Kitabı oxu: «Кощное озеро», səhifə 7

17

Человеческая тень гналась за Матвеем по тёмным переулкам. Её силуэт чернел на фоне сумрака, разбавленного жёлтым фонарным светом. Пробежав мимо горсовета, Матвей очутился на берегу. Во тьме Кощное озеро казалось огромным котлованом. Впереди виднелся старый причал, тянущийся трамплином над пустотой.

А ведь его разобрали, промелькнуло в голове у Матвея, когда его подошвы уже застучали по дереву.

У края он остановился. Не видя воды, нырять не хотелось: вдруг там на самом деле пропасть. Развернувшись, Матвей встретился с самим собой. На другом конце причала стоял его двойник.

– Как тебе фокус? – спросил тот и криво ухмыльнулся. – Это всё из-за Купалы.

– Я бы так никогда не решил.

– Ну дак ты и не я. Пока.

С этими словами двойник ринулся на Матвея, сбил с ног и полетел вместе с ним в пустоту. Впрочем, падение скоро закончилось, вода приняла их в холодные объятия. Вцепившись Матвею в плечи, двойник держал его, не позволяя всплыть на поверхность. «Вода своё возьмёт, возьмёт», – доносился откуда-то глухой, замогильный голос. А затем всё залилось призрачным зеленоватым свечением.

Вынырнул Матвей под переливающимися зелёно-малиновыми лентами северного сияния. Лес окружал озеро стенами амфитеатра. На миг покинув тело, Матвей увидел, как на них напирала клубящаяся серая мгла.

Со всех сторон полились аплодисменты, в воду полетели вялые цветы…

Матвей проснулся на полу, обнимая скомканное одеяло. Пробившись между штор, бледная полоска дневного света играла на его зеленоватой коже влажным блеском. Он потянулся, сгрёб в охапку одеяло и лёг на кровать к Насте. Та свернулась в клубок, пытаясь уместиться под двумя пуховыми подушками, и когда он укрыл её, сразу будто бы растаяла, разомлела. Причмокнув, Настя, ещё не выбравшись из объятий сна, примостила голову Матвею на плечо. Её по-кошачьему прохладное дыхание приятно щекотало шею. «Когда рот полон воды, трудно говорить, легко слушать, – гипнотическим шёпотом повторяла она, и в её голосе звучал шелест листвы. – …рот полон воды… легко слушать… рот полон воды… трудно говорить…»

Некоторое время они ещё лежали в кровати. За окном стрекотали сороки, завывал ветер, а Настя всё шептала Матвею на ухо свою мантру. Наконец-то она была ласковой и покладистой…

По безлюдным улицам от одной лужи к другой текли мутные ручейки. В их озорном журчании звучали сплетни, доносы и пересуды. Они докладывали, кто вынашивает план побега, кто недоволен, кто хочет перемен, а Матвей решал, как поступить со смутьянами.

Перестроенное по его вкусу здание горсовета напоминало готический собор. Уродливые гаргульи на водостоках стращали своим видом посетителей, а острые чёрные шпили иглами протыкали низкое пасмурное небо, жаждая, чтоб то разразилось очередным дождём.

Распахнув дубовые двери, Матвей в сопровождении эха прошёл по пустому холлу, взлетел по широкой лестнице на второй этаж и остановился у входа в зал суда.

– Всем встать! Глава идёт! – объявил глашатай, и дверь перед Матвеем отворилась.

Зал встал. Встали и двое подсудимых, чьи головы и запястья торчали из прорезей в колодках, словно капуста на грядке. Их глаза неотрывно следили за тем, как Матвей сел за кафедру и стукнул кулаком по столу, объявляя начало заседания.

– Сегодня слушаем дело несогласных, – пробасил он не своим голосом, когда все опустились на места. – Господа Добролюбов и Двукраев считают себя выше закона. Хотят свободы. Хотят уехать. – Матвей смерил парней долгим презрительным взглядом. – Виновны. Бросить их в озеро с камнями на шее.

