© Николай Гуськов, 2018
ISBN 978-5-4493-0205-2
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Смотря в зеркало, я вижу скуластый лик, рыжие волосы, большие глаза, но важно ли это? Нет. Ведь воскресным утром, опьяненный безумным энтузиазмом жизни, я решил проведать свой почтовый ящик. Там лежала книга, рукописное название на первой странице гласило: «Омерзительный Человек.», Это удивило не столь сильно, как само прочтение этой книги.
Я работаю в местном издательстве, мы публикуем никому ненужные чтива, и продаем за гроши. Подписываем контракты с никчемными, но амбициозными писаками, домохозяйками, вдруг озаренные высшей идеалистической идеей, но, по существу, лишь осатаневшие от сутолоки своего порядка. Но эта книга, словно глоток свежего воздуха, в окружении смрада.
Так. Она тебе понравилась. Но здесь нет имени.
Имени не было, просто книга, написанная никем, подкинутая в мой почтовый ящик никем, и прочитанная – никем.
Очередной фальшивый странный писатель?
Нет. Милая Бэтси. Я думаю ему есть, что вправду скрывать.
Придумал бы псевдоним.
Я рассказываю все своей коллеге редактору Бэтси Эддингтон. Она недоумевает так же ярко, как и я. Все происходит забавнее некуда: Мы сидим в подсобке и полушепотом разговариваем. Обычно в ней мы по иному делу. И, в отчаянный момент, к нам заходит директор.
Он отворяет дверь, и дезориентировано взирает своими зенками, скрытыми под толстыми линзами очков.
– Что вы тут делаете? – Спрашивает он.
Вдруг мы синхронно отвечаем:
– Читаем книгу.
Мы сидим в кабинете директора, он надел галстук, походивший на супрематическую картину. Темные складки на белой рубашке. Очки вечно сползают на кончик носа. Виднеется плешь, которая вскоре, наверняка будет закрыта париком. Неповоротливый увалень-директор говорит:
– С тем, что вы, как дурачки, читали в подсобке мы разобрались. Но что за книга?
– Я ее нашел у себя в почтовом ящике, тот, кто ее написал явно знал меня и мою работу, это все хорошая история для писателя, не так ли, шеф?
Он ухмыльнулся, быть может оттого, что я возвышаю человека, написавшего эту книгу, либо от моих дедуктивных и детективных домыслов.
– Дайте ее сюда. – Гаркнул он.
Я небрежно швырнул ее на стол, сам не знаю, почему.
Он посмотрит, что за книжонка. Так он сказал.
Мы ушли из кабинета. Кабинета – с деталями классического стиля. Кабинета – с высокопарным выставлением охотничьей атрибутики. Кабинета – столь нелюбимого мною. Но важно ли это?
Загадка о книге существует, но так существует моя личная жизнь, поэтому я спросил Бэтси, свободна ли она вечером.
– Определенно. – Другого ответа я и не ждал.
Официантка то безотрадно снует вокруг двух копов, то снисходительно наливает нам кофе. Но важно ли это? Не думаю, более важным делом, является лицо напротив – Бэтси. Я спрашиваю ее, как ей книга?
Лучше бы ты рассказал о своей жизни. И это верно?
Все происходит крайне романтично, каждая минута моего бытия изобилует сладкими ощущениями, ничто меня не тяготит, в моей жизни нет горестного, и в этот момент, когда мы с Бэтси сидим в забегаловке, которая пропахла потом людей разного сорта, и я спрашиваю ее о книге, я не чувствую ничего плохого. И должен ли?
– Крайне философская, даже если Чарльз ее одобрит, даст указы художникам, корректировщикам и, наконец, как всегда эти книжонки будут пылиться на никому не нужных стендах. – Ответила она.
– Да, но ведь автор неизвестен, как же контракт?
И тут подходит официантка, льет кофе в опустевшую кружку. И я пробуждаюсь вновь в редакции.
