Kitabı oxu: «Повторение ошибок»

С первых же дней появления на свет малыша, Судьба как-то недружелюбно взглянула на него, и под пристальным её взглядом он затрясся от испуга, не смея закричать, весь съежился, весь скукожился, стараясь стать как можно меньше, чтобы вернуться обратно в уже привычное лоно, где ему было тепло и комфортно и никто так пугающе-строго не смотрел на него.

Но это было только начало…

Мать дрожала над своим первенцем, не в силах забыть перенесенные тяжелые роды, и делала все, чтобы выходить его тщедушное болезненное тельце, почему-то уверенная, что если с малышом что-то – не дай Аллах! Подальше от плохого глаза! – случится, то вторые роды она просто не выдержит. А дети в ту пору, надо сказать, часто умирали от элементарных болезней, медицина во всем мире, а уж тем более, в этом забытом богом краю не блистала своими достижениями, что спустя десятилетия распространились и добрались до всех, даже глухих уголков земли. А пока детская смертность была вполне естественным явлением, и семьи из десяти-двенадцати голов потеряв одного-двух малышей, не очень-то горевали, горевали, конечно, но не очень: Бог дал, Бог взял.

– Нам хватит одного, – сказала она мужу. – Не будем уподобляться другим, которые родив, не радуются ребенку, потому что этот ребенок лишний рот в семье.

Муж, ненамного старше своей юной жены, только молча пожал плечами.

– Ты не согласен со мной? – спросила она, пытливо заглядывая ему в глаза.

Он молча кивнул.

– А если согласен, тогда давай договоримся: если жалеешь и любишь меня, если не хочешь видеть меня в гробу, будешь спать со мной в определенные дни.

– Как это? – не понял он, хмурясь и уже соображая, что ущемляются его права.

– Чтобы я снова не понесла, – объяснила она.

– А ты как будешь знать, когда можно? – спросил он.

– С мамой посоветуюсь, спрошу.

Он молча, покорно кивнул и посмотрел на крохотного ребенка – комочек на чистой простыне – который так странно смотрелся в их широкой общей кровати. Малыш что-то верещал, шевеля ножками, и вдруг так неожиданно глянул прямо в глаза родителю, долго не отводя пристального вполне осмысленного взгляда, будто спросить хотел, что тот опешил.

– Он на меня смотрит, – сказал муж. – Гляди: а теперь улыбается… так хитро… Вот человечек какой…

– Он тебя узнает, – сказала жена.

– Да ну!.. Откуда знаешь? – не поверил он.

– У детей в эту пору сильно развита интуиция, узнают запахи родителей, их дыхание, голоса…

– Такая малявка… – тихо восхищенно произнес муж.

Жила эта маленькая семья в арендованной квартирке на первом этаже двухэтажного старого дома, в не очень здоровой обстановке: комнаты с сырыми стенами, зарешеченными низкими окнами, на внешних подоконниках которых часто усаживались соседские дети, громко обсуждая свои дела и мешая ребенку спать, и тогда молодой матери приходилось сгонять их с окон.

Мальчик рос, а Судьба зорко следила за ним, еще не решив оставить его, или… Одним словом, самое страшное испытание ждало малыша впереди.

Ему не было еще года, когда родители, приглашенные на свадьбу, оставили его у бабушки, матери отца ребенка, чтобы она приглядела за малышом. Бабушка жила в трех минутах ходьбы от них, в квартире на втором этаже, и не очень любила, когда ей что-то поручали, но тут не смогла отказать: пусть пойдут, повеселятся, проветрятся, сыну не помешает, с утра до вечера на работе, а работа не из легких, сколько сил уходит…

