспринять современной женщиной. Слишком стара, слишком морщиниста, голосок… ангельский…. Платье это, из позапрошлого века. Седые косы, две штуки, почти до колена. Только что вместо нафталина пахнет озоном и почему-то морской солью.

– Одним словом, мальчики будут из-за вас драться. И, может быть, даже парни постарше.

– А я-то что могу сделать? – возмутилась Маша. – Хотят драться – пусть дерутся, – она вспомнила Герыча и тошнотный его запах – пиво! – передёрнулась и решительно добавила: – Только без меня!

– Без вас не получится, – покачала головой учительница.

Она поставила локти на стол, сцепила пальцы, положила на них подбородок, долго смотрела на девушку, слегка покачивая головой.

– Вам нужно выбрать себе парня, Мария. Тогда…

– Кого?! – у Маши сдали нервы. – Кого я здесь себе выберу? Этого… Герыча? Макса, что ли? Да Макс на меня смотрит как на говно, ещё выбирать его! – горло вдруг сдавило и слёзы брызнули.

Несправедливо! Зашвырнули в это, прости господи, Гадюкино, а теперь ещё парня тут себе выбирай, из местных!

Как в руках оказался стакан с прозрачной водой, Маша не поняла, но воду выпила. Вкуснейшая оказалась вода, свежая, с отчётливым привкусом талого снега, солнца, растопившего тот снег, подземного родника, вобравшего в себя и снег и солнечное тепло и прошедшую сквозь природные фильтры чистоту.

– Всё это вообще-то должна объяснять мать, – вздохнула Марфа Кузьминична.

– У меня нет матери, – всхлипнула девушка. – Она умерла.

– Знаю, – короткий перестук сухих пальцев по столу, скрип отодвигаемого стула, шаги по кабинету – старая учительница прошлась от окна к двери и обратно.

– Мне нужно поговорить с вашим отцом, Машенька.

Девушка немо вытаращилась на неё. Её помиловали? Больше не зовут Марией? Гроза улеглась… э, нет, гроза только усилилась! Маша непроизвольно отдёрнулась назад, захотелось вдруг влезть под стол, как та малышня в «Пирожковой», и там уже бояться дальше.

– Вы ему ничего не сделаете? – осторожно спросила Маша.

– Ничего, Машенька, – сказала учительница. – Всего лишь поговорю. Даже и в вашем присутствии. Пойдёмте.

Учительница стремительно вышла в двери, не заботясь о том, идут за ней следом или не идут. Маша посидела какое-то время в полной оторопи, затем подхватилась и кинулась следом.

Девушка ожидала, что учительница сейчас наденет галоши и вместе они пошлёпают через весь посёлок к чёрту на рога, где стоял её дом. Не тут-то было!

Никаких калош, вполне себе щёгольские сапожки на платформе. И даже с кокетливым бантиком справа на голенище! Вместо драной фуфайки, – почему-то казалось, что бабушки в таком возрасте, да еще здесь, ничего другого не носят, – белоснежный искрящийся полушубок. Вязаная шапочка с козырьком и «ушами», перчатки по локоть – у полушубка рукав был на две трети, без таких длинных перчаток не обойтись.

А на так называемом школьном хоздворе Машу ждал ещё один сюрприз. Там, помимо тракторов и прочей сельской техники, стояло очень много разноцветных и разноразмерных велосипедов в стойках, было штук двадцать, мотоциклов, – легко узнала Максов, по морде волка на корпусе, чуть поодаль – пяток полноприводных машин, но не крутейших джипов, а что там попроще, отечественного автопрома. «Нива», что ли. Надо будет в гугле всемогущем посмотреть, что это такое.

И ещё один мотоцикл, наособицу. Потому что с коляской. Маша немо вытаращилась на него. Ей-богу, она такие только по телевизору видела, в разных фильмах про войну! На них фашисты ездили, а на люльке был установлен пулемёт. Или как ещё эта штука правильно называлась.

