Kitabı oxu: «Лестница»

Şrift:

* * *

Лестница. Ностальгический рассказ для невозвращенца

Какая ватная походка. Он стелется по моим ступеням как туман. Я почти не чувствую его. Всего-то до лифта дойти и на третий этаж! А помню, как он летал по мне мальчишкой. Его прыжки через десять ступеней поражали даже меня, а чего я только ни видала на своём веку. Он прыгал через четыре ступени, скользя правой рукой по перилам, а затем на долю секунды замирал, опираясь на перила, и – летел дальше уже через остальные 13 ступеней. Однажды он не рассчитал своего полёта и сорвался. Его удар почувствовала даже я. Видно, ему было очень больно – он заплакал. Но что мне понравилось, так это то, что он, тут же оправившись, опять так же поскакал стремглав, ещё ловчее прыгая, ещё крепче держась за перила. Да и перила тогда были не то, что нынешние – протезы пластмассовые, да и только! То были деревянные, отполированные. Это уже потом их перестали натирать. Я не говорю о ковровых дорожках при входе. Они исчезли. Пришло время скромности, но я не возражала. Сдержанность, по-своему, – это тоже неплохо.

Противно стало после. Мне разодрали глотку. Мерзкое дело, но пережить можно. Это как удаление гланд. Главное потерпеть. Но что меня действительно раздражает, так этот выскочка – лифт. Его воткнули мне в разодранную шахту, и он впрямь встал поперёк глотки. Да ещё задаётся. Вечно пыхтит. А что в нём такого особенного? Ну и что, что он механический. Ему, видите ли, профилактика нужна, а то люди разобьются. Люди, когда хотят, сами бьются. Один вот ходил-ходил и маханул через перила, в шахту – головой вниз. Я тогда молодая была, не успела опомниться, даже не скрипнула. Но до сих пор помню этот странный звук, когда он к полу прижался. Любил он тут одну с пятого этажа. Так себе, ничего особенного. Не стоила она того, чтобы меня потом так изуродовали и насовали эти сетки над шахтой. А какой был вид сверху вниз. Эх! Тогда я молодая, глупая была. Ещё не знала, что такое лифт.

Или эти дурацкие пластмассовые перила. Да, о красоте забыли! Их и натирать не надо. Вечно фальшивый блеск. Противно! Сейчас их полируют только дети и молодёжь, которая спешит пешком вниз. Бывает, правда, иногда и вверх. Я тогда скриплю, чтобы лифт не очень задавался. Будто без него обойтись нельзя! Можно, ещё как можно! Как таскали спокон веку на себе, так и нонче тащат. И правильно. Кто же дорогую тяжесть доверит несерьёзным лифтунам?

Многое забыли. Память избирательна. А мы монументально, вещественно помним, т. е. всё, что было. Вот этот, что порхал с третьего этажа. Вначале весёлый такой был. Когда война началась, пошёл добровольцем в военкомат, но его по зрению не взяли. Расстроен был, даже на втором этаже остановился рассказать другу о своей печали. Не другу бы жалеть его, а наоборот. Друг-то с войны не вернулся. Дураки молодые! Но надо признать, весёлый-то никуда не уезжал. Так всю войну и промыкался здесь. Отощал! Впрочем, и мне досталось тогда. А крыше от фугасок так и вовсе не повезло. А родители его уезжали и всё с ним ругались. Он аж в подъезде кричал: «Не уеду никуда, и всё тут!» Вернулась только мать. Как встретились, нет, чтобы радоваться, давай слёзы лить. Но потом всё-таки радовались: и он, и мать. Но недолго. Она не задержалась, утром за ней пришли.

Я сразу чувствую, когда власть идёт. Степенные люди. Всё внимательно оглядели. Никакого баловства, шуточек там каких. Всё как надо, всё серьёзно. Говорили мало, но зато красивую печать на дверь поставили. Я ей любовалась потихоньку, даже завидовала, прости Господи! Правда, парень-то скоро вернулся, но уже бывший весёлый. Может, как и я, расстроился, что печать сняли. Потом он только пару раз бегал по ступеням встречать мать. Зря торопился. Куда ей бежать. Она и так еле ходила. Да и прожила всего-то год по возвращении.