Малыш передвигался по убогой комнатушке по-пластунски, переползал с места на место, радуясь и с любопытством рассматривая каждый открытый им новый уголок, хотя бывал здесь и раньше, улыбался, что-то мяукал по-своему, обращаясь к бабушке, к стенам, к шкафу в стене со сложенной постелью в нем, к вечернему солнцу, прощавшемуся с ним… Однако, было время молитвы-намаза, и бабушка, предварительно привязав внука длинной веревкой к ноге, чтобы не ползал, где не следует, но в то же время не ограничивая его пространства, чтобы не капризничал и не отвлекал её от столь важного занятия, расстелив молитвенный коврик, раскрыв огромный старинный Коран и поставив его на рейля – подставку для священной книги, принялась за чтение суры, на которой остановилась вчера, сначала шепотом, потом полушепотом, потом немного громче, и постепенно вся ушла в читаемое. А малыш тем временем, неосознанно ослабив некрепкий узелок на своей ножке, заполз куда не следует – даром, что девяти месяцев от роду – а именно на маленький балкон, куда дверь из веранды была распахнута, и, высунув свою любопытный носик на волю, благополучно спикировал вниз головой со второго этажа на ожидавший его асфальт дворика.

Было ужасно. Бабушка чуть не лишилась рассудка, обнаружив бездыханное тельце внука под балконом в луже крови, профузно бившей из раны на голове. Как назло не было дома и нижних соседей…

Она стала звать на помощь душераздирающими воплями и люди из соседних домов помогли доставить мальчика в полумертвом состоянии до больницы.

Несколько недель малыш находился в коме. И за эти долгие недели, дни, бесконечно тянувшиеся часы, не приносящие ничего определенного, никакой уверенности в том, что дитя выживет при таком низком уровне медицинского обслуживания в середине прошлого века (когда врачи при подобных случаях ссылались не на свои способности и умение, а на божью милость, что напоминало высказывание из знаменитой пьесы Гоголя: «Если выздоровеет, и так выздоровеет, если умрет и так умрет»), мать его много раз теряла сознание от страха, от жуткого беспокойства. На ту же божью милость уповала и мать младенца, день и ночь моля Аллаха о чуде, потому что уже была уверена глядя на сына, что если он выживет, то это и будет чудом, ниспосланном Всевышним.

Но тут Судьба, видимо, решила попридержать коней, зачем же он должен умереть в самом начале своего пути, когда еще предстоит много испытаний? Нет, это для неё, Судьбы было неинтересно, и пусть живет, а мы посмотрим, что будет дальше с ним…

И малыш выжил.

В те годы мальчикам с трех-четырех летнего возраста и до почти окончания школы, до пятнадцати-шестнадцати лет головы стригли наголо, особенно в летние месяцы, считалось, что это делается в целях гигиены, что в длинных лохмах могут завестись вши, и постригая, или брея головы мальчикам наголо, тем самым оздоравливают корни волос, что может пригодиться в будущем; и мальчик, а в будущем – солидный муж станет лысеть как можно позже, а может и вовсе не облысеет. Не минула чаша сия и нашего малыша, которому до того как он полетел со второго этажа вниз головой, успели дать имя: Эльхан. Имена в этой маленькой республике имели значение, не то что в какой-то там Америке, успешно загнивающей (может, именно потому и загнивающей, что имена аборигенов ничего не значили, а, следовательно – никто и не знал своего предназначения на этой грешной земле, чтобы как законопослушный гражданин выполнять это свое предназначение: не имя а издевательство какое-то, просто набор звуков), а в расцветающей год от года послевоенной родине мальчика к именам относились очень серьезно. Совсем другое дело с именами в этой республике, где едва начав жить, чуть не погиб наш герой, да и во многих других тогдашних республиках, из которых и состояло лоскутное, как одеяло, государство, с самым справедливым и гуманным политическим и социальным строем. Эльхан, что означало «царь народа», несмотря на свое многозначительное, высокопарное имя, был схвачен и пострижен самым жесточайшим образом парикмахером, к которому раз в месяц наведывался и отец мальчика. Он визжал, кричал, ругался матом, чему отлично выучился на улице с такими же сорванцами, как он сам, но экзекуция не миновала его. Парикмахер-армянин, снимая остатки волос с маленькой головки пятилетнего малыша, только восторженно кивал, словно подтверждая слова малыша и время от времени делился впечатлениями с отцом истязаемого.

