На футболке было что-то нарисовано и написано, но уже давно не читалось. Помню, он вовсю носил эту футболку еще пять лет назад.
Я тоже налил себе кофе из шикарной огромной кофеварки и плюхнулся напротив него на удобный креслоподобный стул. При этом мы сохраняли обоюдное приветливое молчание и даже особенно друг на друга не пялились. Я решил, пусть доест сначала, тем более, что с ним такое случалось и раньше. Пока он сам не соизволит начать беседу, то тебя как будто и не существует рядом. У каждого, в общем, свои тараканы.
Наконец я допил свой кофе и уже готов был прервать молчание, но тут зазвенел мобильный телефон, и мой приятель, выудив его откуда-то из себя и не глядя ткнув на кнопку приема вызова, поднес его к уху и застыл с ним так и не проронив ни звука.
Уникальный все-таки человек. Он просидел так еще с минуту, не меньше, и неожиданно хмыкнув что-то нечленораздельное, так же молча убрал телефон и вдруг с некоторым удивлением посмотрел на меня.
– Привет! – сказал я, рассматривая его сосредоточенное лицо, – отлично выглядишь. Сразу видно, что у человека все в порядке и жизнь удалась.
На этом лице проявилось некоторое недоумение, даже скорее некоторый диссонанс, будто он натурально только теперь меня увидел. Что, впрочем, было не так уж далеко от истины.
Он мог впустить меня, сидеть вот так напротив и десять минут и полчаса, не распознавая при этом совершенно. Порой он настолько витал в своих мыслях, что будто здесь была лишь его тень, а сам он при этом за сотни километров отсюда.
– Здорово, – наконец, кивнул он мне и даже почти улыбнулся, – все шутки шутишь? Дошутишься рано или поздно. Сейчас с чувством юмора у людей плохо стало. Чего так рано заявился?
Меня признали, и это уже был несомненный плюс. Теперь можно было разговаривать.
– Да так. Я сегодня с работы увольнялся, вот и освободился раньше. Не такое уж это оказалось сложное дело. Зато освободился видимо надолго, – приветливо улыбнулся я, забавляясь его этой серьезности, – а ты чего сильно занят? Что-то не похоже. Я всего-то на час раньше пришел. Но если мешаю, могу заскочить попозже. Не вопрос.
– Как так – увольнялся? – недоуменно перебил он, уже заинтересованно на меня глядя, – ты же там лет десять как, а то и больше. И вот так взял и уволился? И что думаешь делать дальше?
– Пока ничего не думаю. Найдется что. Не без рук, чай. Есть всякие мысли, идеи. Но это все потом. Хочу недельку отдохнуть и ни хрена не делать. Заколебался я на этой работе. Деградировал совершенно и нервы ни к черту.
Приятель наконец перестал на меня таращиться, выбрал себе на столе относительно чистую кружку и тоже налил кофе.
– Ну на то она и работа. А ты как хотел? Работать поменьше, а получать побольше, еще и непрестанно развиваясь? Тоже мне, оригинальная идея.
– На фиг такую работу, когда непонятно ради чего ты ввергаешь себя в процесс глобальной бессознательной имитации. Словно в товарном вагоне без света, окон и тормозов. Неизвестно куда, медленно и однообразно. И все вокруг только делают вид, что от них что-то зависит, скрывая за этим непроходимую скуку. День за днем, месяц за месяцем. Жизнь пролетит, а ты так и не поймешь, что делал все это время. И ладно бы было нечем больше заняться. А у меня с этим проблем нет. У меня уже месяц как пара халтур висит, все руки не доходят. Из города этого два года не вылезаю. Задолбало!
Я одним глотком допил кофе и со стуком поставил кружку на стол, уже мучительно переживая этот свой эмоциональный всплеск. Ни к чему это было совершенно, да еще выговаривать подобное своему приятелю, у которого вся эта безысходность уже столько лет на лице написана.