Больше он не бегал. Нет, вру. Ещё раз носился, когда у него ребёнок родился. Он же нашёл себе тут одну. Всё носил ей из магазинов, потом носил коляску с ребёнком, а она, верно, главная у него стала вместо матери. Девочка выросла не плохая, но никогда так не летала, как бывший весёлый. Только весёлые умеют летать! Он был такой отчаянно весёлый, а в дочке чего-то не хватало. Может, отчаянности?

От этого, видать, она, дочка, и уехала за границу. После перестройки. Это они такое слово придумали, чтобы заново ничего не строить. А он и вовсе стал невесёлый. Жена его туда же тянет, а он, видно, привык ко мне. Да, да. Я сама слышала, как он говорил своей:

Чего я там делать буду? Языка не знаю. Старый. Кто меня на работу возьмёт? Никто. И привык я к жизни этой и к дому своему!

А она ему:

Какой жизни? К какому дому? К печати на двери? Перилам что ли этим?

А он ей и говорит:

Да, и к перилам этим, и к подъезду, и к лестнице, и к двери, которую всю жизнь помню и с которой у меня всё связано! Это, может быть, и есть наша жизнь. Дверь, лестница, окно, из которого на жизнь впервые начинаешь смотреть. А если этого лишиться, то может, вовсе и не надо на жизнь смотреть, коли забыл окно, дом, двор свой, лестницу, по которой по жизни карабкался!

Я знаю, что говорю. Дело и во мне тоже!

Мама приехала

Андрюша присел в кустах малины и горько заплакал. И малина тоже заплакала – с неё капали Андрюшины слёзы.

Ну что же она не едет? Ко всем уже приехали, а ко мне нет. Она же обещала! – сердито подумал он. И от злости ещё сильнее заплакал. – Мама обещала быть на родительский день в детском саду как можно раньше. Я ведь соскучился. Неужели она не знает этого? К Вовке Арбузову приехала мама, к Саньке Митину – папа. Даже к противному Лёшке Силину, и то мама приехала! А ко мне – нет! Что же это такое? Странно: Лёшка – противный, вечно что-нибудь стащит у меня, а мама его – хорошая. Как увидела меня, хоть и в первый раз, а почему-то сразу же сказала: «И к тебе тоже скоро мама приедет» Откуда она знает? Но всё равно, она – добрая, хоть у неё и Лёшка. Как её не повезло! Но я не буду ей об этом говорить. Чего её зря расстраивать? Она же не может его перевоспитывать здесь, в детском саду!

Андрюша вытер лицо рубашкой. Затем он лёг на траву, чтобы его никто не увидел. Лёгкий ветер приятно досушивал лицо. Огромные чудовища из белых облаков проплывали по яркому голубому небу. И солнце то появлялось, то исчезало. Казалось, оно шептало: «Скоро уже шесть лет. Стыдно плакать!»

Андрюша посмотрел на малину в слезах, и ему опять захотелось заплакать. Стыдно, если плаксой дразнить будут. Он тяжело вздохнул и каким-то ему самому неведомым способом, чудом удержался и не заплакал.

Затем сорвался и побежал к воротам детского сада. Какое-то красно-синее пятно показалось ему маминым платьем, и ему послышался её голос. Но когда он подбежал поближе, оказалось, что это другая мама.

– У меня же конфеты с печеньем кончаются. Я всё рассчитал до последнего дня. Даже несмотря на то, что Лёшка стащил, всего хватило. Но до сегодня, а как же потом? Неужели не приедет? – только от этой мысли Андрюша опять заплакал.

Небо, солнце, зелёные ворота – всё это как будто смазалось горячей краской. Он отошёл в сторону и вытер подолом мокрой рубашки лицо.

– Как это может случиться со мной? С кем угодно, с кем-то другим, но со мной, с моей мамой? Ни за что! – решительно подумал он. Эта уверенность придала ему силы.