Никакого пулемёта на этом мотоцикле сейчас не было, но что-то подсказывало – он приехал сюда с той, давней войны, в качестве трофея. Его почистили, привели в порядок мотор и ходовую чать, выкрасили в цвет лакомой карамели, и много лет он служил миру, возя своего хозяина, то есть, хозяйку, по разным нужным делам.

Но не собирается ли Марфа Кузьминична…

Собирается!

– Моя громовая колесница, – с горделивой нежностью произнесла старушка, похлопывая машину по корпусу. – BMW R75, трофей. Садитесь, Машенька. Прокачу… с ветерком…

Маша осторожно залезла в коляску, поёрзала попой на жёстком сиденье. Воображение подкинуло турель с пресловутым пулемётом впереди, видела что-то такое в каком-то старом фильме про фашистов, очень давно, в детстве.

– У меня такое чувство, – задумчиво выговорила вдруг Марфа Кузьминична, – что мы уже опоздали. Держитесь крепче, Машенька. Если не хотите вылететь на половине дороги…

Она привычным движением вогнала в замок ключ, двигатель мгновенно взревел, – прощай слух. Мотоцикл прыгнул вперёд и понёсся по кочкам почти на сверхзвуке, Маша едва успела вцепиться в борта. Учительский транспорт пёр напролом, на такой скорости и с такими виражами на поворотах, что экстремальным аттракционам Диво-острова оставалось только удавиться от зависти. Всю дорогу Маша тряслась, что коляска отвалится, подпрыгнув на очередной кочке. Будет весело. Особенно когда все кости переломает, и хорошо бы сразу шею, чтобы не мучиться…

Марфа Кузьминична лихо бросила своего железного коня к воротам дома Самохваловых, заглушила мотор. Девушка посидела ещё немного, приходя в себя, затем осторожно выбралась из коляски на негнущихся ногах. Голова кружилась и…

Калитка.

Приоткрытая калитка.

За которой не видно суровой морды Серой Госпожи, только мокрая разбитая дорожка.

Тишина.

Не такая, когда в доме все ложатся отдыхать, а… Маша не смогла определить эту тишину, не было слов, но по хребту, от копчика до загривка, словно бы прошлась ледяная волна, ставя дыбом несуществующую шерсть.

– Папа?

Тишина.

Девушка решительно шагнула к калитке, но Марфа Кузьминична вдруг осторожно, но крепко взяла её за запястье. Пальцы у неё оказались прямо-таки железными, сожмёт покрепче – от руки останется кисель, и ничем ей не помешаешь. Вот тебе и старушка. Наверняка, она воевала с фашистами и ещё не успела этого позабыть. Оставалось только гадать, как получили своё владельцы мотоцикла. Снайперская пуля или голыми руками…

– Верьте себе, Мария, – строго сказала учительница. – Вы чуете, что что-то не так?

Маша беспомощно кивнула.

– Хорошо, – кивнула Марфа Кузьминична.

Ловко нагнулась, вытянула из-за голенища сапожка – Маша глазам не поверила! – нож самого что ни на есть разбойного вида. По клинку прокатило – Маша не поверила глазам второй раз, – ворохом мелких белых молний. В воздухе резко запахло озоном и разлившейся прямо над головой беззвучной грозой.

– Веди.

– Вы кто? – тряским голосом спросила Самохвалова-младшая, не трогаясь с места.

– Ангел, – усмехнулась учительница и пояснила: – Падший…

– Вы что, с Люцифером это, что ли? – решила проявить познания в истории религий Маша.

– Нет, – усмехнулась Марфа Кузьминична уголком рта, – я по другому поводу падший. Веди!

Девушка осторожно толкнула калитку ладонью. Шагнула во двор. Обернулась, тихо сказала ожидающей приглашения грозе:

– Входите…

Даже солнечный свет как-то померк, настолько страшным выглядело и ощущалось одно отдельно взятое погодное явление, генерируемое школьной учительницей. Маленькая, хрупкая внешне, она умудрилась собрать вокруг себя мощь, от которой шатало на расстоянии.

«Кой чёрт здесь происходит?» – растерянно думала Маша, следя за тем, как Марфа Кузьминична осматривает двор.