Я оглядываюсь на кабинет директора, черный силуэт несколько активничает. И, думаю, настал момент услышать его мнение. Я вхожу в кабинет, и Чарльз, в запотевших очках, стоит перед своим столом, словно он пришел к самому себе.
– Черт. Этот парень, или девушка, чертовски гениален, ну, или гениальна.
– Значит вам понравилось. – Не успел я это сказать, как вдруг он меня перебил.
– Да, если это прочитают люди…
Я снова сплю. И снова пробуждаюсь.
Бэтси снова смотрит на меня, и потом прибавляет:
– И, конечно же, это ведь моя работа, рисовать обложки этим книжонкам.
Я киваю. И вновь закрывая глаза, я оказываю рядом с директором.
– …Многие, более перспективные авторы точно захотят быть изданными нами.
И я киваю в ответ ему.
И, пока официантка лихорадочно снует по забегаловке, я пронзительно смотрю на Бэтси, и спрашиваю ее:
– Неужто столько шуму может произойти, ажиотаж и так далее…
– Ты о чем? – Вдруг вопросила она.
– …Думаю эта книга нашумит, точно нашумит. Ну если, автор назовется. – Отвечаю я.
– Нет, лично я думаю, что нет, не так уж и хороша она, попросту бессвязный трагичный опус. Мне больно, мне плохо. Таких много, поверь, и из их книжонок ни черта не выходит.
Иногда ее волшебные слова, в редкие удрученные минуты, всегда поднимали мне настроение, но сейчас ведь иной случай.
«Всякий раз я утверждаюсь в правоте чарующей бархатной ночи, в ее непостижимом влечении успокаивать, придавать смысл человеческой потребности. В такие моменты я думаю, ночь ли породила сон? или сон породил ночь?»
– Хорошо, что у тебя иная оценка книги. – Заметил я.
– И почему же, Джим? – Спрашивала она.
Я слышу нелепое фырканье своего босса. И правда, почему же?
Без разницы. Я оказываюсь в окружении своей мебели, понурого света, и окутанный в одеяло. В истинный момент, который предвещало утро, я засыпаю детским, глубоким сном.
Но что случилось в разговоре с боссом?
После кивка, Чарльз подправляет толстым пальцем очки. Судорожно размахивает руками, словно отбивается от одичалой стаи птиц, и спроваживает меня из кабинета. Через жалюзи, будучи уже снаружи кабинета, я вижу как он ненасытно вчитывается в книгу, посланную мне, неизвестно кем. Это на самом деле феноменальный момент, чуждый до безобразия. Лишь раз, этот старый так восхищался чем-то. И тогда это было его пьеса.
Бумага скреплена разноцветными скрепками, полупрозрачным и размытым шрифтом написано:
Благодарность самому всевышнему? Не помню.
Он не обременял себя таковым занятием – покупать чернильные ленты для пишущей машинки, поэтому текст был читаем лишь до сороковой страницы.
Благодарность самому всевышнему – Пьеса повествовала о мальчике, убежавшем из дома, и, по престранным причинам, мгновенно очутившись заблудшим в лесу, а позже и вовсе, этот неизвестный мальчуган, чей рок жизни направил его прямиком в неизведанные дебри, встречает АНГЕЛА.
– Да, он тогда встретил ангела. – Говорю я.
– Ну и глупость же, он разве религиозно фанатичен? – Спрашивает Бэтси.
И случилось чудо, ангел не начинает назидательно твердить, и не направляет мальчугана обратно к семье. Что он делает?
Согласно моему опыту, любая трагедия кончается еще большей трагедией.
– Он так и написал? – Спрашивает она.
– Да, прям так и написал.
– И он хотел, чтобы ее сыграли?
На пути к второсортной морально устаревшей пьесе, Чарльз задумался о реализме.