– Такого я еще не слышал! Какой молодец! Какой богатый язык!

– И у вас не беднее, – не остался в долгу отец мальчика, стараясь заглушить в себе чувство стыда за поведение сына.

У наголо постриженного Эльхана обнаружилась гора посреди головы, прямо в центре.

– Вах! – увидев анормальное явление в самом начале пытки, произнес парикмахер. – Что это у него?

И тогда мальчик заплакал горькими слезами, будто в чем-то провинился, будто его уличили в чем-то постыдном.

– Года не было, упал со второго этажа, – ответил отец мальчика. – Думали, не выживет…

– Какое горе! – сказал армянин и покачал головой. – Ну, раз не умер тогда, значит, долго жить будет.

– Дай Аллах! – сказа отец и прибавил, – До сих пор его мать стригла, как могла, укорачивала то там, то здесь, вечно бегал облезлый, как обезьяна…

– Не плачь, – сказал парикмахер. – За лето отрастут и пойдешь в школу. Хочешь в школу?

– Нет, – сквозь слезы ответил малыш.

– В школу ему еще через год, – сказал отец мальчика.

– Ну, тогда совсем длинные будут, как у Тарзана, – заверил армянин. – Хочешь, как у Тарзана?

– Нет, – угрюмо ответил мальчик, уже перестав плакать, но с ужасом, со сжавшимся, облитым горем сердцем разглядывая свою уродливую голову в большом зеркале парикмахера.

Были и другие зеркала в этой парикмахерской, и они отражали голову Эльхана с разных сторон, с разных позиций, и все эти отражения вовсе не радовали мальчика, а наоборот очень огорчали, а вокруг его головы собрались еще трое парикмахеров-армян, они внимательно рассматривали поврежденный череп малыша, цокали языками и качали головами, но уже никто ничего не спрашивал.

– Ты должен понять, – говорил ему отец по дороге домой. – Стричься необходимо. Вот я каждый месяц хожу туда стричься.

– Если бы у меня была такая круглая голова как у тебя, я бы каждый день стригся, – ответил Эльхан.

На это отец не нашел, что ответить и замолчал, чтобы не углубляться в тему, довольно скользкую и неприятную.

Надо сказать, что когда после этой жуткой травмы, малыш стал чудом (видно, помогли молитвы матери, бабушки, всех родных и близких) выздоравливать и уже не нужно было опасаться за его жизнь, мать мальчика, невестка бабушки Эльхана, ещё долгое время не общалась со свекровью, считая её виновницей случившейся трагедии, а муж её, уже оправившись от горя, но не в силах забыть их с женой черные дни, однажды в сердцах бросил матери в лицо:

– Знаю, чем была занята! Засунула голову в кастрюлю с пловом, позабыв все на свете! Вот чем была занята! – кричал он весь трясясь от гнева, в то же время, чувствуя, что будет жалеть о своих словах.

Старая женщина горько заплакала, раненная прямо в сердце несправедливым укором сына.

– Надо было привязать его к ноге, если не можешь следить за ребенком! – бросил он ей в лицо и, хлопнув дверью, вышел из её дома, который она делила с его старшим братом, своим первенцем, уехавшим на временные заработки.

Так ничего она и не ответила тогда сыну, не стала оправдываться, не переставая тихо, горько плакать.

