Kitabı oxu: «Борьба за женское тело. Женщина-врач на грани закона и совести»

Анджеле и Тиму, Алексу и Заку и всем, кто работает над тем, чтобы аборты оставались законными и доступными

Nicholas L. Syrett

THE TRIALS OF MADAME RESTELL

Nineteenth-Century America’s Most Infamous Female Physician and the Campaign to Make Abortion a Crime

© Nicholas L. Syrett, 2023

© Николаева А. И., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

КоЛибри^®

* * *

Этот тщательно проработанный труд представляет собой портрет выдающейся женщины, жившей в эпоху, которая в нескольких важных аспектах пугающе похожа на нашу.

The New Yorker

Проницательная политическая история абортов в Нью-Йорке XIX века…

Los Angeles Review of Books

Автор пишет в элегантном, лаконичном стиле… Эта захватывающая история мадам Рестелл, женщин, с которыми она работала, и врагов, которые стремились ее сокрушить, заслуживает внимания читателей.

Criminal Law and Criminal Justice Books

Уважительный и обстоятельный портрет смелой женщины, которая бросила вызов нормам своей эпохи, чтобы дать женщинам возможность репродуктивного выбора.

Foreword Reviews

Детально проработанная биография непокорной женщины.

Kirkus Reviews

Автор раскрывает целую подпольную индустрию, процветавшую в американских городах XIX века, и прослеживает рост оппозиции женскому репродуктивному здоровью с течением времени. Поучительно.

Publishers Weekly

Введение

Газета The New York Express рассказала историю так: в середине марта 1855 года 43-летняя английская иммигрантка по имени Энн Троу Ломан, жительница Нижнего Манхэттена, отправилась по делам. Ломан собрала много постельного и нижнего белья, которое требовалось починить. Она взяла карету или, возможно, омнибус и поехала по Бродвею в главное управление профсоюза работников швейной промышленности, расположенное по адресу Астор-Плейс, 1, примерно в 2,5 км к северу от огромного дома Ломан на Чеймберс-стрит, 162¹.

Позже на той же неделе, когда девушка-курьер из профсоюза работников швейной промышленности доставила часть заказа клиентке, то удивилась, увидев на двери табличку «Мадам Рестелл». Белье принесла другая женщина. Девушка знала это имя, поскольку оно пользовалось дурной славой по всему Нью-Йорку и большей части Соединенных Штатов. Мадам Рестелл была не обычным заказчиком, а «женщиной-врачом, проводящим аборты», «специалистом по умерщвлению младенцев», «детоубийцей», «мерзкой тварью, которая сколотила состояние на бедах других женщин и заботилась об их душевном и физическом состоянии не больше, чем мясник – о жизнях животных, которых должен заколоть». Или по крайней мере так газетчики описывали Ломан. В 1855 году в Нью-Йорке редкий житель не слышал о мадам Рестелл, которая с 1839-го публиковала объявления о своих услугах в местных газетах и других изданиях. К 1855 году власти неоднократно ее арестовывали и дважды Ломан, и она уже провела год в заключении на острове Блэквелл (сейчас известном как Рузвельт). Вслед за судебными процессами владельцы газет наспех выпустили стенограммы и продавали их на улицах города. В Нью-Йорке до начала Гражданской войны само ее имя символизировало аборты, даже когда акушерка не давала рекламу; к тому времени «Рестеллизм» стал синонимом прерывания беременности².

Девушка-курьер примчалась обратно в центр города и доложила начальнику, чьи именно вещи чинил профсоюз рабочих швейной промышленности. После обсуждения совет управляющих «упаковал постельное белье и незамедлительно вернул его мадам Рестелл» вместе с запиской, в которой объяснил, что, «несмотря на потребность в заказах, профсоюз не нуждался в клиентах с такой репутацией». Вряд ли с работницами профсоюза, то есть самими швеями, кто-то советовался, прежде чем отказать Ломан в услуге. Дамы, входившие в совет управляющих, гордились статусом добропорядочных членов общества. Это было одной из причин, по которой состоятельные горожанки сами вошли в совет благотворительной организации. Они имели право отказаться от хорошего заработка во имя добродетели, чего не могли себе позволить женщины, которые изо дня в день чинили и шили одежду как для обычных жителей Нью-Йорка, так и для швейных предприятий, получавших прибыль от их деятельности³.