Андрюша начал ковырять песок чьей-то забытой лопаткой. Почему-то страшно противно было играть одному в песочнице. За неё всегда идут бои между ребятами. Но радости от царствования над песочницей сейчас не было. Вскоре песочница надоела. Андрюша подошёл к воротам и выглянул. Однако суровый сторож прикрикнул на него, и Андрюша закрыл дверь рядом с воротами, через которую теперь уже никто не входил. Он потащился опять к скучной песочнице. Ему опять послышался мамин голос, но он уже не обращал на него внимания. Просто на всякий случай он обернулся. Оказывается, можно рвануть с пол-оборота. С размаху он прыгнул в маму. Она подхватила его и что-то быстро говорила, говорила ему, целуя. А он не слышал эти слова об опоздавшей электричке. Какое это имело значение?

Как мама, моя мама, этого не понимает? – ему хотелось, чтобы мама просто никуда не уходила. Никогда! Пусть все видят, что у него есть мама. И какая мама! – Я её так сильно люблю. И она меня любит. Она знала, что я жду её, и поэтому она здесь. Мама приехала. Пусть все знают!

Прошло много лет. Андрюша стал взрослым. У него появились жена, дети. Он был счастлив и удачлив в жизни. Но когда однажды его спросили в шутку:

Можешь определить счастье в двух словах? – он уже будучи седым неожиданно для самого себя сказал:

Счастье? В двух словах? Это когда мама приехала!

И чему-то улыбнулся почти полузабытому, далёкому, что бывает давно. В детстве. У каждого.

Василий Блаженный

Колокольный звон пламенел в душе Василия. Его равномерные восходы и закаты раскачивали Васино сердце. Как же здесь непривычно сладостно. Лучи света, струящиеся через витражи, рассекали полумрак церкви и наполняли Васю чем-то радостным, будто что-то благостное снисходило на него оттуда – сверху.

Где всё видать, ты так и знай! – пронеслось по Васе.

Смотри-ка, – подумалось Васе, – и советские песни неосознанно пронизаны постулатами. Что же я так долго шёл сюда? Всё что-то мешало, всё как-то некогда было. А люди ходят сюда часто или хотя бы регулярно, и чувствуется им от этого куда как лучше. Что мне мешает, кроме несознательности?

Василий давно хотел креститься, но в советское время тёща отговаривала его довольно удачно, намекая на то, что жену-Любу попрут из райсовета, где были преотличные продуктовые заказы. А все его сетования о том, что жена лишь машинистка и за мужа не ответчица, не достигали её сознания. Рухнул СССР, и отверзлись врата церкви для страждущих. А Вася вдруг охладел к этой идеи. Все пошли креститься и тёща тоже, но не это его остановило, а всеобщее прозрение и суетное приобщение к лону церкви. Тёща корила, мол, слишком гордый, всё-то тебе не так да не эдак, всё ты норовишь отдельно отстоять от всех и рота у тебя вся идёт не в ногу, не хлебом единым сыт человек. Но не застревали тёщины слова, и в ответ не хотели даже выползать Васины резоны.

Подстегнул случай. У Васи появился приятель, который сразу же ему понравился тем, что на вопрос как вашеимяотчество, ответствовал: Вы его никогда не забудете – Михаил Сергеевич. Как у Горбачёва. И верно: не забывается такое никогда. Михаил Сергеевич был верующим человеком. Васе казалось, что Михаил Сергеевич вырос почти что в схиме, поскольку он не только знал молитвы и псалмы, но и соблюдал посты, хотя и был пьющим, что также притягивало и роднило. Правда, он разъяснил Васе: я не пью – я выпиваю. Это больше, чем отличие. Это скорее даже пропасть, а не разница.

Поначалу Василий, особенно в подпитии, обзывал его фанатиком, потом доходил до еретика, а завершал изувером с религиозной подкладкой. Но однажды после очередного принятия нектара души (когда не было поста) и философских бесед о смысле бытия в России, Михаил Сергеевич ошеломил Васю.

