Kitabı oxu: «Сонатное аллегро»

Şrift:

Часть 1

Глава 1

«Хорошие или плохие, грустные или веселые наши воспоминания – у всех них есть одно общее свойство: менять окраску и цвет со временем. Отношение к событиям прошлого изменяется, преломляясь сквозь призму последующих событий. Жгучая страсть превращается в стыд или, возможно, в нежность. Отчего так? Кто ж разберет. Череда событий и выводов, складывающихся в опыт. Как часто хочется прихвастнуть этим опытом? Я прожил жизнь и лучше знаю, что нужно делать. Жить воспоминаниями о жизни, продолжая делать выводы задним числом и проигрывая мысленные диалоги, гордиться и радоваться удачно, но запоздало найденным словам. С горечью осознавая необратимость времени. Однако у госпожи Истории, как известно, не бывает сослагательного наклонения. Факты. Безликие факты, которые становятся проблемой или безделицей только от нашего видения и эмоциональной окраски. Как же иногда хочется поступить иначе в прошлом, имея нынешний опыт!.. И как нечасто наш личный опыт подходит для других. Сто́ит только закрыть глаза, как память закружит и унесет в солнечные дни юности, когда, как оказывается, среди суеты и забот повседневности они были беззаботно счастливы. Как давно и недавно это было?» – так думал Алексей, старательно обходя подтаявшие ледяные лужи. Погода, казалось, сошла с ума этой осенью, изменяясь по нескольку раз за день. Выходя из дома, обманутый ярким солнцем, не взяв зонта, сейчас он кутался в пальто, стараясь извернуться так, чтобы капли дождя не попали ему за воротник. Вот уже и больничный сквер. Он вспомнил вдруг это же место когда-то давно. Летнее солнце жарко светит, и Аленка, совсем юная, в светлом платьице с длинной косой, смеется – так солнечно, – когда он встречает ее после занятий. Она училась тогда на медсестру, и у них была практика в этой самой больнице. Как замирало его сердце, когда она сбега́ла по ступенькам ему навстречу! Как они гуляли под этими большими деревьями!

Старые деревья, кованая ограда и стаи неприкаянных ворон, кружащих над зданием, в совокупности напоминали кладбище. Подняв лицо вверх и разглядывая пируэты черных птиц, он прошептал, улыбаясь сам себе:

– Зря кружите, стервятники. Зря. Мы еще поживем.

Кружение воронов уходит в воспоминание…

Они молодые, совсем юные, кружатся вокруг себя, взявшись за руки. Уже тогда, глядя в ее смеющиеся глаза и на рассыпанные по щекам озорные веснушки, все внутри заходилось от нежности и решимости быть вместе всегда.

– Остановись! – смеялась она. – Я сейчас упаду.

– Конечно, – я приобнял ее тогда за плечи. – А давай пообещаем друг другу быть вместе навсегда.

– Дурачок ты какой-то. Мы же и так вместе всегда – с пеленок. Мы же соседи, забыл? – Она щелкнула его по носу и вскочила. – А пойдем мороженое есть?

– Нет, я не это имел в виду, говоря про быть вместе, – я расстроился из-за ее непонятливости.

– А ты что, жениться на мне собрался? – у девушки в глазах заплясали чертики.

– А что, вот и женюсь, – я дерзко вскинул вверх подбородок, позаимствовав тот жест у героя какого-то модного тогда фильма. Казалось, что это придает мне мужественности…

– Дедушка, как мне к магазину пройти, не подскажете? – вернул его в слякотный ноябрь звонкий девичий голос.

В районе, где прожита была целая жизнь, где все знали друг друга с пеленок и запахи сообщали о блюдах, приготовленных матерями на обед, недавно открылся филиал какого-то института с модным и труднопроизносимым названием. Конечно, сразу появилось много молодежи, заселившейся в общежитие, еще неопытной и не ориентирующейся на местности.

– Это смотря какой магазин тебе надо, деточка, – в тон ей ответил Алексей, – за продуктами налево, за мылом направо.

– Понятно, – засмеялась девушка. – Спасибо вам.

– Странный дед, какой-то полудурочный… – услышал он за спиной. Усмехнулся про себя:

– Вот так вот. Полудурочный дед… Время, время… В душе́ остался я двадцатилетним мальчишкой, а вот время и тело меня несколько подвели.

Он поднял лицо вверх, чтобы поймать капли, летящие с неба и превращающиеся в слезы непрощенных обид…

– Куда тебе жениться, – кричала мать, – ты же еще сам только-только школу закончил!!!