Зал зароптал.

– Что? – вскричал Денис. – За что?

– Это произвол! Самодурство! – надрывался Эрнес; вены у него на лбу вздулись. – Где защита? Где адвокат?

Матвей позволил им голосить, а сам наслаждался их беспомощными воплями. Крики осуждённых не подрывали его власть, лишь внушали другим страх. Пока никто из зала не смеет подать голос, угрозы нет.

Вдруг толпа за ограждением заволновалась. В центре людского моря вспыхнул факел. Поднялся гвалт. Началась давка. Факелом оказалась Марина Полунина. Она подожгла свои длинные волосы и спокойно дожидалась, когда пламя займётся на одежде. А люди вокруг сходили с ума…

– К порядку! – взревел Матвей и грохнул кулаком о стол.

Околдованные приказом, собравшиеся окаменели и молча уставились на горящую свечой Марину. Они глядели на неё по-рыбьи выпученными глазами, а изо рта и ушей у них текла вода.

В конце концов Маринин крик разрезал тишину. Рядом с ней тут же засуетились Камилла с Настей. Размахивая руками, они то ли тушили, то ли, наоборот, раздували огонь. А Марина всё вопила, сгорая, точно Жанна д’Арк на костре.

Люди, стоявшие вокруг них немым кольцом, давились водой, сопротивляясь её ходу. Зал загудел от тихого, перемежающегося кашлем шёпота. Народ со страхом и любопытством наблюдал, как Марина теряла объёмность, становилась плоской, словно лист бумаги. В конце концов она с шелестом легла на пол. Быстро подскочив, Камилла скрутила двумерную Марину в рулон и передала какому-то человеку, а тот с добычей подмышкой выскользнул из зала.

В очередной раз обрушив кулак на стол, Матвей обуздал взбунтовавшийся народ. Тонкие ручейки вновь полилась из ушей и ртов. Они больше не думали за себя, а отдались во власть воды. Лишь Настя с Камиллой противились Матвеевой воли. Разделившись, они поодиночке прорывались к дверям сквозь стадо живых утопленников…

Проснувшись, Матвей нехотя разлепил глаза. Его окатило ледяной волной ужаса. Дыхание спёрло. У него в ногах на кровати сидела покойная Аделаида Генриховна и исподлобья сурово глядела на него своими разномастными глазами. Её фигура была соткана из движущихся теней, а лицо выделялось белым пятном. Внезапно она разразилась каркающим смехом; мускулы под её мертвенно-бледной кожей заходили, точно черви закопошились в трупной плоти. Парализованный страхом, Матвей всё пытался шевельнуться. Казалось, если он останется лежать, то умрёт.

– Пылью тебя соблазняют, а согласишься, застращают, – прозвучал замогильный голос посреди мечущихся мыслей Матвея.

Искривившееся в гримасе лицо Аделаиды Генриховны подалось к Матвею и…

Наконец, он вздрогнул и подскочил на кровати. В комнате, кроме него, никого не было. Худшей ночки ему на памяти не выпадало. И кошмар, и сонный паралич.

18

После полуночи, когда все домочадцы уснули, Роза тихонько выскользнула из своей комнаты и прокралась в Маринину. С того момента, как следователи ушли, в голове у неё поселилась навязчивая мысль: нужно было рассказать обо всём, ведь каждая мелочь может оказаться важной.

Что ты здесь делала перед уходом?

Роза остановилась ровно на том месте, где стояла вчера, когда просила Марину одолжить кофту. Она живо представила прошлый вечер. Между штор в спальню проникали лучи лежавшего на соседней крыше солнца. Марина в джинсах и стянутой в узел под грудью жёлтой футболке склонилась над столом. Кажется, она убрала что-то в карман. Роза помнила тихий стук закрывшейся крышки.

– Хочешь мою кофту? – переспросила Марина. Она разом перекинула волосы на одну сторону и обернулась к Розе с лукавой улыбкой. – Ещё чего. Я не монастырь и благотворительностью не занимаюсь.