– Трудно тебе жить, Василий. Жалуешься на неприятности житейские, терпишь ты притеснения на работе, но стоически. И главное – находишь в этом удовлетворение для души своей.

– Это верно в чём-то. Но говорят, что тяготы улучшают нас и очищают. Хотя есть и иное мнение, что люди от притеснений и козней только мучаются и становятся злобивее.

– А ты крещёный? Верующий, ты, Василий?

– Нет, конечно. Я правильный советский человек.

Собеседник посмотрел на Василия сосредоточенным взглядом и с чувством выдохнул:

– Несчастный! Как же тебе трудно приходится!

– Не заманивай меня в свою схиму обитель изуверскую.

Михаил Сергеевич даже не обиделся, только молвил:

– Дурачина ты простофиля. Но ты ещё придёшь к Богу.

Этот выдох запал в Василия, и он стал задыхаться в этом запале своём, пока наконец ни крестился, но в церковь ходить не ходил. А вот сейчас шёл с Любой, и вдруг что-то, ну прямо швырнуло его к дому коронации его души в этот воскресный весенний день. И он начал сразу же забываться: куда пришёл и зачем пришёл. Церковь приняла его толпой прихожан, которых Василий разглядывал с интересом, и чувства наполнили его разные.

Вдруг Васе вспомнилось, как он крестился. Священник попался чрезвычайно внимательный и во время процедуры постоянно напоминал, что в храмы других религий ходить молиться отныне нельзя. Васе было непонятно, почему он так напирает на недопустимость сочетания веры, но потом осознал причины такой внимательности. За неделю до крещения он долго рассуждал с приятелем в церкви о том, что христианство едино и зачем придумали этот католический раскол – ему непонятно. Видимо, священник проходил мимо и услышал его разглагольствования. Далее батюшка сообщил ему, что Вася должен прийти причаститься, что он и сделал, как рекомендовали – через неделю.

На этот раз служитель был другой: довольно молодой, похожий на разночинца, а может даже на иезуита. По крайней мере, иезуиты Васе представлялись именно такими – ожесточёнными в своих убеждениях и повадках. Поп всё время стращал прихожан напастями и угрожал заставить их бить многие поклоны и вымаливать прощение. При этом молодой священник сообщил, что причащаться могут лишь те, кто знает смысл причастия, чем поверг Васю в недоумение, так как ему не сообщили о необходимости изучить этот вопрос накануне. Не ведая, как быть, тем не менее, Василий дожидался своей очереди. Какая-то девчонка юркнула перед ним без очереди. Захотелось гаркнуть на нее, но Вася остановил своё негодование – не на базаре. Наконец, подошел и его черед. Суровый священник обратился к нему, пристально посмотрев в глаза. На вопрос Вася ответил простодушно, что не ведает он, что такое причастие. Священнодействующий язвительно вопрошал его вновь про то, как он осмелился причащаться без должного знания. Василий смиренно отвечал, что явился после крещения, как предписано. Внутри Васи уже закипал огонь негодования.

Что он меня всё шпыняет, как на партсобрании, язва такая! Может, он не то ремесло выбрал? Ему вспомнилось где-то читанное, что священник никогда не может отказать прихожанину. Потерпев ещё укоры, он наконец не выдержал:

Так вы, что, отец мой, прогоняете меня? Священник аж дёрнулся: Ни в коем случае!

После этого Вася опустил голову, на которую было что-то положено, и услышал какие-то заклинания. Ушёл он какой-то опустошённый, а дома сообщил, что процедура завершена, но смысл её ему не ясен. Тёща, как всегда не во время, порекомендовала почитать книги священные, чтобы прийти в полное осознание события. Но Василий срезал её, отметив, что Библию он уже листал не раз, а кружки политграмоты и так достали его. Свою мысль он подкрепил хорошим стаканом водки, против которого у тёщи, конечно, аргумента не нашлось.

От воспоминаний этих сердце Васино ожесточилось, и он пришёл в расстройство. В церкви так не положено.

– Опять я не о том. Где же ты смирение и терпение?