По сути, профсоюз представлял собой кооператив, в котором постоянно состояло от семидесяти до ста швей, работавших, согласно The New York Times, в «просторном и оснащенном производственном зале». Совет управляющих, состоявший из женщин, возглавлял организацию, созданную для обеспечения занятости «нуждающихся швей города», «многие из которых тщетно пытались прожить на жалкие два доллара в неделю». Клиенты приносили в профсоюз постельное белье на починки, и работницы могли рассчитывать на достойную заработную плату. В отрасли, где женщины постоянно искали работу и переходили с потогонных предприятий на фабрики в попытке продать свои услуги, профсоюз обеспечивал стабильную занятость⁴.

На следующей неделе в пятницу 16 марта газета The New York Express опубликовала короткую статью, в которой описала весь этот случай, под заголовком «Мадам Рестелл отказали в услуге» (Madame Restell Repudiated). По сравнению с вниманием, которое женщина уже получила от изданий Нью-Йорка, заметка на 13 строк не играла роли. Но сам факт печати указывал на значимость события в глазах редакторов. Газета The New York Tribune разделяла мнение коллег и перепечатала статью в тот же день, как и другие издания в северной части штата. Через два дня в The New York Atlas появилась заметка, в которой редактор написал, что это «дурной тон – маленькая благотворительная организация отвергает искреннюю помощь мадам Рестелл»⁵.

Также Atlas перепечатал ответ женщины на изначальную новость, которую акушерка назвала «насквозь лживой». Она пояснила, что не указывала никакого «вымышленного имени» и «заказ, данный им [профсоюзу], предназначался человеку с указанным именем», то есть Энн Ломан, кем она и была по документам. Далее она объяснила, что на прошлой неделе никто не сделал ни одного крупного заказа, скорее, «швеи профсоюза работали на нее полгода и занимались ее последним заказом по меньшей мере шесть недель». Мадам Рестелл утверждала, что никто не присылал ей записку с отказом в предоставлении услуги и на Чеймберс-стрит, 162 нет таблички с ее именем: «Нет и никогда не было имени мадам Рестелл ни на двери, ни где бы то ни было еще в особняке». Она поведала историю со своей стороны: Ломан «уже давно пользовалась услугами профсоюза рабочих швейной промышленности, оказывая таким образом поддержку и протягивая руку помощи». Ломан разъяснила, что на этот раз она сделала заказ по просьбе «дамы из деревни», «полагая, что разве что обеспечила занятость, то есть не причинила вопиющего вреда, а помогла единственно верным способом, а именно: предоставив работу»⁶.

Изображение мадам Рестелл работы художника Фредерика К. Страйпа датируется 1847 годом, за восемь лет до случая с профсоюзом работников швейной промышленности, и в определенной степени проникнуто сочувствием к ней. Взято из публикации «Удивительный судебный процесс над мадам Рестелл» (Wonderful Trial of Madame Restell) от 16 ноября 1847 года