Как-то само собой получилось, что Маша оказалась у грозы за спиной, и, наверное, это правильное с точки зрения военного человека решение, для творящегося во дворе безобразия оказалось не очень правильным.

Он возник из-за угла, с лопатой в руках, бесшумно. Не было, и вот, появился. Взлохмаченный, с царапиной на щеке – поранился вчера, работая на том проклятущем сарае, – в привычном уже ватнике поверх рабочей одежды, родной до боли…

– Папа! – радостно вскрикнула Маша, бросаясь к нему. – Папа, ты…

Воздух вспорола короткая молния и в глазу папы вырос нож, тот самый, из-за голенища белого женского сапожка. Труп рухнул деревом, лицом вниз. Брызнула во все стороны подтаявшая весенняя жижа.

– Папа! – закричала Маша в ужасе. – Папа-а!

Железная ладонь удержала её.

– Это не ваш отец, Мария, – сухо заявила Марфа Кузьминична.

– Как это не мой, как это, вы в своём уме! Вы убили человека! Вы папу моего убили… отпустите! Отпустите меня сейчас же!

– Это не ваш отец, Мария. Смотрите. Не подходите близко…

Маша посмотрела, заставила себя посмотреть.

Мир вокруг внезапно закружился, быстрее, ещё быстрее. И выключился.

***

Сначала пришли запахи.

Как солнечный свет, пройдя через призму, превращается в пучок цветных линий, так и запахи распадались на отдельные волны. Чабрец… ромашка… шалфей… кардамон… иван-чай. Крапива. Лопух. Календула и багульник, пижма и расторопша, бергамот и… что-то ещё. Волны запахов сошлись в одно огромное море, а над морем встала гроза. Чистый, промытый, с отчётливым привкусом морской соли воздух, озон, электрическое напряжение, воспринимаемое каждым нервом.

В окна шарахнуло зарядом неистового ливня, отскочила, треснулась об откос форточка, звуки хлещущей из поднебесья воды усилились. Впрочем, форточку тут же закрыли, – стук рамы о раму, сухой треск шпингалета, и непогода осталась за барьером хранящих стен.

Под спиной – одеяло… Под головой – подушки, сразу две. Знакомый ненавистный деревянный потолок, где уже каждая трещинка изучена – ввиду полного отсутствия возможности чем-то себя занять долгими вечерами. Запахи, запахи…

Влажный, свежевымытый пол, варёная картошка, ещё горячая, травяной чай – очень сложная смесь, та самая, что сначала плавала отдельными волнами запахов, а затем собралась в море… и…. что-то… ещё… кто-то ещё…

Папа!

Память выдала – единой вспышкой! – корчащееся в грязи тело, взрывающие жирную землю страшные когти, тошнотворный запах крови и смерти…

– На, – в руки сунули горячую кружку. – Пей.

Маша понюхала коричневатое, с отчётливым болотным оттенком пойло, чихнула…

– Да пей же!

– Ты? – изумилась девушка, увидев прямо перед собой Носатую. – Ты здесь откуда?!

– Я позвала, – невозмутимо отозвалась Марфа Кузьминична. – Не выгоняйте Асклепию, Машенька.

Маша передёрнула плечами, буркнула под нос себе:

– Что выгонять… под дождь… я ж не зверь.

От её слов будто ветер прошёлся по дому, жарко лизнул лицо и улёгся.

– Пей, – повторила Носатая. – В башке звенеть перестанет… не зверь.

Маша взяла кружку у неё из рук, зажмурилась и выпила. Горячее зелье протекло по пищеводу в желудок и там свернулось уютным котёнком. Сразу же стало легче.

– Где папа? – спросила Маша. – Марфа Кузьминична, где…

– Здесь я, девочка, – отозвался усталый папин голос.

Папа сидел за столом, и голова у него была перевязана, на бинтах проступила кровь, но в целом – живой, живой, живой, а не то… та… гадость, что осталась во дворе!

– Папа, папочка! – Маша бросилась к нему, обняла, прижалась боком, плечом, головой, втянула родной, знакомый до боли, запах, и разревелась, совсем как маленькая.