О Богоматерь Божья, всё превосходящая! Научи меня любить, любить всех и вся, ведь в любви всё пребывает. Она всё побеждает и пред ней всё склоняется.

Но и эти мысли прервались. Взгляд его остановился на женской фигуре.

– Что ты на меня так смотришь? Что ты телом качаешь в церкви? Ты душу мне качаешь! Эх, раскачала. Жужжи, шмель мой манящий. Петуния моя, переливай меня, как радуга через край. Розарий глаз моих, жадно глядящих, исцарапай мои руки так, чтобы они не тянулись к тебе, ибо нет сил, чтобы остановить их в пьянящем порыве греховности. Не взращивай нечистых помыслов. Истопчи крылья мои, ибо нет сил к сопротивлению и осталась мне одна погибель, как взглянул я на твои изгибы и округлости, кои породили мысли мои дерзновенные.

Боже правый! Это не восхождение, а нисхождение. Что же это я в церкви, а мотивы скоромные. Отец Небесный, проведи мя чрез все искушения, закали супротив всех напастей! Надобно следить за батюшкой. Вот слова умиления:

Помолимся Господу нашему Богу!

Это запели, а затем мощно ударил бас: Господи, помилуй! Господи, помилуй! Стоя лицом к алтарю, священник поднял руки вверх.

– Подними их, подними повыше, – подумал Вася, настраивая себя на должный лад. Вознеси эти руки кверху и меня на них подними. Вознеси меня повыше к небу.

А если невысоко – тянут грехи книзу, – то хотя бы не дай мне упасть в подземелье помыслов моих. Дети мы подземелья и не знаем, куда бредём, обо что спотыкаемся.

Василий всеми силами крепился, чтобы уберечь своё сознание от неправедного скольжения.

– Надо думать о чём-то серьёзном, высоком. Как преодолевать слабости и как надобно правильно подниматься ввысь? Как бы преумножить силы свои, чтобы никакая низость не могла одолеть меня?

Васе вспомнился гад-начальник, который бесконечно мучил его своей приставучей глупостью. Как бы хорошо было его утопить в болоте, – пристала к нему липкая мысль.

– Боже правый! Опять я о нехорошем. Нельзя желать смерти ближнему. Хотя какой он мне ближний? Он дальше отстоит от меня, чем всё человечество. Нет, надо помыслить о чём-то заветном, радостном. Ну, хотя бы о детстве. Как в детстве всё легко и понятно! Почему жизнь всё осложняет с годами? От того, что долго живёшь, умнее не становишься, скорее подлее, как утверждал Чехов.

Да, согласен с этим печальным выводом. А в детстве жить как-то было легче, а впрочем, бывают нюансы.

Вспомнилась противная харя мальчишки. Фамилию Вася забыл, а вот рожу соседа по дому, старше на шесть лет помнил. Однажды этот паразит отнял у него любимый ножик и не отдавал его. Вечер был поздний, пора домой, а то мама заругает, и перочинный ножик вернуть надо было, во что бы то ни стало. Как тут быть? Канючил он, канючил, но ничто не срабатывало. Наконец, когда Вася понял, что не видать ему ножика, а драться с верзилой бесполезно, он горько заплакал. И тут этот урод с лёгкостью возвращает ему дорогой сердцу ножик и провозглашает такое, что Вася до сих пор помнит и до сих пор недоумевает. Это чудо скотской природы вещает, что хотел он лишь довести его до слёз, а ножик дурацкий (падле этой дурацкий, а Васе даже очень родной!) – ему даром не нужен. Вы представляете себе, какие начинающие садисты вырастали в нашей любимой стране. Это в то самое время, когда вовсю утверждался советский образ жизни, где человек человеку друг, товарищ и брат. Но если не брат, то хотя бы товарищ, а тут просто волк с каким-то совсем свиным рылом. Вот как эти оглоеды подорвали веру в человечество. Надежды на лучшее общество просто стали сами разрываться на куски. Уверен: именно такие, с позволения сказать, люди сокрушили советский строй, который был самым лучшим в мире. По крайней мере, нам так внушали, что просто не было никакой возможности в этом усомниться. Было даже удивительно, как другие люди могли не понимать этой очевидной истины. Вот какие образы вспыхнули в Васе при одной только мысли о детстве.