Совет управляющих профсоюза работников швейной промышленности обнародовал случай в прессе, пусть и не совсем в той форме, о которой писала газета, поэтому Рестелл выступила с резкой критикой в адрес как организации, так и Express. Рестелл задала риторический вопрос: «Преступление ли помогать нуждающимся, которые громко взывают о помощи?» Она осудила «женщин, которые пожинают плоды тяжелого труда бедных девушек-швей, работающих на них», обвинив начальство в том, что оно наживается на нанятых сотрудниках. Она раскритиковала управляющих за раскрытие своего имени: «Им невыносимо скрывать свои убеждения и свою величайшую добродетель в тени. Им требуется разглашать и то и другое на базарных площадях и дорогах. Им необходимо объявлять о чрезмерной праведности в газетах». Рестелл обвинила профсоюз в использовании ее имени для продвижения и заявила, что любая статья о ней послужила рекламой «их бельевого предприятия». Ближе к концу обличительной речи Энн Ломан высказала ряд предложений: возможно, организации не помешало бы «уведомить общественность» с помощью плаката или таблички, «что всем людям, приносящим сорочки на починку, следует прилагать рекомендации из последнего ателье, где их обслуживали». И «что всякий, кто обращается за пошивом или починкой белья, должен был посещать церковь не менее шести лет» или рассказывать всем о «нравственных сорочках, сшитых здесь». На этих словах она закончила письмо⁷.

Этот случай ничем не выделялся среди прочих. Пресса постоянно писала о Ломан и освещала как важные новости, так и непримечательные события. Всего через год газета The New York Police Gazette опубликовала статью о том, что мадам Рестелл и ее муж ни с кем не дружили: «Когда они проезжали по Бродвею, толпа сторонилась их, как пары прокаженных. Они так же одиноки в городе с населением в три четверти миллиона человек, как если бы жили в самом пустынном уголке на земле». В Уилинге, штат Западная Вирджиния, и Милуоки, штат Висконсин, газеты перепечатали новость, что стало свидетельством национальной известности Рестелл⁸. Хотя она вряд ли могла отвечать на каждый выпад, Рестелл часто брала на себя смелость написать в газеты и все прояснить. Она не боялась публично отстаивать право защищать репутацию и вести дела в Нью-Йорке. Одни только эти убеждения будоражили умы многих людей.

Для некоторых жителей Нью-Йорка мадам Рестелл олицетворяла пороки растущих городов и в целом новой сексуальной и моральной культуры Соединенных Штатов. Ломан обвиняли во многом: прерывая беременность одиноких женщин или принимая роды, она способствовала безнравственности, потому что помогала незамужним девушкам – и соблазнителям – скрыть плоды их грехов. Когда акушерка тайно находила новые дома для незаконнорожденных детей, то позволяла избежать позора, который по праву должны были нести распутники и блудницы. Рестелл прерывала беременность белых замужних дам из среднего класса в тот период, когда новоприбывшие иммигранты заводили большие семьи, что, как опасались некоторые шовинисты, означало конец американской цивилизации, какой они ее знали. Рестелл называла себя «женщиной-врачом», но не получила медицинское образование; все большее число образованных специалистов хотели, чтобы она ушла из профессии. Она преуспела в своей работе в эпоху, когда считалось, что только мужчины могли вести дела. У Рестелл был муж, но его профессия полностью затмевалась ее славой, что переворачивало представления о гендерных ролях в браке. Вдобавок ко всему, она получала большую прибыль и не боялась ей хвастаться. Она одевалась в красивую одежду, разъезжала по городу в карете, запряженной лошадьми одинаковой масти, и жила в большом доме – действительно, вскоре она переехала в огромный особняк на Пятой авеню, который ее недоброжелатели позже назвали дворцом смерти.

Все это правда.

Также верно и то, что она не добилась бы такого успеха без навыков и спроса на ее услуги. У нее не умерла ни одна клиентка, чем не могли похвастаться многие врачи – женщины или мужчины. И, несмотря на возгласы толпы, осуждавшей ее деятельность, ручей клиентов, превратившийся в реку, тихо и неуклонно стекался к дверям акушерки. Голоса, выступавшие против нее, отличались громкостью и многочисленностью, но в ее защиту выступали единицы. Поэтому она взяла все в свои руки.

Мадам Рестелл, псевдоним Энн Троу Саммерс Ломан, работала в Нью-Йорке с 1839 по 1878 год. Она руководила так называемым родильным домом, в котором женщины жили во время беременности и производили на свет детей. Рестелл продавала лекарства для предотвращения зачатия, а также препараты на растительной основе, вызывающие месячные. Также она прерывала беременность, либо вручную вызывая выкидыш, либо назначая специальное средство – травяной отвар, предназначенный для стимуляции родовой деятельности. Рестелл прославилась именно благодаря абортам, хотя люди порой возражали против большинства ее услуг. Недоброжелатели называли ее подпольной акушеркой, она использовала понятие «женщина-врач», потому что занималась не только прерыванием беременности. Она заботилась обо всех репродуктивных потребностях пациенток. Она помогала им, как поступали повитухи на протяжении веков.

Рестелл обладала необходимыми навыками, удачей, и, как это ни парадоксально, ей ужасно повезло открыть собственное дело в период, когда в жизни, отношениях и работе американцев происходили грандиозные перемены. В середине XIX века все больше людей переезжало в город. Они трудились и получали зарплату на свободном рынке, укрепляли финансовое положение и заводили меньше детей. В результате преобразований изменились представления граждан о сексе, гендерных ролях и детях, что оказало большое влияние на отношение к абортам. Некоторые американцы, в основном женщины, сочли аборт вновь необходимым, в то время как крикливое меньшинство, по большей части мужчины, осудило его, посчитав детоубийством. Не сохранилось точных сведений, но нет сомнений в том, что в этот период число тех, кто решил прервать беременность, иногда неоднократно, резко возросло. Множество одиноких и замужних женщин начали управлять репродуктивной жизнью с помощью средств, которыми предыдущие поколения пользовались гораздо реже. Для этих целей подходили не только аборты – контрацепция, воздержание, длительная лактация и позднее вступление в первый брак, а также распространение секса за деньги как возможное решение для мужчин сыграли свою роль в снижении рождаемости, но среди всех причин больше всего споров вызывало прерывание беременности.

Когда в 1839 году Рестелл начала предоставлять услуги, аборты на ранних сроках считали противозаконным деянием всего как десять лет, власти редко наказывали за них и рассматривали их как мелкое правонарушение. В прежние века эта область по большей части не регулировалась, и дошли свидетельства о том, что женщины индейского, африканского и европейского происхождения знали о лекарственных растениях, произрастающих в Северной Америке, которые вызывали выкидыш. На протяжении карьеры Рестелл некогда ничем не примечательная процедура становилась все более противозаконной по всей стране. К 1872 году в штате Нью-Йорк аборт на любой стадии считался уголовным преступлением, и власти предъявляли обвинение как врачу, так и женщине, обратившейся за процедурой, хотя им грозили разные наказания. Едва ли не каждый, кто помогал сделать аборт – с помощью медикаментозного или хирургического вмешательства, – также подлежал судебному преследованию. Такие законы появились под влиянием врачей-мужчин, чтобы такие люди, как мадам Рестелл, бросили свое дело, а женщины – по крайней мере, по мнению инициаторов – оказались в безопасности. И все же пациентки продолжали приходить не только в кабинет Энн Ломан, но и к бесчисленному множеству ее коллег.

Сама мадам Рестелл была sui generis⁹. В те годы ни одну другую женщину-врача люди так не очерняли. Ни одна другая не заработала столько денег. Она стала живым символом всех современниц, которые тоже продолжали нарушать закон, призванный наказывать таких, как они, чтобы регулировать репродуктивную независимость женщин. Никто не давал такой отпор, как она. В эпоху, когда диалог об абортах и контрацепции был в подавляющем большинстве случаев односторонним, полным женоненавистничества, осуждающим женщин за попытки самостоятельно распоряжаться своим телом, зачастую только Рестелл публично выступала от имени представительниц своего пола. Конечно, она была меркантильной – эту черту характера редко осуждали в мужчинах – и порой использовала расплывчатые и абстрактные формулировки, защищая свою деятельность, но иначе она признавалась бы в нарушении закона, чего нельзя было допустить, если она хотела и дальше работать.