– Мама, мы же всегда вместе были. Женитьба – это простая формальность. Я люблю ее…

Как обычно, мать хлопотала по хозяйству, но сейчас ее движения были особенно резкими: ножи выскальзывали из рук, дверцы шкафов хлопали, крупа рассыпа́лась.

– Ну ладно. – Мать шлепнула мокрое от вытирания рук полотенце в раковину. – Дело молодое. Но на ком? – ее голос сорвался на визг. – На дочке уборщицы? Матери-одиночки? Хуже никого не было?!! Самое лучшее из худших? Фу, – зло сплюнула женщина и, рухнув на табуретку, горько заплакала.

– Мам, что, вот это так важно, кем работать? Не работа красит человека, а человек работу… Почему ты так презираешь людей, тебя окружающих? И судишь только по сплетням, а не глядишь на факты.

– Какие факты? – Мать перестала плакать, быстро отерев лицо ладонью и набрав побольше воздуха, чтобы ринуться снова в бой, но ее опередили. Мальчик, который никогда слова поперек не сказал, был всегда милым и послушным, вытянулся в струнку и незнакомым стальным голосом продолжил:

– Ее мать – это даже не мать, а тетка по материнской линии. Ее родители погибли. Они уехали по распределению куда-то на север, там Алена и родилась. В буран поехали на машине и пропали, их искали, но безуспешно. А тетка как узнала, так приехала и забрала себе девочку, чтобы она с родными росла. Потом удочерила ее и сюда переехала; работу сменила, чтобы Алену вырастить, а ты такое говоришь… страшно слушать.

– Да-да, конечно. Учителя-герои и летчики-испытатели… Знаем мы эти сказки. Я запрещаю тебе!!! – истерично вскрикнула женщина.

– Кто тут и что запрещает? Что за шум, а драки нет? Или драка уже идет, а я опаздываю? – послышался из коридора веселый голос. – Продолжайте, пожалуйста, с того места, где остановились. Мне очень интересно, – произнес отец, входя в кухню. – Но надеюсь, что обед вы за своими вокальными упражнениями не забыли приготовить?

Мужчина остановился в дверях, удивленно рассматривая бледного напряженного сына и зареванную растрепанную жену.

– Конечно, садись, мой хороший. Садись, – ласково заворковала она, суетливо накрывая на стол и доставая тарелки. – А с тобой мы потом со всем разберемся. Все вопросы порешаем, – дернула Алексея за руку. – Зачем нам по пустякам отца отвлекать? Он устает на работе, а дома отдыхать надо… – щебетала она, чтобы заполнить чем-то возникшую тяжелую паузу и вернуть себе самообладание.

– Папа, я женюсь, – выдохнул я, внезапно вышедший из-под материнского контроля, напряженно всматриваясь в лицо отца.

– Жениться – это дело хорошее. А что за невеста?

– Аленка. Соседка… – тихо произнес я, ожидая очередного витка скандала.

– Ну что же, хорошая девочка, а главное, с детства на глазах. Да, мать? – Едва взглянув на женщину, зачерпнул дымящийся в тарелке суп, подул и с удовольствием отправил ложку в рот. – Ой, какой супец! Сметанки бы… – зажмурился от удовольствия отец. – Нет ничего лучше, нежели суп…

– А я ему говорю, – присела за стол мать и, подперев щеку рукой, зашептала: – Не ровня она нам…

– Сметанки бы, – ложка с грохотом упала в тарелку, разбрызгав суп по столу.

Женщина дернулась как от удара, вскочила и бросилась вытирать брызги.

– Ровня? Не ровня? – захохотал мужчина. – А ты ровня мне? Ты помнишь, кем сама была? Королевой трущобы. Царевной рабочей окраины. Моя мать тоже кричала тогда: «Это же надо подумать! Хороший мальчик из хорошей семьи. Скрипочка, математика и гефи́лте фиш на праздники. Нашел себе гойшу. Ни рожи, ни кожи. Ой-вей! В каком месте мы тебя упустили?» И мне надо было тоже, по-твоему, ровню поискать? И что, много счастья добавляет это равенство? Примеры, пожалуйста.