– Ясно. Кризис среднего возраста. Жениться тебе надо. Сразу бы понял в чем смысл бытия. Если надумаешь, я могу тебе здесь местечко подыскать? Все же смена обстановки. Нам инженер нужен, тестировщик и оператор. Выбирай, что больше нравится.
– Спасибо, конечно, но я пока пасс. Пьянящий глоток свободы уже вскружил ему голову. Еще не надышался. Сам-то ты как? Что с вашим грандиозным проектом?
Он на глазах сразу как-то сник и обреченно посмотрел на кофейную лужицу образовавшуюся под его кружкой.
– Да накрылся наш грандиозный проект медным тазом. Денег нет ни фига. Сначала заказчики один за другим свалили, а за ними деньги, как водится. Я вот боюсь без премии на лето остаться, считай без зарплаты, а ты говоришь – как дела. Хреново дела. Так что не будем о грустном. Впрочем, может еще образуется… А ты чего вообще хотел? Вряд ли просто так зашел на меня посмотреть?
Он снова уставился на меня, на этот раз подозрительно.
– Напрасно ты отрицаешь такую возможность. Я, может, ночей не сплю, по тебе скучаю, а ты так цинично меня взял и обидел.
– Знаю я тебя. Ночей он не спит, – с сомнением проворчал он, но все же опять почти улыбнулся, – может, сходим сегодня куда-нибудь, накатим, а? Уж так давно выпить хочется, а все как-то некогда, да и не с кем.
– Обязательно сходим. Но только не сегодня. У меня на сегодня еще одно важное дело, а вечером я обещался своим бывшим коллегами проставиться напоследок. Сам понимаешь – традиция! Я бы тебя тоже позвал, но там обстановка будет скорее деструктивная. На фига тебе это надо? Кроме того у меня все-таки есть к тебе небольшое дело. Мне ноутбук нужен хотя бы на время. Помнишь, ты мне предлагал как-то. У тебя ведь их тут до дури?
– Ну вот она – сермяжная правда! Друга он забежал проведать, конечно. Сволочь ты все-таки, а не человек. Видеть тебя больше не хочу. Забирай и катись, пока я добрый.
Я как мог выразил на лице недоумение.
– Ну ты уж так-то не истери, а то еще увидит кто. Завтра же пятница, так что будет тебе праздник. Обещаю! Просто перенесем на завтра? Не кипятись! Давай я к тебе завтра в конце дня забегу и отправимся во все тяжкие. Если, конечно, я после сегодняшнего еще буду в форме. А то тоже давно не закладывал. Могу и сорваться.
Приятель моментально несколько оттаял.
– Ты уж тогда особо обещаниями не раскидывайся. Знаю я эти корпоративные посиделки. Лучше держи себя в руках, и не забывай старых друзей. Грех это.
Он поднялся и полез в кладовую, располагавшуюся через коридор как раз напротив кухни. Так что я очень хорошо видел, как он там ковыряется в полумраке.
– Ну тогда я тебе завтра после обеда звякну. Если жив буду. Сразу и договоримся. ОК?
– Да. Ладно. Звони, – примирительно сказал он мне напоследок, сунул сумку с ноутбуком мне в руки и выпроводил на лестницу.
Я на прощание его еще раз от души поблагодарил и мигом сбежал вниз, на бегу вытаскивая сигареты.
Вертушка. Охранник. Таблички.
Тяжелая дубовая дверь шумно за мной затворилась, лязгнув древним доводчиком.
На улице прямо с неба, словно грязно серый невесомый снег падал пепел мелкими хлопьями, постепенно скапливаясь призрачными горстями по углам, вдоль тротуара и у стен домов. Солнце светило ощутимо тусклее, чем еще полчаса назад. Но никто, казалось, не обращал на это никакого внимания, будто всю свою жизнь они жили по соседству с вулканом, извергающимся не реже, чем раз в сезон. Или же просто все были в курсе по поводу этого пепла и не переживали по его поводу.
Так и я, недоуменно взглянув по сторонам, решил про себя, что пепел и пепел. И пошел по своим делам, будто ничего на самом деле не происходит.