– Опять падаю я. Не дано мне парить в высотах, – горько заключил Вася. Где ты, опора моя? Боже, укрепи меня и направь! Указуй пути верные, направь стопы мои, удостой озарения, Господи! Надо преодолевать соблазны. На этой мысли Васе вспомнился поход на исповедь, на которую он долго собирался и наконец решился. Излагая свои прегрешения, он вдруг заметил скучающего священника и не подумав, тут же ляпнул: Наверное, ничего нового я Вам не сообщил? Очевидно, Вам приходится выслушивать много однообразно похожего, не так ли, владыка? И тот кивнул головой, от чего Вася сразу ободрился и тут же закруглил своё повествование.

– Опять я отвлекаюсь. Не об этом, не об этом надобно думать. Подвиг души нужен. О Господи, расширь моё сердце! В любви, в любви всё тонет.

Василий посмотрел, как неистово крестился рядом стоящий старик.

– Молитва не должна быть показной. Да, как будто, он и не обращает ни на кого внимания. Вот, какие у него глаза просветлённые. Где я видел такие же глаза?

И вспомнилась ему бабушка. Эта маленькая сухонькая старушка потеряла всех детей и мужа. Она любила всех: детей, внуков своих и не своих, людей вообще. Ей нравилось всё, и всех она жалела.

– А как не жалеть? Всем ведь трудно.

– Баба Оля, да ведь этот негодник тебя обижал!

– Ну обижал, так не по злобе же, а по недомыслию.

Никогда она ничего плохого ни о ком не говорила. Никого не порицала, не сплетничала. Прожила долгую жизнь, работая неустанно. Спросишь её:

– Баба Оля, как дела?

– Твоими молитвами, Василёк, ты мой.

– Поди, трудно тебе?

– Да, ничего, потихоньку. Вам-то всё труднее.

– Да, почему нам-то?

– А как же! Сейчас время иное, такое шумливое, хлопотное.

В войну сгорели её документы и пропала трудовая книжка в огне. Пенсию получала крохотную по потере кормильца. А собрала себе деньги на похороны сама, непонятно как, с её-то нищенским доходом. Всё приговаривала: не хочу быть обузой никому, а тем более внукам.

Как родилась в вере до революции, так и пронесла её по жизни, лишь недоумевая, как жизнь странно меняется всё время. В конце жизни сокрушалась: зажилась я. Что-то меня Бог никак к себе не приберёт! Умерла под Пасху на 94 году своей замечательной жизни. Говорят, на Пасху умирают только светлые люди.

– Оказывается, можно жить так ясно, так понятно, опираясь на простые вещи жизни. Не раздумывая ни о чём, лишь помня одно: добро есть добро, а остальное от лукавого. Вот оно главное. Вот оно сокровенное и блаженное! Всё лучшее всегда идёт от желания добра. Единого, нерушимого, рожденного во всяком человеке, идущего от колыбели до самого конца.

Василий почувствовал, как отступает от души тоска и печаль. Мысли, навеянные суетой, разбежались, как облака под напором свежего ветра. Не видел он больше никого в церкви. Ничто не отвлекало, не топорщилось мелкое, и не запиралась отныне душа в самой себе.

– Не страшно жить, страшно прожить мнимой жизнью, – снизошло на него. Претерпи любовью, прощением, состраданием. Изнемогай, падай, но поднимайся и иди вслед Ему до победного конца! Думай лишь о том, как Воля Божья совершится во всём: и в тебе, и во мне, и в близких наших. Яви любовь, припади к плачу Пречистой и моли о спасении, о спасении всех и земли русской.

Не в силе Бог, а в правде!

Что-то приподняло и понесло Василия. Невидимая слеза блаженно потекла от глаза к сердцу.

Алиллуя, алиллуя!