– Я все равно против, – упрямо поджала губы мать. – Я запрещаю. У нас хорошая семья, а эта…

– Кто эта? Про что ты вообще? Что ты кому можешь запретить? – разозлился отец. – Сын – взрослый человек. И только ему решать, как жить. Откуда у тебя это… – он пошевелил растопыренными пальцами, пытаясь подобрать слово. – Это… высокомерие? Ты ж нормальная девчонка… была… Я, кстати, тоже против желаний матери пошел. Любовь творит невозможные чудеса. А сейчас смотрю на тебя и думаю: может, зря?

Он повернулся к ошарашенному сыну, не ожидавшему такой поддержки.

– Если готов быть мужчиной и брать ответственность не только за себя, женись…

Воспоминание оборвалось у крыльца больницы стуком распахнувшейся двери.

– Ой, Алексей Михайлович, – воскликнула, всплеснув руками медсестра, – что же вы без зонта! Совсем промокли. Входите быстрее.

– Танки грязи не боятся, – добродушно улыбнулся пожилой мужчина.

– Танки, может, и не боятся ничего, а вот вам заболеть совсем не нужно. Как же Алена Александровна без вас будет, – заботливо рассуждала девушка, снимая с Алексея промокшее пальто и шляпу. А пока доставала полотенце и заваривала чай, она говорила и говорила без умолку: – Вот на улице какая погода противная, а у нас хорошие новости. Анализы пришли.

– И что? И что анализы?

– Нормально все, – улыбнулась медсестра, – на поправку идем. Медленно, но очень уверенно. Сейчас чайку попьем и пойдем к нашей любимой Аленушке Александровне.

Глава 2

Алена лежала на кровати, опутанная какими-то проводками, подключенными к разным машинам, контролирующим ее состояние, и грустно смотрела в окно, на серый унылый дождь и порывистый ветер. Как по дорожке больничного сквера идут, взявшись за руки, молодые люди. Он отстранен и лишь вежливо позволяет ей взять себя под руку. Она же пытается укутать его в свой шарф, защитить от ветра и, возможно, от прочих жизненных бурь. Как же это похоже… Однажды это уже было… Все повторяется…

И вновь я молодая и влюбленная. Тогда казалось, навсегда. И жизни нет без него, и воздуха мало, чтобы дышать.

– Ну что ты пристала? – выдернул руку мальчишка.

– Костик, тебе же холодно. Ты простынешь, Костик…

– Ничего со мной не случится. – Он отталкивает ее руки от себя. – А вот я хотел сказать… – замолкает, будто нырнул в прорубь, и на одном дыхании сообщает: – Уезжаю я. Документы приняли. Я поступил. А ты не жди меня… ни к чему это все…

– Как же так? – губы предательски дрожат, в глазах закипают слезы. – Ты же… мы же пожениться хотели.

– Ой, да что там! – весело отмахивается тот. – Эта детская любовь ничего не значит. Обещал я? Ну и что? Я же ничего плохого не сделал. Кроме того, что сказал. Мое слово. Хотел – сказал, захотел – и назад взял.

– Ну как же так. – Я захлебываюсь слезами, хватаю его за руки. – Помнишь, мы же мечтали…

– Ай, ладно тебе. Как маленькая. – Он досадливо освобождает руки. – Ничего ты не понимаешь. У меня новая жизнь начинается. Не ходи за мной. Все, прощай, Алена.

Парень ушел по аллее, а я осталась стоять среди танцующих в воздухе листьев и пронизывающего ветра…

Как могла бы сложиться их судьба, уговори она его остаться? Через много лет кружения событий, радостей и печалей она повстречала свою юношескую любовь…

Костик ничуть не переменился, но изменилось мое отношение к жизни. Я увидела перед собой хамоватого, трусливого мужчину, старающегося урвать кусок пожирнее только для себя. Не оставляющего попыток найти себе условия жизни получше, совершенно не вглядываясь в людей, находящихся рядом. Он был ухожен, хорошо одет и немного пьян, а рядом с ним стояла серая и уставшая женщина, держащая за руку ребенка лет пяти.

– Костя, пойдем домой, – просила она.

– Что мне делать с тобой дома, Таська? – удивлялся он. – Разговаривать нам не о чем: у тебя ж три коридора образования. Вообще, посмотри на себя: ни кожи ни рожи! И как я на тебя полез-то? Чего ты стои́шь? Глазами коровьими своими лупаешь… О! Алена! Привет, – вдруг заметил он меня.

– Здравствуй, Костя, – отозвалась я. – Ты что, вернулся?

– Ага! Ух, какая ты стала! – беззастенчиво осматривал он меня. – Я тогда сильно погорячился, может… – Он попытался обнять меня, намекая на возобновление отношений.