Меж тем день ото дня становилось все теплее и теплее. А сегодня так вообще сделалось душно и жарко. Словно где-то там, в неведомых далях собиралась ужасающая гроза.
А сам по себе город, если смотреть отсюда сверху, в такую жару был похож на огромную кухню. К примеру, кухню какого-нибудь высокого ресторана в самый разгар приготовления одного из фирменных блюд. Ну например, из рыбы, или кальмаров. Или, еще лучше, устриц.
Причем сами эти копошащиеся внутри своих раковин, еще вполне себе живые устрицы даже не подозревали о том, что очень скоро им предстоит из живых существ превратиться в чью-то гламурную пищу и, в конце концов, неминуемо перейти в царство мертвых.
И в свете этой жаркой погоды, все более жаркой день ото дня, каменный исторический центр города напоминал собой, то ли раскаленный противень, то ли раскочегаренную духовую печь. Ибо мало кто в наших местах станет есть этих морских гадов сырыми, пусть даже с лимонным соком или в экзотическом соусе. Не народилось здесь в таком количестве будто прирожденных гурманов, да эстетов, сведущих в поедании устриц и всего остального.
Но устрицам, похоже, все эти приготовления были пока нипочем. И в своей каждодневной суете внутри себя они отмечали лишь то самое возрастающее с течением времени напряжение вокруг, разве еще жару и ничего более.
И дело собственно не в устрицах, сверху особо и не разобрать, устрицы там внизу, или кто, устричный бар или что-то совсем другое, но еще год назад ничего подобного весной никому и в голову бы не пришло. Ведь раньше эти первые по-настоящему жаркие весенние дни не приносили с собой ничего кроме простой человеческой радости и робкой надежды. Да и сами люди, сколь бы бледными и растерзанными они не казались после долгой зимы, устриц собой никак не напоминали. И уже само осознание этой перемены еще более усиливало ощущение охватившего этот город преддверья непонятного чего.
Его не чувствовали лишь те, кто обычно вообще ничего вокруг себя не замечают. Те, у кого де факто абсолютно все проистекает должным образом. Или не проистекает вообще ничего. И возможно именно подобные граждане являлись непосредственной причиной этого напряжения. Либо ты здесь, либо ты там. Иного не дано.
Достаточно вспомнить яркие исторические примеры, великую инквизицию, например. Или социалистическую революцию какую-нибудь. Любое достаточно масштабное противостояние делит всех на два лагеря, хочешь ты того или нет.
А противостояния нынче много образовалось.
Иной раз кажется, что словно пришло время ничтожных людей, ибо много всякой швали повсплывало наверх. Посмотришь на иного в телевизоре где-нибудь, послушаешь ненароком, и волосы дыбом встают. То ли больной человек, то ли придуривается. Думаешь клоун или пародист, а потом читаешь, что губернатор какой-нибудь или даже министр. И многим бы хотелось, чтобы как в какой-нибудь сказке, все встало бы на свои места и свет победил бы эту серость. Иным из которых так прямая дорога в чистилище.
И призрачная очередь из этих новоявленных хозяев жизни, тех же по сути устриц, но покрупнее, уже выстроилась вон из города и, змеей обвивая его, уходила прямиком под землю.
В сказке и не такое бывает. Когда вот так сразу воздают тебе по делам твоим. В очередь и на выход. Очень натурально и красиво.
И кого только в той очереди нет! Вон министры с губернаторами, и прошлые и нынешние, с немногочисленными, но вполне состоявшимися друзьями и родственниками, полпред вроде или председатель совета, конечно же народные избранники практически в полном составе, служители культа, чиновники покрупнее и помельче, кое какие банкиры и менеджеры первого звена, потом просто бизнесмены с уголовными наклонностями и наоборот, вереница успешных маркетологов, политтехнологов и прочих аферистов, тут же, как будто, директор одного из крупнейших музеев.