– Распустила нюни, – буркнула Носатая, упирая руки в бока. – Городская.

– Асклепия, – сухо одёрнула её Марфа Кузьминична.

– Молчу! – Носатая подняла ладони, показывая, что сдаётся.

Учительница встала, прошлась по комнате, с интересом осматривая дом. Половицы, всегда скрипевшие, под её ногой молчали. Марфа Кузьминична маленького, конечно роста, сухонькая, «божий одуванчик», но килограмм пятьдесят в ней наверняка есть, а когда пятьдесят килограмм ставят ноги на скрипучие доски, доски просто обязаны заскрипеть, разве не так? Но пол молчал.

– Что здесь происходит? – спросила Маша, беря себя в руки. – Папа!

– Долгая история, – отец потёр лицо ладонями. – Не уверен, что тебе следует знать её всю, Маша.

– Не всю, – согласилась с ним Марфа Кузьминична, – Но главную её часть – обязательно.

– Тот человек… – нехотя выдавил из себя папа и тут же поправился: – То существо… Я его заметил у нашего дома. Потому мы переехали, Маша.

– Кто он такой? – требовательно спросила девушка.

– Гаур, – подала голос Носатая, размешивая половником что-то горячее в кастрюле.

Пахло травами и почему-то больницей. Неприятно было видеть у собственной печки чужую девчонку, но Маша понимала, что Носатая делает что-то… что-то важное. Жизненно важное. Такое, без чего не обойтись.

Папа зябко обхватил себя руками за плечи. Молчал. Говорить ему очень не хотелось, Маша видела.

– Гауры – охотники, – пояснила Марфа Кузьминична, недовольно поджимая губы.

– Охотники на оборотней, – обречённо выдавил из себя папа. – Но не простые, а… тоже… Этакие оборотни на оборот.

– Бред, – не поверила Маша.

Бред-то бред, но та тварь во дворе… Память тут же вытолкнула прочь увиденное, фиксироваться на недавно пережитом ужасе по-прежнему было неприятно, больно и жутко.

– Гаур был один? – сухо спросила Марфа Кузьминична.

– Да… нет… не знаю… То есть, в городе один, а здесь… – папа поднёс ладонь к голове, поморщился. – Чем-то вот… приветили.

– Не будешь пускать через порог незнакомых, городской, – без тени жалости ввернула Носатая. – Спасибо, что живой.

– Асклепия! – Марфа Кузьминична повысила голос.

Носатая тут же подняла ладони привычным жестом: сдаюсь, молчу, простите.

– Вы же понимаете, что привели их за собой к нам, Сергей Владимирович? – спросила учительница через время.

– Я… не подумал… я хотел спасти дочь.

Маша снова прижалась к отцу, снова расплакалась. Господи! Как она бесилась из-за этого переезда. Но если такое… такое, как то, что валялось сейчас снаружи… и без Марфы Кузьминичны…

– Почему именно к нам? – продолжала допрос старая женщина.

– Не знаю… Первое попавшееся место, где было можно купить дом…

– То есть, случайность, человек? – Марфа Кузьминична особенно подчеркнула последнее слово.

Прозвучало сильно. С отчётливой угрозой. Все прониклись.

Папа выпрямился и с достоинством встретил страшный суровый взгляд грозы.

– Да, сударыня. Случайность.

А у Маши захолодели внезапно руки и ноги, в животе заворочался тяжёлый скользкий камень. Человек. Она сказала – человек, и назвала так отца. А гауры – охотники на оборотней.

Бред.

Не может быть!

Дурацкая книжка из дурацкого интернета; в жизни такого нет! И быть не может.

Но, простите, куда девать почти что шерсть на ногах – эти жёсткие тёмные волосы, которые замучалась удалять депилятором, а они через пару дней отрастают снова, ещё гуще, чем были… и обострившаяся восприимчивость к запахам – даже сейчас, закрой глаза, и учуешь, кто как и откуда пахнет, чем, как и откуда пахнет в доме..

Да нет же!

Не может быть.