Теперь постриженный Эльхан, пока к виду его обезображенного черепа не привыкли мальчишки на улице, стал объектом злых насмешек: детство бывает очень жестоким и агрессивным, и мало кто может выдержать нападки толпы мальчишек, обнаруживших хоть в чем-то отличающегося от них, не похожего на них. Но тут толпа просчиталась: вместо того, чтобы сломаться и заплакать как девчонка, чего и добивались вчерашние товарищи, пятилетний Эльхан и раньше не дававший спуска обидчикам, вдруг окреп и озлобился; вопреки ожиданиям толпы мальчиков, где многие были на год на два старше его, он нашел достойное применение своей шишковатой голове: он дрался молча, в отличие от многих уличных драчунов, разбивая своей постриженной головой лица своих вчерашних приятелей, кидался на них как маленький зверёныш, и толпа, трусливая как всякая толпа, подталкивая вперед друг друга, сдавалась, разбегаясь под неистовым натиском оскорбленного мальчика и отбежав на приличное расстояние, кидала в него камнями, но это уже была трусливая выходка с их стороны, и все понимали, что это была их капитуляция. А проходившие по улице две пожилые женщины остановились, и стали кричать на мальчишек, чтобы развести их, но ничего не добились и, уходя, одна сказала другой:

– Вай-вай!.. Ты только посмотри, как они дерутся! Как будто взрослые мужчины, особенно этот с шишковатой головой, будущие хулиганы…

Другая ничего не ответила, взяла под руку подругу, и обе прибавили шаг, боясь, что в них невзначай попадут камнями.

Но никакая вражда не длится слишком долго у импульсивных, забывчивых мальчишек, и вскоре все привыкли к кривой шишковатой голове товарища, и уличная жизнь мальчиков потекла как обычно – в драках и в разнообразных, популярных в те годы играх.

Потом для Эльхана настали школьные годы. Тоже, кстати, радостного мало. Школу он возненавидел, можно сказать, с первого же дня, как переступил её порог, когда вошел в жалкие узкие облезлые двери с застекленной верхней частью, чтобы директриса, не открывая двери, могла бы видеть, кто там за этой дверью стоит и стоит ли его впускать. Эльхан вошел, держа за руку маму. Школа ограничивала его свободу и он задыхался, вынужденный сидеть без движения в классе. Теперь бы его назвали гиперактивным ребенком, но тогда такого понятия не было, просто говорили: непоседа, шалун, неусидчивый, неспокойный мальчик.

И этот неусидчивый мальчик не мог спокойно усидеть на уроках по сорок пять минут каждый, это для него было слишком долго, эти минуты казались целой вечностью. И со звонком он каждый раз вылетал из класса первым на перемену, как на волю после долгой отсидки в тюрьме. Но знания хватал на лету, тем более, что темп учебы был далеко не торопливый.

Судьба зорко следила за мальчиком Эльханом.

Школа была старая, как и все вокруг, как и дом, в котором семья мальчика снимала квартирку из двух комнатушек, как и баня под странным и загадочным для малыша названием «Фантазия», куда они отправлялись с отцом каждое воскресенье, и отец тер его кисой и мочалкой до изнеможения в клубах пара, за что малыш заодно возненавидел и баню, хотя она была красива, как музей; как и старая мечеть, которая называлась «Тезе пир», что означало – Новое святилище, как и все вокруг… Но старая школа пробудила у мальчика совсем новые, непривычно новые ощущения. Над ним, точнее, над его шишковатым черепом уже никто не смеялся, потому что голова его была покрыта густыми, как шерсть животного, волосами и шишка была надежно спрятана под этой шерстью, но девочке, которая ему нравилась в первом классе и к которой он подсел, прогнав мальчика, сидевшего рядом с ней до него, он как-то дал потрогать большую пугающую на ощупь шишку, как отметину, как награду, которой судьба отметила его. Так он, конечно, не мог думать, но с напускной гордостью выдавал свой ущербный череп как награду, отметину судьбы (не замечая, конечно, издевательских ухмылок Судьбы). И еще у малыша было странное качество, если этот маленький, но постыдный изъян можно было так назвать: он был очень смешлив, несмотря на свой нелюдимый характер, и когда его смешили, он не мог сдержаться, чтобы не обмочить штаны. При первом же случае, девочка посреди урока, зажимая смех кулаком, отсела от него, громко заявив учительнице:

– Эльхан описался.