Марина пребывала в хорошем настроении и потому до оскорблений не опустилась. Ограничилась усмешками.

– Ладно. Извини, что спросила. Кстати, ты сегодня очень красивая. Наверное, пойдёшь куда-то…

– Не подлизывайся, крыска, – рассердилась Марина, однако улыбка её стала лишь шире. – Если тебя не приглашали, то и допытываться не стоит. Держи свой крысиный нос подальше от моих дел. А теперь пошла вон из моей комнаты.

Проморгавшись от воспоминаний, Роза вернулась в настоящее и, точно так же как Марина, нависла над столом. На глаза попалась резная шкатулка с кувшинками на крышке. Внутри, на синем бархате, обнаружились украшения – золотые кольца и серёжки – и отрезанная часть блистера от неизвестных таблеток. Рядом со шкатулкой, среди вороха игральных карт, лежал ломящийся от вложенных бумаг томик.

По полу потянуло холодом, и приоткрытые оконные рамы тихо ударились друг об друга. Накинув на плечи Маринину кофту, Роза раздобыла свечу и устроилась с книгой на кровати. То оказалось собрание избранных сочинений Александра Блока. Роза открыла несколько заложенных страниц. Стихи на них были почти все исчёрканы карандашными пометками. Что-то Марина заштриховала, будто сочтя ненужным, что-то, наоборот, обвела на несколько раз жирными линиями. Порой она выделяла пару слов, порой целые куски.

…Я вижу печальное шествие ночи².

Будете маяться, каяться,

И кусаться, и лаяться,

Вы, зелёные, крепкие, малые,

Твари милые, небывалые.

Туман клубится, проносится

По седым прудам.

Скоро каждый чортик запросится

Ко Святым Местам³.

Роза перелистнула на другую закладку и на сей раз даже не обратила внимания на пометки, ведь вместо закладки Марина использовала сложенное вдвое письмо. На тетрадном листке знакомым, по-детски ломанным почерком к ней обращался влюблённый парень.

Привет, прекрасная Мариночка

Моя жизнь не очень, но тут иначе никак. Я всё ещё не привык, что мы переписываемся. Ребята говорят, это обычное дело, девчонки любят такое.

Твою фотку я ношу с собой. Ты мой типаж от головы до пят. Большеглазая, блондиночка, красавица. Боженька тебя как специально для меня создавал. Скорей бы с тобой вживую встретиться. Бьюсь об заклад, ты пахнешь приятней любых цветов, а на вкус сладкая, как сахар.

Не придумал, что ещё написать, поэтому прощаюсь. (Так и хочется добавить, что целую тебя.)

С письмом соседствовал обведённый толстым кольцом кусочек стиха, который сразу показался Розе странно уместным.

Я гляжу на тебя. Каждый демон во мне

Притаился, глядит.

Каждый демон в тебе сторожит,

Притаясь в грозовой тишине…

И вздымается жадная грудь…

Этих демонов страшных вспугнуть?⁴

Перескочив через закладку из пустого листа, Роза нашла второе письмо.

Привет, сладкая

У меня хорошие новости. Скоро мы увидимся. Я уже скопил денег на дорогу до Кощного. До этого «нигде» по-любому хватит. Жди меня. Следующим письмом вышлю точную дату.

Вчера ты мне снилась. Стояла посреди ржаного поля в таком длинном белом платье на тонких бретельках. Сказала, что конец плохой и мне лучше не смотреть. Больше ничего не помню, но ты выглядела как мечта.

В одном из прошлых писем ты спрашивала, что именно случилось, а я не ответил. Думаю, дальше тебя кормить завтраками не получится. Я говорил, у меня есть определённый типаж. Она под него вообще не подходила, но было в ней что-то другое. Зацепила она меня, короче, и я не устоял. Она оказалась той ещё крикливой сукой, и всё закончилось, даже не начавшись. На самом деле, мне повезло, я легко отделался. А сейчас главное, чтобы повезло ещё и с тобой, и ты не разочаровалась во мне. Я был не в себе тогда, но клянусь, снова я слабины не дам. Мои разум, тело и сердце – твои.

Крепко целую

Они идут туманные

С мерцаньями в глазах.

…

Ужасные желания

Когда-то были в них.

Они сердца кровавили,

Их слезы запеклись⁵.

Чувствуя, будто обнаружила нечто полезное, Роза захлопнула книгу и вскочила с кровати. Полная решимости передать найденное следователю, она на минуту зашла к себе и мышкой спустилась по лестнице. Роза с радостью бы отправилась утром, но боялась, что кто-то из родных захочет сначала всё прочесть, заглянуть с факелом в потёмки Марининой души, а потом сочтёт показ их содержимого неприемлемым. Мало ли что ещё скрыто в этой набитой секретами книге.

– Сбега́ешь прямо как она, – донёсся из темноты голос Клима, когда Роза отворила засов на входной двери. Луч фонаря ослепил её и скользнул к ногам. – Ещё и в Марининой кофте. Пытаешься заменить её?

– Что? Я просто погулять хотела, – соврала первое, что пришло в голову, она. – Гм-м… голова кругом от происходящего.

– В городе убийца, в лесу сектанты, а ты удумала гулять посреди ночи. Гениально.

Клим осветил своё чрезмерно серьёзное лицо, обещающее проблемы. На миг Роза испугалась, что ему всё известно, но тут заметила на нём куртку: Клим тоже собрался на прогулку.

– Ты хоть фонарик взяла? Нет? Значит, идём вместе. Одну я тебя не пущу. Второй раз я не… – Он резко смолк и принялся завязывать шнурки.

С ним мне к милиции и на пушечный выстрел не приблизиться. Нужно ускользнуть, только как? В нём так много злости и вины… Клим взорвётся, если я сейчас убегу.

– Я хочу, гм, наведаться в одно секретное место. – Роза взяла с полки шарф и протянула Климу. – Я не против, чтобы ты пошёл со мной, но с закрытыми глазами. В случае чего – ты просто стянешь повязку. Прости за нелепую прихоть, но это место мне очень дорого…

Клим недовольно скривился, но шарф взял. Исчезновение Марины сделало его сговорчивее и мягче. Прежний он никогда бы не уступил, ни за что бы не поверил её глупой лжи.

Желтоватый свет фонаря полз перед ногами, почти не отрываясь от дороги. Роза специально направляла его строго вниз, опасаясь, как бы Клим не различил чего сквозь просвечивающую ткань. Шли они медленно, держась за руки, и почти не говорили, хоть их умы и занимала одна и та же тема. Извлечённый из воспоминаний призрак Марины следовал за ними по пятам.

«Ну да, ну да, беспокоишься ты. Боишься, что меня как Настю сектанты украдут, – передразнила слова Клима Марина, когда они вчера встретились в центре, у закрывшегося в том году кафе. – Мне твоя забота не нужна, слышишь, братец? Хочешь отцу рассказать? Валяй! А я расскажу ему, почему тебя на самом деле отчислили. И с чего ты вообще взял, что с Настей что-то случилось? Концепция свободной воли тебе незнакома? Настя захотела уйти и ушла. Кто знает, может, её тоже доставал помешанный на контроле родственничек». Марина развернулась и демонстративно устремилась прочь. Её распущенные волосы золотились в закатных лучах.

«Он всегда верит ей, а не мне. И мать такая же блаженная», – сквозь зубы процедил Клим и запил злость пивом. Они с Розой тогда уже почти час бесцельно шатались по городу, и все успокоительные слова к тому времени иссякли. «Лука просто сраный идиот! Живёт в своих розовых очках и не видит, какой его дочь выросла», – продолжил Клим, зашвырнув бутылку куда-то в сторону. Затем он, невзирая на возражения Розы, запел.

Роза не переставала дивиться, насколько же время всё переиграло. Раньше она с Климом даже заговаривать не хотела, а с Мариной, наоборот, болтала без умолку. В детстве сестрички редко вспоминали, что они не родные: всё делали вместе, неразлучные, как день и тень. Теперь они стали чужими. Двоюродными. Наверное, на это обречены все противоположности. В одной команде они дополняют друг друга, а в разных – презирают.

– Из тебя хороший поводырь, – вдруг сказал Клим и дважды сжал её ладонь. – Я не наступил ни в одну лужу… О чём задумалась?

– Да так. О вчерашних делах, хотя толку в этом нет. Нужно думать о настоящем, иначе оно пройдёт бесследно.

А ты и не заметишь, как пропустил весь путь, добавила про себя Роза, глядя на одинокое здание милиции посреди беззвёздной ночи.

Тишину пронзил грозный вой. Сумрак впереди зашевелился, и из тьмы будто бы выступила свора неведомых зверей. А ведь Роза только хотела отпустить руку Клима…

Сдёрнув шарф, Клим быстро сориентировался и потянул её назад.

19

Полночь, а затем и час ночи подкрались незаметно. То ли Шестнадцатого утомило чтение странных Настиных рассказов, то ли остальные события дня, но он едва успел на встречу с неким Иваном Давидовичем к назначенному времени.

Голубое здание вокзала в грязно-золотом свете фонарей потускнело и утратило былой налёт воздушности. То же самое случилось и с городом, таким мирным и невинно-простым на первый взгляд. Кощное озеро окутывала вязкая, почти непроницаемая мгла, не позволяющая чужим видеть дальше собственного носа. И среди этой мглы притаилось чудовище, для поисков которого Шестнадцатому выдали какой-то жалкий коробок спичек.

Остановившись у распахнутых дверей вокзала, он сверился с часами: двенадцать пятьдесят пять. Не опоздал. Шестнадцатый выдохнул и поднял глаза к небу, неотличимому от плохо покрашенного потолка. Пелена туч сделала его плоским и фальшивым. Казалось, город убрали в коробку до утра, когда маленькая хозяйка вновь придёт поиграть с куклами.

Ровно в час от единственной неосвещённой лавочки, притаившейся среди кустов, отделилась тень и стала спешно приближаться. Тенью оказался широкоплечий осанистый старик со стальными кудрями и густой бородой, достающей до верхней пуговицы пиджака.

– Вы Иван Давидович? – решил на всякий случай убедиться Шестнадцатый.

– Иван Давидович мёртв уже много лет. Я здесь для встречи с чужаком. Ноль, пять, один, два, два, ноль. Продолжи, если ты – он.

– Эм… три, семь?

– Верно.

Иван Давидович улыбнулся, и на его тяжёлом квадратном лице сложились пергаментные складки морщин. Впрочем, стоило ему посмотреть Шестнадцатому за спину, улыбка истаяла, а кустистые брови сдвинулись к переносице.

– Ты привёл хвост. Не оборачивайся, – приказал он и, закрыв ладонями глаза, заговорил куда спешней и беспокойней. – Ты неубедителен и пользуешься неправильными методами. Отторжение запустилось. Оно тебя уже посещало?

«Оно» – отторжение?

Уточнить Шестнадцатый не успел. Поднялся страшный ветер. Ближайший к ним фонарь замигал, будто передавая послание азбукой Морзе: точка, точка, тире, точка, точка… И с каждым разом душный жёлтый свет становился ярче и белее, а тихое электрическое гудение отчётливее разрезало ночь.

– Слушай внимательно. Ты играешь против времени. Срок спектакля ещё не истёк. Бархатный занавес опустится на третий день, и на поклон выйдут работники сцены. Не связывайся с древним, отныне оно твой враг. Держись нового. – Иван Давидович стал отступать к скамейке. – У нас осталось полминуты. Можешь задать мне вопрос.

– За всё ответственен один человек?

– Нет.

Фонарь уже гудел сродни настоящему генератору и светил точно маленькое солнце. Потупив болевшие от яркости глаза, Шестнадцатый не нашёл своей тени.

– БЕГИ! – проорал Иван Давидович и растворился в зелени кустов.

«ХЛОП!» – взорвалась лампа в фонаре, тем самым дав сигнал для старта, но Шестнадцатый его пропустил мимо ушей. Сделав руку козырьком, он глядел на продолжающий сиять без лампы фонарь. Шестнадцатого бросило в жар. Расползающийся шар энергии не умещался внутри тесной металлической ложке. Воздух вокруг вибрировал. Чем дольше Шестнадцатый смотрел, тем меньше различал что-либо вокруг. Всё стремительно исчезало, обращаясь в ничто. Да и он сам плавился…

При отторжении организмом чужого органа поднимается температура.

Встрепенувшись, Шестнадцатый ринулся прочь от жгучего сгустка энергии. Обогнул вокзал и понёсся по сонной жёлтой улице, меж рядов фонарей, где лампы ещё не полопались от перенапряжения.

Стоило ему расслабиться и сбавить темп, позади послышались шаркающие шаги: «ш-ш-ших», «ш-ш-ших». Обернувшись, Шестнадцатый едва сдержал крик. За ним, тяжело волоча ноги, гнался седовласый одноглазый человек. Сморщенное лицо разреза́ли сотни линий, тянущиеся от разинутого рта с поредевшими, как у барракуды, зубами. Громадная фигура человека двигалась слишком быстро, резво сокращая дистанцию.

Это симптом лихорадки?

За шарканьем слышался знакомый электрический гул. Фонари вдоль дороги принялись поочерёдно мигать, подавая ясные им одним сигналы. Улица впереди то пропадала, то появлялась, то пропадала…

Догадавшись, что Иван Давидович ушёл со света, Шестнадцатый резко свернул в тёмный двор и будто угодил под землю. Вокруг не было видно ни зги.

«Ш-ш-ших».

Шестнадцатый запнулся о шину-клумбу и ничком растянулся на траве. «Ш-ш-ших», «ш-ших», – раздалось совсем близко. Вскочив, он побежал. Дальше. К просвету меж домами. Вдруг просвет вспыхнул белым. Вытянулся. По двору, словно от маяка по морю, покатилась волна света, стирая в ослепительной белизне качели и деревья. Стало невыносимо жарко. Шестнадцатый инстинктивно зажмурился и приготовился…

– Я была права, – раздался у уха знакомый женский голос, – вы не местный. Могли бы сразу сказать.

Открыв глаза, Шестнадцатый обнаружил, что выбрался из двора. Рядом, в ореоле фонаря, стояла женщина с закинутой на плечо длинной тугой косой. Шестнадцатый не сразу распознал в ней ту самую незнакомку из поезда. Женщина выглядела иначе: то же красивое строгое лицо, та же точёная фигура, но волосы цвета воронова крыла, а вместо белого старомодного платья синий сарафан.

– Вам понравилась гроза? Гроза грозится всем, но бояться её почему-то только дети.

– С-согласен? – промямлил Шестнадцатый, утирая пот со лба.

– С чем же? К моему вопросу ваш ответ не подходит. – Её красные губы растянулись в коварной улыбке. – Вы совсем плохи. Возьмите меня за руку, я вам помогу.

Шестнадцатый отшатнулся от её ладони.

– Спасибо, п-пустяки. Я сам.

– И пустяки становятся причинами погибели. Вам следует поберечься, а не играть в прятки. До свиданья. В будущем мы обязательно встретимся днём.

Шестнадцатый очнулся от настойчивого стука в дверь. Часы показывали девять утра. Поднявшись с дивана, он поспешил в коридор и опять запнулся о велосипед. «Я выяснил личность покойника. Это Игорь Джинов», – донёсся из-за двери голос Ильдара Антоновича, затем тот вновь забарабанил. Наконец Шестнадцатый отпер замок. Взвинченный Ильдар Антонович без приветствия всучил ему контейнер с бутербродами и скомандовал собираться.