Вчера я провел свой вечер с Бэтси, сегодня провел вечер с Бэтси, и, разумеется, завтрашний вечер проведу с Бэтси. Сумбурность книги, неисчерпаемая неясность того, что делать с ней, все это стало тяготить меня, я, будто бы сам написавший ее, с полной определенностью желал, чтобы ее прочитали сотни, быть может, миллионы людей.
Реализм Чарьза подразумевает еще больший религиозный абсурд, создаваемые неудобства сюжетом, исключаются еще большим повествовательным диссонансом. Бравый ангел лишь явился к замордованному своей мещанской, и, видимо, очень досадной жизнью, – пареньку, после…
– …Попросту бросает его на произвол своего выбора. – Говорю я.
– Значит, сказав, что он фанатичен, я была неправа. – Процедила она.
– Довольно таки умно, он отождествил этим всю суть христианства, думаю. – Заметил я.
Мы сидим в той же любимой нами забегаловке, вопрос в том, почему она так сильно нам симпатична? Эти вопросы тезисно были активны в книге неизвестного автора: Он раскрепощал извечные феномены, показывал их метафизичную суть. Но пора забыть о том, что он написал, стоит подумать увидит ли все это люди.
Чарльз человек высокомерный и любящий высокопарные изрекания, зная его, вы бы никогда не представляли актуальное описание обаятельным. Но этот человек, безусловно, разумный и понимающий. Стоило мне только восхвалить этот полемичный роман, я сразу подумал об одном: Будет ли он завидовать?
Зависть. Под таким подзаголовком идет третья глава. Неистовый поток слепой любви к ненависти, парадоксальный взгляд на существующие проблемы. Читатель – не должен будет, если, конечно, все пройдет гладко, понимать такие чуждые для него понятия, для этого существует видимость книги, прекрасный стиль, колебания между совсем заумными и обыденными словами, ретивость и безмятежность, все это – люди увидят. Поймут ли? Неизвестно, но безусловно ощутят. Чувства. Четвертая глава книги. Слабость. Пятая глава книги. Все шло, будто бы проясняя фундаментальные явления.
– Забудь о ней, автор неизвестен ведь, вряд ли мы ее издадим. – Сказала она, отчего мне стало тошно, книга была послана мне совсем врасплох, не давая время подумать о ней в правильный момент.
Я несколько побледнел, об этом сообщила Бэтси, озаренная в лучах запыленных ламп.
– Что тебя такого может тяготить, Джим? – Твердила она, – Что, из-за книги? Я и не думала, что тебя это так задело. Весь бледный стал.
Я иссушаю легковесным глотком всю кружку с кофе, параноидально осматриваюсь вокруг, и начинаю говорить:
– Думаю, ты права, не стоит об этом говорить. Книга то, не мной написана, так? Чего заводиться.
И вдруг она безразлично отвечает:
– И правильно, Джим.
Официантка без устали ходит по заведению. Я спохватился и сказал Бэтси, что пора уходить, в обреченный момент то место стало претить.
Застой, слово определяющее нынешнее мое состояние, книга настолько мне симпатична, и настолько сильно импонирует мне неизвестный автор, что вместе с ним, – а переживает ли он? – держусь за триумф книги. Но, разумеется, ничего не будет. Конвейер не запустит целый поток книг, на которых будет лишь название. Чарльз минует любой риск, бесцельно. Права ли Бэтси, в том, что надо бы принимать эту книгу как очередную, прав ли я, когда аналогичные волшебные слова сплывают в моем рассудке, точно не знаю.
Теплая бархатная темнота, угасающий жар дня, витает вокруг, Бэтси, озаренная мягким светом фонарей, говорит, что ей пора. И мне, так же, пора.
Я близок с ней настолько, насколько позволяет мой характер, насколько позволяют мне мои нервы. Подумать только, все вправду, сотрудник упаднического издательства живет в респектабельном доме, посреди одноэтажной Америки. Эпоха великих закончилась, – думал я, – Как вдруг появился ОН.
Pulsuz fraqment bitdi.