И весь класс разразился злорадным смехом, так что мальчик, опозоренный, вспомнил свою дошкольную драку, готовый и сейчас наброситься на весь класс; но школа не улица, где многое позволено, если у тебя крепкие кулаки и несдерживаемая ярость, и он был удален из класса во время урока, сопровождаемый советом учительницы пойти в туалет и привести себя в порядок. Он впервые так пронзительно, глубоко почувствовал выражение, которое часто слышал от своей матери: «Я готова была сквозь землю повалиться!», хотя никогда не мог понять, какой поступок мог бы заставить его мать, лучше которой не было никого на свете (хоть он и не видел никакого света кроме своей улицы, мечети, и квартиры, где они ютились) провалиться сквозь землю. Теперь он так сильно ощутил, что лучше бы он провалился сквозь землю, чем прямо на уроке так позорно обмочиться от шуточек и пощипываний, которыми угощал его одноклассник, сидевший за его спиной, смешивший его, будто нарочно, чтобы он описался, будто заранее знал, хотя откуда он мог знать, ведь это было впервые с ним в школе, посреди урока…

Вскоре, он со всеми в своем классе переругался, передрался с мальчиками и не разговаривал с девочками, хотя, впрочем, они сами перестали с ним общаться после такого позорного его «падения» в их глазах. И тогда он объявил войну всем, войну против всех!

Вот такой он был неуживчивый, обиженный, угрюмый, готовый по любому поводу полезть в драку, по любому поводу рассмеяться и заплакать, и бежать сломя голову, такой маленький звереныш!

Мама дома мягко укоряла его. Отец ни во что не вмешивался, что касалось школьных проблем сына. Это, как он считал, была не мужская забота, хотя втайне опасался, что из-за слишком выдающихся проделок сына, могли и его тоже, вполне законопослушного гражданина вызвать в школу, на что уже, подготавливая, неоднократно намекала ему жена, и как ему тогда отказаться, как стоять с виноватым видом перед молоденькой учительницей, почти ровесницей жены? Он работал бетонщиком на домостроительном комбинате, строил панели для домов, это была тяжелая работа для сильных мужчин, и отец мальчика, разрыхляя тяжелым вибратором бетон в опалубке, превращая полужидкую смесь в ровную гладкую стену с оставленным проемом для окна, невольно мечтал, что наступит день, когда и его семья будет жить в своей квартире, высоко, может на пятом, или даже на седьмом этаже, и они переедут из полуподвального помещения, пропитанного сыростью, где крысы себя чувствуют как дома.