Уж как он сюда угодил, совершенно непонятно. Вроде вполне приличный был человек. Тут и один ректор и другой. Тот-то точно доигрался с государственной казной. А может и с чем другим.
Затем еще директора, активисты, нацисты, судьи, экономисты, юристы, пропагандисты. Армейские и полицейские чины. А дальше уже по мелочи и оттуда и отсюда. Остался ли кто в городе при таком раскладе?
А вообще, интересное общество получилось. Во всех смыслах разнообразное и знаковое, но объединенное общей сакральной меркантильной идеей. И иерархия вроде та же. Первого в очереди я правда не разглядел, но со спины очень даже похож.
А может это просто от жары в голову лезла всякая ахинея. А в этих весенних ослепительных солнечных лучах, отраженных от тысячи сверкающих крыш и позолоченных шпилей, чего только не покажется. Так и архангелы померещатся вскоре, и бог знает что еще.
Видно настолько далеко разошлись друг от друга противоположные человеческие категории и качества в этом городе, что в разряженной атмосфере посередине зародилась небывалая черная дыра, антиматерия, энергетический вакуум. Что тоже могло спровоцировать подобное видение.
Ну а что же благородные обыватели? Эта основная масса с виду добропорядочных людей? Она как балласт на терпящем бедствие судне, как плохо закрепленный и никому не нужный уже груз, переваливается от одного его борта к другому, раз от раза лишь только усиливая общий крен. Ибо противопоставить этому балласту стихии нечего. Тот самый паноптикум, зародившийся один раз, неважно где именно и когда, пронзал собой все слои общества, превращая бедные головы этих людей лишь в резонирующие отражатели. И сами по себе они как будто уже ничего не решали и ничего не могли.
Именно так образуется неустойчивость. Когда казалась бы самая надежная система, основанная на будто незыблемых физических законах, патриотизме и национальной валюте, натыкается на невидимый ранее айсберг несоответствия желаний и возможностей, и тут вдруг оказывается, что фундамент то весь прогнил и стоять всей этой махине по сути не на чем.
И потом лишь многочисленные изумленные лица, промелькнув за секунду в этом своем роковом падении, исчезают в пучине чужих страстей. И, в конце концов, может случиться и такое, что не останется уже совсем никого.
Набегавшись за день по жаре, я сидел высунув язык у себя, на своей уже бывшей работе, вернее полулежал на огромном драном диване у нас в тайной комнате, что располагалась в самом конце длинного путанного коридора, куда никто и никогда не доходил.
Это был шикарный кожаный диван, кстати, не такой уж и драный. Он достался нам по случаю, после очередного ремонта, устроенного очередным проректором, который в свою очередь был начальником, начальника нашего управления. Это было еще лет семь назад. Мы тогда просто оказались в нужное время в нужном месте, и диван немедленно перекочевал к нам.
Вокруг царили столь приятные теперь прохлада и полумрак. И именно теперь, когда я уже не принадлежал этому месту, еще вчера такой скудный и скучный интерьер меня приятно забавлял. Будто бы я оказался в каком-то музее.
Дальний угол был изначально завален каким-то там барахлом еще до нас. Мы то и дело присовокупляли к нему свое. В другом углу штабелем стояли разнокалиберные коробки из под оборудования, которые мы все никак не могли выкинуть, справедливо полагая, что там за коробками откроется еще что-нибудь ужасное, что надо будет выносить, чистить, ремонтировать или еще что-нибудь с ним делать. Потому коробки давно уже стали неотъемлемой частью интерьера. Помимо дивана была еще пара огромных кресел оттуда же и несколько вполне себе удобных стульев. Старый шкаф до потолка, забитый какими-то никому не нужными проводами и всякими нужными и не очень устройствами. И еще один шкаф, переделанный нами в буфет, с посудой и всякими полезными емкостями. Ну и многофункциональный длинный стол посреди помещения, скрученный из уродливых железяк и огромной деревянной столешницы.
Теперь на этом столе возвышались давешние емкости, содержащие в себе разливное пиво из ближайшего ресторана, где у нас с давних пор работал знакомый бармен и в этом смысле нам иногда всячески содействовал. Мой неизменный напарник и друг убежал на очередную последнюю заявку, а напротив меня в креслах теперь поблескивали одинаковыми очками двое коллег из дружественного отдела. Те самые таинственные и не видимые для смертных администраторы всея сети.
Я все эти годы работал с ними изо дня в день, но как-то сошлись мы не очень близко, и разговор потому был более информативно-светским, чем незатейливым приятельским.
Даже теперь в непосредственной близи отличить их друг от друга было затруднительно, хоть они не были родственниками и были разного возраста. Эти люди круглыми сутками сидели в полутемном подвале по соседству с единственным источником освещения в виде компьютерных мониторов, что не лучшим образом сказалось на их теперешней внешности. Оба заросшие чуть не до самых бровей косматыми бородами, не мытые и не чесанные, с блуждающими и какими-то мутными глазами. Оба говорили крайне невнятно и все несли какую-то чушь про недоношенное программное обеспечение и не соответствующие запросам мощности очередного приобретенного сервера.
Я слушал их в пол уха и только изредка вставлял что-то односложное типа, да-да, или, да ну.
И, чтобы побыстрее войти в нужный ритм общения и отбросить всяческие предрассудки свободного человека, я налил себе полную кружку крепкого темного пива и выпил ее чуть ли не залпом. Неразборчивое бормотание с той стороны стола сразу сделалось явственнее и даже как будто ближе.
Единственное, что меня теперь раздражало, это одинокая тусклая лампочка под потолком без всякого абажура. Она всегда меня бесила и явственно нарушала столь интимную обстановку и вообще гармонию. Я думал теперь, что если бы у меня был пистолет или на худой конец рогатка, то я бы определенно сейчас в нее выстрелил, дабы навсегда удалить этот объект из поля моего зрения.
А в остальном все было прекрасно. Я сделал сегодня все свои дела, какие хотел, и теперь имел полное право расслабиться окончательно и бесповоротно.
Только поскорей бы вернулся Сережка, а то эти персонажи напротив уже начинали нагонять на меня смертную тоску. В его же присутствии обычно все сразу вставало на свои места и никто не чувствовал себя обделенным вниманием. Разговор приобретал необходимую невесомость и уходил от всяких специальных никому ненужных подробностей. Вот такой вот он был человек. Просто душка!
Эта наша конура была еще интересна тем, что из нее не выходило ни одного окна. Как в бункере, полная оторванность от цивилизованного мира вокруг и полное погружение в пучину средневекового ханжества. Иногда, в случае очередного приступа острого неприятия реальной действительности, что случалось в последнее время все чаще и чаще, здесь можно было скрыться от всего и вся хоть на какое-то время и отвести душу. В связи с этим мы сохраняли тайну этой нашей подсобки, как нечто самое сокровенное и кроме этих двоих, случайно попавших в святая святых, никого более сюда не допускали.
Дабы прервать занудство, я спросил у Леши, так звали одного из них, не думал ли он отсюда, наконец, свалить на другую работу, коли уж все настолько плохо.
Те лишь устало переглянулись и ухмыльнувшись ответили, что тогда уж в другую страну, и что для таких путешествий они уже старые, и что и здесь теперь пиво нормальное. В общем, их позиция и раньше была мне совершенно ясна. Я просто хотел проверить, не произошло ли каких-нибудь изменений.
Изменений не произошло. Наверное, так пить пиво на работе, как это делали здесь они, им бы больше нигде не позволили, и это был основной и определяющий довод. По крайней мере, здесь была полная определенность.
Второй из них по имени Игорь, дотянулся до клавиатуры нашего компьютера, стоявшего на полу, собранного из всякого никому ненужного хлама и поставленного здесь специально для скрашивания пребывания, и, выбрав новую папку с музыкой, эффектным щелчком клавиши отправил ее в эфир.
Помещение заполнили мягкие звуки какого-то сладковатого британского рока все тех же бесконечных шестидесятых. Но это было именно то, что нужно. Не попсу же слушать, ну и не реквием. Хотя иногда хотелось именно реквием.
Тем временем снаружи наконец хлопнула дверь, и в святилище с измученным лицом влетел встрепанный и нервный Серега.
При всем при том, выглядел он как всегда элегантно, в достаточно чистой для конца рабочего дня, даже практически ослепительно белой, рубашке, к которой настойчиво просился галстук, чуть ли не в отутюженных брюках и почти безукоризненно выбритый. Только абсолютно голый череп с нарочито круглыми очками придавали его образу некоторую излишнюю артистичность и неоднозначность. К тому же вытянутое худое лицо его имело постоянное выражение некоторой надменности и легкого утомления. Именно легкого, вне зависимости от действительного.
Он тут же молча налил себе полную кружку пива и моментально выпил залпом, чем привел меня в искренний восторг. Лично я так уже не мог. Впрочем, коллеги напротив тоже посмотрели на моего друга с некоторой завистью.
– Хорошо! Но все еще ненавижу! – молвил Сергей, допив пиво, и тут же налил себе еще.
– Не иначе бухгалтерия, – бросил я с непонятной мне пока интонацией человека со стороны, – мои соболезнования.
– Она! Ты как никогда прав, черт возьми. Именно бухгалтерия. Причем самый затрапезный и дурацкий ее отдел. Тот, что на последнем этаже за фикусом в конце коридора. Помнишь? Даже не верится, что все уже позади. Но я сильно надеюсь. Будь они там все трижды неладны! Сколько времени? Восемь! Полтора часа я там провозился на пустом месте. Все! Я для всех ушел. К телефону никому не подходить, а не то пристрелю!
Я пробурчал только что-то про то, что фикус этот никакой на самом деле не фикус. Но так, чтобы никто специально меня не услышал. Пусть Сережа быстрее уже отойдет, а то еще пустится в какую-нибудь специальную дискуссию. Его уже вроде отпустило, но эмоции извергались теперь по инерции.
– Не будь так строг к ним, – попытался я его успокоить его же любимыми выссказываниями. – В конце концов, это единственный отдел в администрации, который занимается действительно общественно полезным делом. Помни! Не будет бухгалтерии, не будет зарплаты!
Он тут же снисходительно мне усмехнулся.
– Да знаю, знаю, мой мальчик. Сам себе все время это твержу как молитву. И все равно иногда ненавижу. Имею полное право! Работают-то они там работают, а все равно тупые как пробки. И все бы ничего, если бы не гонор и море пожеланий! Расплодили их, ну ты сам знаешь. Раньше вместо десятка подобных специалистов обставленных компьютерами и оргтехникой с ног до головы пара человек с деревянными счетами и калькулятором, на худой конец, сидела и тихо работала. Похоже весь научно-технический прогресс был затеян исключительно для того только, чтобы обеспечить работой подобных тупиц и удовлетворить их самолюбие, повысив таким образом их псевдозначимость в собственных глазах. Именно поэтому мы на каждом углу заполняем чертову уйму анкет, форм, заявлений и прочих бланков, предъявляем пачки ненужных справок и чеков, проходим дополнительные системы проверок и контроля, стоим в очередях и тут и там…
– И как результат, теряем веру в светлое будущее, деградируем и спиваемся! – хихикнул и заерзал Лешка напротив, разливая всем очередную порцию пива и ритмично мерцая где-то там своими очками.
Вообще-то мой Сережка был добрый, терпеливый, умный и все такое, но под конец рабочего дня даже у таких адептов периодически сдают нервы. А тут еще я уволился, фактически дезертировал. Бросил, можно сказать, друга на произвол судьбы. Так что этот эмоциональный всплеск был мне понятен. Да и коллеги, сидящие напротив, все это время понимающе кивали, сочувственно поглядывая на Сережу. Что такое бухгалтерия они знали не понаслышке.
– Закрыл заявку – открой чакры! – ободряюще блеснул очками Игорь, – и вообще отдыхай! Главное это то, что наша деятельность безусловно созидающая. Мы даем людям то, без чего они уже не могут ни жить, ни трудится. Скорая медицинская помощь! Пусть себе думают, что мир крутится вокруг них. Но без нас они достаточно скоро канут в небытие. Скорее, чем думают. Садись, выпьем, дабы очиститься от воздействия этих чужеродных организмов. Ибо именно они есть паразиты системы. Хоть и говорят, что не они для нас, но мы для них. Или наоборот? Как там это было? Не помню..
– Вы тут что курите, братцы? – присаживаясь, недоуменно вопросил Серега, глядя на коллег напротив, – я всего лишь был в бухгалтерии. Это нормальная естественная реакция адекватного человека на невоспитанность и необразованность, не более того.
Правые из очков напротив меня упрямо вскинулись и уставились на Серегу.
– Можно конечно и так сказать. А можно сказать, что ты был на вражеской территории, – вслед Игорю, теперь и Алексеевы очки заговорили, глядя на нас с Сережей, – не смотря на то, что мы им организовали халявный файловый архив, они в прошлом месяце лишили нас с Игорем премии, ни за что, ни про что. Кто-то там не подписался или бумажку нужную потеряли. Этот кто-то у них там все время все путает, но исключительно не в нашу пользу, что характерно. А попробуй мы чего забыть подключить или настроить, вони будет на весь институт.
– Ну да, да. В чем-то ты конечно прав. Это как другой мир, а мы в нем и правда то ли врачи-реаниматоры, то ли боги. Ну или полубоги. «Трудно быть богом» читал? То-то же. К ним надо относиться как к пациентам в дурдоме, а к некоторым и как к умственно отсталым. Быть мягкими, вежливыми и предупредительными, – весело проговорил Серега и посмотрел на меня. – Эх, на кого ты меня покинул? Мне без тебя плохо будет.
Я даже погладил его по голове.
– Не будет. Ты и так почти все делал один, а я так, больше на подхвате сидел, – возразил я и поднял кружку с пивом. – Найдешь себе нового падавана. Давайте-ка лучше выпьем за разрешение напряженностей, а то их развелось уже слишком. Вон даже пепел с неба падает. Словно проводка там наверху перегорела. Хорошо еще не угли. Не иначе в воздухе начались спонтанные возгорания. Не к добру это. Не случилось бы чего похлеще. Тут на днях профессора подрались на кафедре, так куда уж дальше!
– Пепел? – с сомнением переспросил Лешка, – спутник что ли очередной накрылся?
Пиво закончилось неожиданно быстро, и наших коллег сразу как ветром сдуло. В этом была их исключительная прелесть. Хорошо когда ты знаешь, что кто-то однозначно реагирует на что-то. Этим всегда при случае можно воспользоваться без каких-либо угрызений совести и особенных затруднений, дабы достичь требуемого результата.
Лично я не особенно расстроился, когда они ушли. Они по жизни были настолько же самодостаточны, насколько занудны, и в дополнительном общении, в общем-то, совсем не нуждались. С другой стороны требовалось изрядное количество усилий, чтобы разобрать, что они там бормотали себе под нос. Рано или поздно это начинало раздражать. Так что мы хорошо провели это время и довольно с них.
А мы с Серегой еще посидели просто так, слушая разную музыку, непрерывно закуривая и болтая без остановки ни о чем. И только спустя час, поглядев на часы, нехотя поднялись и двинулись к метро.
На улице было просто прекрасно. Такое бывает только весенними вечерами. Тепло, светло и людей почему-то до крайности мало. Мы не торопясь шли по улице, продолжая непрерывно разговаривать, будто не виделись уже бог знает сколько времени. Между делом мы, не сговариваясь, то и дело украдкой поглядывали по сторонам на многочисленные кабаки и прочие забегаловки. Явственно хотелось продолжения банкета, но ни он, ни я пока не признавались друг другу в этой слабости, делая вид, что мы уже взрослые люди и знаем границы дозволенного и всякие прочие пределы тоже.
Было часов десять, самое начало одиннадцатого. Детское время, в общем-то. Солнце только-только скрылось за крышами, но небо все еще было пронзительно светлым. Именно таким, чтобы не хотелось терять его из виду и тем более забираться в метро.
Тогда мы приняли Соломоново решение в виде очередного летнего бара прямо на тротуаре. Причем зашли туда уже перед самым входом в метро почти синхронно, используя этот последний шанс рефлекторно.
Проспект у метро оказался также подозрительно пустым. Только одинокие прохожие то и дело ныряли в метро, да время от времени, гремя всеми своими сочленениями, по улице проносился очередной полупустой трамвай, да откуда-то издалека грохотал очередной салют.
Последнее время не проходило и дня, чтобы где-нибудь не грохотал салют. То ли праздник у кого-то, или же этот кто-то изо всех сил крепился наперекор судьбе, наперекор всему. И, будто ничего такого на самом деле не происходит, покупал на последние деньги эти ракеты и петарды, да и подрывал все это методично и весело.
Однако скорее то был не праздник, а лишь шумовая завеса. Отвлекающий маневр, чтобы никто не заметил, как из осажденного города отходят то ли крысы, то ли остатки разумного доброго вечного и уплывают потом из гавани в открытое море к неведомым еще берегам.
– А помнишь Ленку, которая у нас работала лет семь назад. Аппетитная такая брюнетка со сногсшибательной фигурой? Все еще с тобой заигрывала, вы еще курить выходили по полчаса? Так я ее встретил недавно. Замуж естественно выскочила, – как мне показалось с сожалением молвил Серега, – хотя все также весьма мила и обворожительна. Узнала сразу, обрадовалась. Мы с ней с полчаса проболтали под дождем.
– Помню, помню. Ты еще все наезжал на нее из-за сигарет. Типа это ее портит, неоригинально, вульгарный образ и все такое. Веселая была девчонка. Сообразительная и вообще находчивая. Без комплексов. Теперь наверное уже не курит, дети и все такое?
Серега только пожал плечами и с интересом огляделся.
– Как-то подозрительно малолюдно. Вроде середина недели. Ты посмотри, вообще никого! Я это место иначе как заполненным толпами людей себе не представляю. Может праздник в городе какой-нибудь? Какое вообще сегодня число? – спросил Сережка, поудобнее устраиваясь в плетеном кресле бара, – даже у метро почти никого не видать! Небывалое что-то!
– Может просто поздно уже? Какой там праздник! У нас каждый день подобный праздник. Разве только в центре что-нибудь происходит. Парад перед днем победы должны были сегодня репетировать, – неуверенно предположил я, – может и салют поэтому. Тоже репетируют. Ну и традиционно по дачам разъехались.
– Парад? Быть может. Давно я на парад не ходил. Почти что с самого детства. Как-то не хочется эти детские впечатления трогать. Пусть так и лежат там чистые и незамутненные.
На столике перед нами красовались уже две полупустые пивные кружки, а из пепельницы торчало три окурка.
Кроме нас в противоположном углу под навесом сидела подвыпившая компания раскрасневшихся курсантов с девчонками. И те и другие ржали в голос, курсанты обнимали и щупали девушек, те в ответ страстно прижимались к молодым людям и строили глазки. Оттуда то и дело доносились чьи-то имена, потом пара односложных глаголов и снова ржач.
В доме напротив на верхнем этаже распахнув окна отчаянная тетка в розовом халате мужественно терла стекла мокрой тряпкой, то и дело опасливо поглядывая вниз..
– Я тоже с детства на парады и демонстрации не ходил. Когда энтузиазма нет, все это уже выглядит как-то не так. А ведь, были люди в наше время. Хоть все это дела давно минувших дней. Последние отзвуки, так сказать, великого прошлого.
Pulsuz fraqment bitdi.