– Такая я стала только благодаря моему мужу, – брезгливо вывернувшись из объятий, сказала я. – Женщина – это зеркало своего мужчины. Отражает его внутреннее устройство. А это твоя жена?

– Ну, как жена… – замялся он, стыдливо косясь на Тасю.

Как же мне было жалко эту несчастную женщину, угодившую своим искренним чувством в эту ловушку пустословия, нелюбви и обмана…

– Очень приятно было познакомиться, Таисия. Прощай, Костя, – я повернулась и пошла к спешащему мне навстречу Алексею…

Алена улыбнулась уголками губ своим воспоминаниям. Дверь в палату приоткрылась.

– Аленушка, а вот и я. – В палату вошел бодрый и веселый Алексей Михайлович, только в глазах его плескалось спрятанное беспокойство. – Ну, как ты сегодня?

Она улыбается и кивает, показывая, что все хорошо, а он продолжает рассказывать, как будто боится, что, если он замолчит, все исчезнет и безмолвное стерильное пространство палаты снова заполнится неизвестностью и ужасом ожидания.

– А я, пока шел к тебе, промок, что тот цуцик. Зонтик дома оставил на тумбочке. Спасибо Машеньке, медсестра такая большеглазая, ты помнишь ее? – он вопросительно взглянул на супругу. – Она, доброе сердечко, полотенце выдала и чаю налила. А я тебе конфеточки принес к чаю.

– Ты вот сказал про Машеньку, и так мне чаю захотелось свежего горяченького с конфеткой, – она даже зажмурилась от своих слов.

– Сейчас все будет, один момент. – Он сложил принесенные пакеты на тумбочку у кровати и скрылся за дверью…

На столе лежат конфеты и пирожные. Цветы стоя́т в старомодной пузатой вазе. Из соседней комнаты раздаются веселые голоса, слышны шутки. Я сижу у зеркала и смотрю на свое отражение, слезы струятся из глаз. Дверь в комнату открывается, и входит мама. Она и я похожи друг на друга, как фотокарточки с разницей в 25 лет.

– Доченька, кто тебя обидел? Ты плачешь? – Встревоженная мама подходит ко мне и, усаживаясь рядышком, обнимает меня.

– Мама, я так Костика люблю. Вот прям умереть готова, а он уехал. А тут этот свататься пришел.

– Вот и выросла ты, моя девочка, – слегка улыбнулась мама. – Уже женихи один перед другим ходят. Эх, жалко, что твои родители не видят, какая ты красавица.

– Мам, делать-то что? – в отчаянии зашептала я.

В комнату заглянули, но мама замахнулась на дверь, и та тихонько закрылась.

– Знаешь, когда твой папа пришел свататься к твоей маме, твоя бабушка, наша мама, сказала фразу одну. Я тогда не совсем поняла ее, а сейчас думаю, что очень это правильные слова. – Она убрала с моего лба пряди растрепавшихся волос. – Жить без любви очень сложно. Когда-то ты будешь видеть все достоинства мужа, но они станут раздражать тебя до зубовного скрежета. А жизнь к тому времени так тесно переплетет вас, что разорвать этот узел станет невозможно.

– Спасибо, мама. – Я смахнула слезы. – А я вот иначе сейчас подумала.

– И что ты подумала? – с любопытством спросила мама, беря меня за руки.

– Я думаю, что в любви легче всегда тому, кто меньше любит. Тому, кто любит сильнее, – обиднее, больнее и все хуже. Алешка же, по сути, неплохой парень? Не противный?

– Ну, не противный, – улыбнулась мама.

– Любит меня так, что против семьи пошел. А мать его, мы-то знаем… Значит, всю жизнь за меня горой будет. А что Костик? – я порывисто вздохнула.

Мама остановилась в дверях. Повернулась и задумчиво посмотрела на своего взрослого уже, но такого растерянного перед сложным выбором ребенка. И любой совет тут будет только во вред. Как бы ни было больно – пуповина между родителями и детьми должна быть разорвана.

– Но решать все равно тебе! Чтобы я тут не наговорила, – сказала и вышла из комнаты к гостям…

Дверь открылась, и в палату снова вошел Алексей с подносом, на котором сверкали фарфоровые чайные чашки с уютным изображением гусей, явно принесенные из дома.

– Ты представляешь, – весело начал он, – насилу чайничек нашли. Время сейчас такое странное. Быстрое такое, только успевай поворачиваться. Чай только в пакетиках на ниточках, все на скорости, на бегу, а я знаю, что ты основательно любишь чаевничать. У завотделения только и нашелся чайник заварочный.

– Алешенька, помоги. – Она попыталась сесть в кровати, но из-за слабости не смогла и вновь упала на подушки.

Алексей тревожно рванулся к ней, чашки на подносе, звякнув, опасно наклонились.

– Ну что ты? Что так всполошился? Ставь вот сюда, на тумбочку, – успокаивающе произнесла больная.

– Аленушка, ты только не нервничай. – Мужчина приподнял подушки, усаживая жену. Налил в чашку черный чай. – А давай я тебя с ложечки напою? Ты уже на поправку идешь, но все равно слабенькая еще.

– Совсем как маленькую? – вскинулась она, с негодованием отодвигая руку мужа.

– Как маленькую, – улыбнулся Алексей Михайлович. – Ты же всю жизнь для меня – моя маленькая девочка.

– Ну тогда ладно, – смягчилась Алена, – конфетку не забудь.

Он развернул ей конфету и поднес к губам чайную ложечку с чаем.

– А помнишь, как мы чаевничали?

Она отхлебнула чай, откинулась на подушку и кивнула.

– А помнишь, как я пел?.. «Милая моя, солнышко лесное…», – запел Алексей. И Алена прикрыла глаза…

В комнате за круглым столом сидим мы с Алешкой. Здесь же Алешкина мама, Серафима Андреевна, и ее подруга, такая же молодящаяся дама, рядом с которой, опустив плечи, уткнулась носом в тарелку худая, нескладная девушка в старомодной блузке и нелепых каких-то очках. Они ей явно велики и постоянно норовят свалиться в тарелку, а она поправляет их нервным движением рук. Она вообще старается двигаться поменьше, чтобы не обращать на себя внимание.

– Ой, как же хорошо, – восклицает подруженька, – пироги такие вкусные, Фимочка, рецепт запишешь?

– Конечно, запишу. – Свекровь недовольно смотрит на молодую сноху.

Я старательно улыбаюсь, не теряя еще надежды найти общий язык с царственной хозяйкой дома.

– Дочка моя – хозяюшка такая, так печь любит. А такого вот рецепта не пробовала.

Катя, нервно вздрогнув, кидает затравленный взгляд на мать и поправляет очки.

– Катюша, это же так чудесно, что вы тоже любите готовить, – я вежливо улыбаюсь этой зажатой в тиски материнской заботы девушке, – вот этот вот пирог очень прост, но есть один маленький секрет…

Серафима резко, со звоном, ставит чашку на стол.

– Пора уже сменить тарелки. Алена, пожалуйста, позаботьтесь, – железным, не терпящим возражений тоном скомандовала она.

Я дрожащими руками начинаю собирать чашки, не понимая, что сделала снова не так – ведь от всей души хотела поделиться рецептом.

– Сынок, спой нам, – со сладкой улыбкой свекровь повернулась к сыну.

– Ах, Алексей, вы еще инструментом владеете? – всплеснула руками дама. – А Катенька на скрипке играет, сейчас консерваторию заканчивает. Чудесный домашний ансамбль будет.

– Просим, просим, – захлопали вместе пожилые дамы.

Я взяла в руки гору грязной посуды, и, выходя из комнаты, увидела поджатые губы Серафимы, ее недовольный взгляд, и услышала начальные аккорды «Солнышко лесное…».

Повернувшись к двери, уже не могла сдерживать слезы…

– Аленушка, милая моя, почему ты плачешь? Ты вспомнила, как чудесно было тогда? – Алексей Михайлович встревоженно вытирает жене глаза. – Мы еще споем тебе! Скоро выпишут. Ребят соберем и споем…

– Конечно. Ты чудесно поешь, – она, кивая, перехватывает и гладит его руки. – Устала я что-то, Алешенька, посплю.

– Я пойду, – засуетился пожилой мужчина. – Что тебе завтра принести? Чем порадовать?

– Не знаю. Избаловал ты меня уже, – пожимает плечами старушка.

– Вот ты скажешь! А кого же мне еще баловать? – Он удивленно поднял брови.

– Как это кого? А Марта? – возмутилась Алена Александровна.

– Марта – это да! Сейчас приду домой, рыбки ей дам, порадую. Потом про тебя расскажу. Она же тоже волнуется! Каждый раз спрашивает о тебе.

– Так беги уже! Беги к Марте! Она тоже скучает. А я посплю… – устраиваясь в кровати, Алена закрыла глаза.