Эльхан переходил из класса в класс, учился неплохо, второгодником не был, и боялся остаться на второй год и перейти в чужой класс, потому что уже в пятом классе к ним перевели второгодника, и многие на него смотрели с презрением, как на нечто чужеродное, не вписывающееся в их уже установившуюся, оформившуюся компанию, или как тогда называли – коллектив. Безрассудная мальчишеская храбрость, которой отличался он в первом классе и которая брала свое начало с дошкольной улицы, постепенно покидала его, он уже не был таким бесстрашным как раньше, первые шаги по жизни учили его осторожности, хитрости, предприимчивости, учили находить временных друзей, которые именно на сегодняшний день были необходимы и избавляться от них, когда необходимости в них не было; но разве он один такой, разве не всех этих вчерашних детей жизнь учила выживать в этом сложном мире, в обществе, где надо было выжить, чтобы жить дальше. Раньше, когда учителя после особо серьезных проделок, в которых принимал участие почти весь класс (например, срыв всех уроков общим походом в кино, или просто на прогулку по улицам, когда чувство свободы как эпидемия охватывала весь класс, кроме нескольких зубрил, подготовившихся отвечать урок у доски, чтобы заработать оценки в копилку, впрок), задавали набивший оскомину вопрос, желая выведать, кто был зачинщиком «преступления», Эльхану и в голову не приходило, что можно назвать имя, предать товарища, стать стукачом в глазах всего класса, теперь же… Возникали все же ситуации, когда из чувства самосохранения, или залихватски-бесшабашного «гори все огнем!» настроения, приходило все же в голову…Приходило. И это его не возмущало и казалось ему вполне естественным, потому что мощная машина коммунистической пропаганды в стране, считала изгоями общества тех, кто, будучи пионером, комсомольцем может не донести, не «настучать» на товарища по «партии», если этот товарищ совершил некий проступок, преступление, идущее вразрез с линией партии. А если партия скажет!.. А если партия велит!.. То мы, сломя голову кинемся выполнять… Такое было время, такое воспитание, такие нравы… И когда тринадцатилетнего Эльхана принимали в пионеры, как и всех других, он даже гордился своим красным галстуком, но очень скоро гордость его поблекла, стала обыденной, перестала быть гордостью. В сложное время жили, только-только перестали прославлять законопослушного, исполнительного и бездушного как робот Павлика Морозова, перестали восхищаться его самоотверженным подвигом, который вскоре из ранга «подвиг» перешел в понятие «поступок», только-только засомневались в правоте его поступка… Наступало время всеобщей растерянности среди подростков и юношей… Для Эльхана к тому же перед глазами был пример его родного отца, настоящего труженика, который несмотря на долгие годы работы, так и не выбился в бригадиры, потому что не был партийным, и был далек от мысли, что надо делать карьеру именно по этой линии, это был прямой и прямодушный человек, прошедший страшную и долгую войну от начала до конца, выживший в этой войне и вернувшийся дважды раненный и незначительно награжденный за честную службу. Он только усмехался, когда ему говорили, что мог бы добиться гораздо большего, если бы умел находить лазейки, общий язык с нужными людьми, умел бы требовать свое, выступать на собраниях, мелькать перед глазами больших человеков, высокопоставленных товарищей, от которых многие судьбы зависели. Это бескорыстие отца в дальнейшем хоть и раздражало сына, но в то же время привило ему снисходительное и даже шутливое отношение ко всей блестящей мишуре, которую власть предержащие преподносили как нечто первостепенно важное.

– Зачем мне эти побрякушки с войны, – сказал как-то отец в разговоре с матерью, придя домой подвыпившим, что крайне редко с ним случалось. – Получил бы вместо них квартиру, или премии… Все-таки я ветеран войны…

– Ты такой наивный, – сказала на это мать. – Столько лет работаешь на комбинате, а что имеешь?.. Всего надо добиваться, с неба ничего не падает…

– Не такой у меня характер, чтобы ходить по кабинетам, клянчить, не могу, противно… – в сердцах отмахнулся отец.

Отношение отца перешло и Эльхану, который стал снисходительно относиться к своему званию пионера, потом комсомольца, вступать в эти ряды молодежи, в эти молодежные партии было необходимо, чтобы не остаться в стороне, не остаться одному, не быть изгоем, но все же над всеми этими регалиями молодежь постепенно, вполголоса, шепотом подшучивала, рассказывала анекдоты.

Кроме того, послужило изменению его отношения к «святым регалиям» общества, еще и то, что возле школы околачивались молодые полублатные бездельники, хулиганы, воры и драчуны, покуривавшие травку – анашу, носившие в карманах кастеты и финки, и откровенно признававшие, что они «положили» на советскую власть, но признававшие вполголоса, тихо, чтобы не вляпаться и не попасть в историю на ровном месте. Эльхана тянуло к ним, и бывало после уроков он надолго задерживался, покуривая с ними сигареты, разговаривая о том, о сем, и мимоходом отмечая убогий уровень их интеллекта, который его не интересовал так, как интересовало их отношение к жизни. Многие из его одноклассников уже выходя из школы после уроков, снимали с шеи пионерские галстуки и совали в карман.

– Тебя Эльхан зовут? – спросил однажды его один из этих хулиганов, бывший среди них главным «блатным», которого они слушались и уважали. Было ему лет двадцать.

Он, покуривая папиросу, поманил Эльхана. Тот подошел.

– Ты Махмуда сын?

– Нет, – ответил Эльхан.

– А как зовут твоего отца? – подозрительно глядя на него спросил тот.

Эльхан замялся.

– А зачем тебе? – спросил он, выдержав паузу.

– Просто хотел узнать. Махмуд мне деньги должен.

– Мой отец не Махмуд. Его зовут Энвер.

– Ну, так и скажи! А я смотрю, совсем ты на Махмуда не похож, – и тут парень разразился громким дурацким смехом, и этот смех подхватили его товарищи, стоявшие рядом.

Эльхан отошел от них, не понимая, что могло тянуть его к ним, и что все-таки тянет и сейчас, они были будто люди из другого мира, нигде не учились, не работали, непонятно на что жили, иногда, как он узнавал из их разговоров, когда они хвалились друг перед другом, приворовывали по мелочам, и Эльхану хотелось знать, что это за люди, как они будут жить дальше, что с ними будет, они были ему интересны, несмотря на то, что их разговоры были абсолютно бессодержательны, шутки не смешные, рассказы не познавательные, но все же было очень необычно общаться с ними, в какой-то мере стараться изучать их, додумывать их судьбы, но он не очень сближался, все-таки держался на расстоянии, помня наказ отца быть подальше от таких парней.

Эльхан очень любил читать, и вскоре, когда отец наконец-то, получил двухкомнатную квартиру от своего родного домостроительного комбината, вскоре забил эту квартиру полками с книгами, которые преимущественно брал из библиотек и не возвращал, что обходилось ему дешевле, если б он покупал их, да и в магазинах не было интересных книг, купить их было сложно, надо было выстаивать ночные очереди, приобретать талоны за сданную макулатуру, тогда можно было купить собрание сочинений Вальтера Скотта, Жюль Верна, которых Эльхан обожал, или Гюго, или Чехова и Дюма. Было время острых дефицитов. Но всеми правдами и неправдами (чаще – неправдами), разными хитростями ему удавалось обходить эти неприступные подводные скалы дефицитов, и новая квартира блистала книжными полками с именами писателей – мировых знаменитостей.

Одно было неудобство в новой квартире – она была далека от школы. Надо было переходить в новую школу, что ближе к дому, но мальчик наотрез отказался терять своих товарищей и уже появившуюся зазнобу, и теперь приходилось ездить в школу на автобусе, но это ему было даже интересно и необычно, он платил за проезд как взрослый самостоятельный человек и это придавало ему солидности в собственных глазах.

В своих снах он почему-то часто видел их старую квартиру с облезлыми обоями, которую они снимали долгое время и которая располагалась почти рядом со школой, в двух минутах ходьбы, и каким-то непостижимым образом эта старая развалина была связана с девочкой Наргиз, которая ему нравилась, она приходила в его сны без спросу, когда он не ждал, приходила даже не зная, что она его избранница, потому что в этом отношении тринадцатилетний Эльхан был крайне стеснительный, хотя с близкими друзьями он делился своими сердечными делами, чтобы облегчить свою душу. И это были такие грустные, такие прозрачные и призрачные сны, что он, проснувшись среди ночи, всем существом своим ощущал, что спит он в старой квартире и девочка Наргиз именно здесь рядом с ним, что что-то неуловимо-грустное оставил он в прежней квартире рядом со школой, и не хотелось избавляться от этого грустного, щемящего и хотелось, как сейчас держать девочку за руку, слышать её неотчетливый тихий, нежный лепет и молчать, молчать, чтобы не спугнуть тишину, такую тонкую, прозрачную, сонную, которой никогда не бывает наяву.

Впрочем, он часто влюблялся в разных девочек, то из своего класса, то из параллельного, влюбленности эти были романтические, и девочки-избранницы даже не догадывались, что их подстерегает платоническая любовь их ровесника, молчаливого, робкого вздыхателя, наделенного мощной фантазией.

Последняя, самая сильная и неожиданная любовь Эльхана была в седьмом классе: он влюбился в свою учительницу по литературе Сабину Сабировну. Это уже был явно шаг вперед, не какая-нибудь вам соплячка, девчонка-ровесница! Но этим новым объектом своей любви мальчик просто бредил, невозможно было понять и объяснить его чувство, которое он сам не мог понять и объяснить, он просто был безумно влюблен в свою учительницу, скрывал это свое чувство, как болезнь, но если мальчишки в школе говорили в её адрес что-то оскорбительное, грязно ругались, как обычно ругаются мальчики в таком возрасте, бравируя неприличными выражениями, Эльхан тут же, ничего не объясняя, бросался в драку, чтобы проучить мерзавца, очернявшего, клеветавшего на ничего не подозревавшую женщину, его любовь, его болезнь, его СС, как её называли в классе.

Уроки давались легко и вовсе не мешали чтению посторонних книг, как их называла мама, думая, что они могут отвлечь сына от основных занятий.

– Твой дядя приглашает нас в воскресенье к себе на дачу, – как то в начале лета, когда уже наступили летние каникулы, сообщил ему отец в присутствии матери. – Хочешь поехать?

Они оба выжидающе смотрели на него, будто от его ответа зависит, поедут они или не поедут на дачу к дяде.

– Там и бабушка будет, – прибавил отец как бы между прочим; он мог бы не говорить, потому что это само собой разумелось: ведь бабушка жила вместе с дядей Эльхана, своим старшим сыном, однако, было сказано, – Давно не виделись…

– Поедем, – обрадовался Эльхан. – Конечно, поедем!

– Вот и хорошо, – сказал отец и словно камень сняли у него с души, – А дача их недалеко от моря, в Шувелянах.

– Я знаю, – напомнил Эльхан. – Мы же были однажды, когда я был маленький, в первом классе, я помню…

– Вот и хорошо, – повторил отец. – Мама тоже поедет, – прибавил он.

Ничего не было удивительного, что он так сказал, но это было вроде бы само собой разумеющееся, но, тем не менее, он это сказал. Многое само собой разумеющееся теперь надо было озвучивать, учитывая все еще несколько натянутые отношения маленькой семьи мальчика с родственниками отца. Эльхан знал, конечно, что с того дня когда случилась для его семьи эта трагедия (которая, к счастью, благополучно закончилась, но стоила матери больших усилий, чтобы в то время выйти из депрессии, восстановить постепенно здоровье, и когда она наконец, окончательно пришла в себя, она в сердцах как когда-то её муж, наговорила свекрови не отдавая себе отчета, немало горьких, резких слов), понадобились годы, чтобы хрупкое равновесие в их прежних отношениях снова восстановилось. Но как бы то ни было, она избегала общества свекрови, тем более, когда собиралась вся их семья, с дочерями, с её деверем, и она чувствовала себя в их окружении неуютно, некомфортно.

Бабушка, окруженная своими домочадцами, сердечно обрадовалась приехавшему сыну с невесткой, как обрадовались и все родные мальчика, расцеловала Эльхана, сына и невестку, которых давно не видела; а внука её родственники передавали из рук в руки, целуя, обнимая, искренне радуясь, что видят его, засыпали вопросами о здоровье, о делах, на которые мальчик не успевал отвечать, догадываясь, однако, что ответы его никого не интересуют, главное – вот он, Эльхан, кого они давно не видели, старший внук главы рода, бабушки Марьям.

Когда садились за стол, бабушка, не выпуская внука, по которому искренне соскучилась, из объятий, провела рукой по его уже в меру, не наголо, как в раннем детстве, остриженной голове, на которой явственно выделялась большая шишка, и жалостливо, бездумно, не желая никого обидеть, произнесла: