Плоская голая местность с редкими зарослями, взлетной полосой аэропорта, одинокими строениями и узкой лентой шоссе, убегающего к игрушечному городу вдали…
Давешний вид почему-то не оставлял меня в покое несколько дней, повиснув в памяти эдаким экраном, преследуя меня и провоцируя отвлеченный дилетантский анализ. Этот экран прочно повис в голове, отодвинув на задний план все остальное, и здорово мешал. Впрочем, возможно, это была лишь неосознанная попытка хоть немного отложить неприятную, но давно обещанную халтуру, требующую от меня чрезмерного погружения. Нормальный такой психологический прием.
А что еще мне в этой картинке, в этом застывшем кадре, как и в этом городе заодно? Человек так или иначе заложник ареала своего обитания. Человек двигается в нем, оставаясь глобально неподвижным и даже намертво зафиксированным в этом ареале. Как вечно спящий человек с его сновидениями – эдакий герой нашего времени, вся его жизнь – один долгий сон, и невозможно проснуться.
В этом-то все и дело. Снимается ответственность, остаются только оковы – те самые невидимые нити соответствия, те самые связи. Как всегда, ситуация усугубляется неподвижным образом мышления, одним и тем же унылым видом из окна, зомбирующими новостями и каким-либо спущенным сверху в качестве стимуляции очередным идиотским вопросом бытия, в котором не содержится даже намека на выход. Только чтобы великий сон продолжался и крепчали связи.
И даже улетая, уплывая куда-то, долго вглядываться в остающийся за кормой родной берег, будто силясь рассмотреть собственное там отсутствие. Словно именно в этом сакральная истина – лишь бы расчленить хоть на один момент этот извечный и нерушимый союз, и вдруг наступит освобождение и спящий проснется.
Место, в котором мы живем, насколько оно врастает в нас? Или это мы судорожно вцепляемся в него из-за страха окунуться во что-то еще, из-за лени и разнообразных фобий и комплексов, заботливо приобретаемых с возрастом. Ну и любимая тема – национальный менталитет туда же.
И даже теперь, когда все эти мысли вертятся у меня в голове, я сомневаюсь в собственной искренности на этот счет. Лично мне просто будет необыкновенно сложно слиться с какой-то совершенно иначе устроенной экосистемой. Ведь весь этот хаос, меня окружающий, пронизывает насквозь меня самого. Весь этот бред, каковым он мне кажется, уже включает меня в себя.
Как эти чайки, летящие вслед кораблю. Одни и те же на протяжении суток, и утром и вечером. Они ведут себя точно так же. Словно их не отпускает какая-то невидимая связь с кораблем. И они всюду обреченно таскаются за ним, словно не в силах просто подняться ввысь и улететь.
И очередная аллегория – тот самый вид на город, лежащий где-то далеко и внизу, такой безразличный для меня и отстраненный, меня никоим образом не содержащий. Словно у меня еще остался шанс на бегство. Это все к вопросу, какой свободы нам более не хватает, внешней или внутренней. Порой кажется, что стоит только взлететь, и вот она – свобода…
Все же когда есть работа, следует сразу за нее браться, не поддаваясь ни на какие соблазны и прочие провокации. Это тоже в некотором роде внутренняя свобода выбора. Теперь уже точно не до работы, остается разве заняться кулинарией, да и мусор следует вынести.
На улице, кстати, пошел сильный дождь со шквальным ветром – оконное стекло периодически заливает, и вода потом стекает ручейками – лучшее оправдание для чтения и полной неподвижности. Но проклятый вид города проявляется, стоит только закрыть глаза…
Конец октября. Со дня на день выпадет первый снег, превратив эту местность в безмолвную белую пустыню. И уже так короток день, что дневного света не хватает даже на то, чтобы окончательно проснуться. Меня спасает лишь тот факт, что я практически хозяин сам себе, и в основном только я решаю, когда и сколько мне работать. Захочу и останусь спать целый день, зато потом могу проработать сутки подряд, если появится такая надобность.
Подобный расклад меня устраивает, он примиряет меня с действительностью. И это целиком и полностью моя заслуга, хотя, может, и единственная. Я и в институте поучиться успел, и поработать на ставке как все, но вовремя распознал западню и сошел с торного пути, с трудом выбравшись из протоптанной колеи. Это была почти физиологическая надобность. Всегда кто-то может, а кто-то нет. Вот только не влез ли я в колею другую, разве что менее разъезженную.
Будто на прощанье сегодня выглянуло солнце, и остатки листвы на редких деревьях во дворе соблазнительно заиграли на солнце, заманивая меня на очередную вылазку, но я не поддался. Последнего раза мне хватит еще на какое-то время. До сих пор ноги болят и поясница ноет. Я давно уже не ездил на велосипеде так много за раз. Кроме того, несмотря на солнце, на улице не многим выше нуля и сильный ветер. Очень холодно. Лучше я займусь сегодня своими фотографиями.
В голове в очередной уже раз возникла моя давешняя спасительница, девушка с рыжей шевелюрой. Интересно, успела она тогда все-таки на лекцию? Я бы на ее месте точно бы никуда не пошел. Но она не такая, как я, это сразу видно. Она могла и на лекцию пойти, и еще потом учиться весь день. И разница не только в возрасте. Было в ней какое-то особое устремление, дополнительный уровень, что-то такое, питающее дополнительной энергией, что ли. Может, вера во что-то там, безусловно что-то для нее важное и цельное. И только она знает, во что именно.
А я последнее время чувствую себя настолько сдувшимся и вялым, что даже не включаю телевизор, перед тем как начну работать. Ибо не всегда хватит сил выключить. Каждую осень моя извечная сонливость приобретает особенное протяжение и практически не прерывается. Может, это есть защитная реакция от всепоглощающей пустоты? Или же исключительно моя заслуженная персональная лень?
Последняя чашка кофе, и я с головой займусь своими делами. Главное – это настрой! Слава богу, в этом состоянии я не задаюсь дурацкими вопросами. Я точно знаю, что и как мне нужно делать, ну или, по крайней мере, искренне верю в это. И я почти всегда знаю, в каком направлении двигаться и что я хочу получить в результате. Звучит забавно, как восстановительная медитация, но это почти правда.
Ибо во всем остальном, как в темноте и в лабиринте, – скорее на ощупь. И чуть что – либо в запой, либо в себя, либо во все тяжкие. И это уже условный рефлекс. Иначе неминуемо повредятся хрупкие нервные клетки или уже голова. Риск неприемлем.
А вот моя давешняя знакомая наверняка не парится, она поступает иначе. Она для меня загадка. При всей моей ничтожности, она дополняла бы меня до абсолюта. Как инь и ян. Но все же хорошо, что я не взял у нее телефонный номер. Я бы только все испортил. Наверняка позвонил бы как-нибудь некстати, да еще спьяну, наболтал бы лишнего и потерял бы и эту иллюзию. А так остается очередная смутная надежда.
Вряд ли только в ответ я смог ее хоть чем-то заинтриговать. Слишком у меня все на поверхности, даже сокровенное на виду, если присмотреться как следует. А в глубине самому не разглядеть, что плавает. Может, и остались лишь тени да призраки. Лучше и не трогать их.
Через открытую форточку вдруг послышалось лязганье въезжающего во двор гусеничного экскаватора, многократно усиленное привычным дворовым эхом, а следом за ним с грохотом въехал огромный самосвал. Сразу откуда ни возьмись с разных сторон к ним ринулись возбужденные жильцы, в основном пенсионеры, и к реву трактора прибавились истеричные крики, вопли и лай чьей-то собаки.
Вот оно, началось. Рационализация пустоты и уплотниловка безысходности.
Я с досадой закрыл форточку, что было чревато, ибо батарея по случаю похолодания немедленно раскалилась чуть ли не до красна. Вряд ли я долго протяну в таком режиме без доступа свежего воздуха, но и работать под эти крики с улицы немыслимо тем более.
Экзистенциальный дуализм бытия. Между Сциллой и Харибдой. Все же здесь на каждом шагу подстерегают ловушки и засады. И казалось бы, вполне естественная индивидуальная трудовая деятельность в одночасье может быть воспринята не иначе как натуральное вредительство или даже как экстремизм. Ибо если ты не со всеми, ты против всех. Лучше потому лишний раз на глаза не показываться, дабы не выделяться из стройных рядов дружинников, патриотов и прочих сознательных граждан.
Я даже инстинктивно задвинул шторы и включил в качестве фона нейтральную инструментальную музыку, тщательно маскируя и растворяя в ней эту свою индивидуальность.
Здесь вообще самое опасное слово – индивидуальность. Подобное не поощряется и не прощается. Особенно в момент, когда там, за окном, с боем решаются судьбы чужих и непременно несчастных детей. Индивидуум – ничто, счастье сразу всех абстрактных детей – все. И обязательно, чтобы процесс не имел логического завершения, ибо любой конец рассматривается как смысловой тупик.
Стало быть, остается движуха! Отправиться, что ли, в гастроном, закупиться, чтобы потом уже точно пару дней никуда не ходить? Или затеять стирку невзначай?
Но музыка потихоньку обратно искажает пространство до приемлемого состояния. Происходит традиционная смена системы отсчета. И вот уже интерьер услужливо наполняется умиротворением. Разве что душновато немного.
Дело есть дело, а стирка подождет. Я благополучно посылаю все остальное к чертовой матери и спокойно начинаю работать.
Сижу в небольшом довольно уютном кафе недалеко от метро и пью еле теплый уже кофе. Просто давно уже сижу, вот кофе и остыл. А сижу не потому, что жду приятеля, а потому, что слушаю живой джаз. Людей всего ничего, полумрак, в пепельнице непотушенная сигарета еще дымится, гармонично дополняя собой приятный интерьер. Жаль только приятель сильно опаздывает. Вот всегда он так, сам позовет, мол, сто лет не виделись, а потом начинается – извини, друг, срочные дела, еще полчасика – и я у тебя…
И что за время такое наступило, что музыка разделилась на живую и неживую, то есть мертвую. Подобная классификация к музыке вообще неприменима. Ну да ладно. В принципе, понятно, что имеется в виду.
Маленькое кафе, один угол отведен для музыкантов. Конечно, максимум, что здесь может быть – это дуэт. Но хорошие музыканты и в дуэте заставят тебя забыть обо всем. Именно за этим я здесь, а не ради встречи с приятелем. Было понятно, что опоздает. Встреча встречей, а музыка музыкой. Потому место было выбрано мной специально. Дабы забыться и переместиться вслед музыке, пусть даже и ненадолго, куда-нибудь далеко-далеко.
Мне теперь кажется, если бы не мое теперешнее ремесло, я бы стал музыкантом. Даже если бы я оказался очередной посредственностью, я имел бы еще один вход и еще один выход, еще одну возможность взлететь над. Я почему-то был в этом уверен. В этой возможности и в этой необходимости.
Я здорово устал за сегодняшний день, и вообще накопилось, наверное, и потому мне непременно нужно, оставив все эти угрозы и грузы, побыть с музыкой налегке. И сразу все станет проще, станет понятно, что именно лишнее и что можно здесь же и оставить. Истинная музыка не только утешает, она очищает и придает сил. Это аксиома и почти панацея. Следует лишь довериться ей и устремиться навстречу.
Вся эта неделя будто специально выдалась сумасшедшей, а сегодня с раннего утра у меня была нудная заказанная фотосессия, а потом долгая и муторная сдача материала, а потом долгие и нудные переговоры и там и сям. Общение с заказчиком вообще есть самый неприятный и столь же неизбежный момент в любом подобном предприятии. Многое, конечно, удается перетирать в сети и по телефону, но далеко не все и не всегда. Это выматывает почище фотосессий, будь то даже самая безумная свадьба. А свадьба – это кошмар и ужас для уважающего себя фотографа. Да и не только для фотографа. Было дело, приходилось и на свадьбах снимать поначалу. Как вспомню, так лучше и не вспоминать. Как видно, на приличные свадьбы нашего брата просто не зовут.
Но теперь весь этот кошмар позади, и я слушаю Bye-bye blackbird, и призрачные контуры кафе уже тают и растворяются во мраке, сменяясь чем-то совсем другим. Голова, словно вложенная коробочка, облегченно раскладывается во все стороны, дополняя меня до своей многомерной сущности и бесконечного же протяжения.
Тот самый момент, когда к музыке вслед выпитому кофе требуется кое-что покрепче, капелька допинга, чтобы усилить момент проникновения и еще дальше отодвинуть от себя границы суетного мира снаружи.
Я заказываю пятьдесят грамм и в ожидании закуриваю сигарету. Начинается следующая вещь, а в моем бокале уже плещется виски со льдом, а вокруг меня сбивчивая речь саксофона сменяет акценты на ходу и все более вовлекает в беседу. Посетители за соседними столиками улыбаются мне, а в окнах вместо унылых прохожих двигаются тени огромных таинственных рыб, будто это никакие не окна, а огромные иллюминаторы.
Где-то на границе сознания я разглядел протискивающегося ко мне приятеля. Теперь можно выключить телефон.
Она позвонила мне утром, как только выпал белоснежный первый снег. Было что-то около восьми, я уже почти встал, но вовсю еще спал и не сразу распознал, кто это.
– Маша? – наконец узнал я ее. – Ну ты даешь! Все-таки позвонила! Молодец какая! Который теперь час? Нет, я испугался, что это сестра. Она обожает звонить не вовремя, да еще с какой-нибудь ерундой.
Да нет, спал, конечно. Но теперь уже все, проснулся. Ничего страшного. Все равно уже надо вставать. Я правда очень рад, что ты позвонила. А я тебя тут вспоминал пару раз..
Она позвонила мне так, будто делала это постоянно по несколько раз на дню, и мы расстались только вчера. Никаких дополнительных вопросов и уточнений, никаких этих дежурных фраз и обмена любезностями.
Потом она стала спрашивать, что я думаю про первый снег. А я как раз почти ничего про него не думал. Разве что он непременно в скорости растает и снова придется месить эту грязную кашу ногами, и они, мои ноги, неизбежно промокнут, скукожатся и покроются солевым налетом – приятного мало.
Я рассказал ей об этом, но она ожидала совершенно другого, и тут же высказала мне, что я ничего не понимаю и что это необыкновенно красиво. И при чем тут мои ноги и обувь.
В общем, разговор не очень-то клеился. Что бы я ни говорил, я говорил как-то невпопад. Наши настроения этим утром очевидно не совпадали. И в конце концов она пожелала мне побыстрее проснуться и не быть больше занудой, после чего молниеносно распрощалась и повесила трубку. Я даже не успел сказать хоть что-то в ответ.
Однако сам по себе звонок меня порадовал. Все же она вспомнила обо мне, и почему-то теперь я был уверен, что она непременно позвонит снова. Ну и теперь, как ни крути, у меня уже был ее номер.
Когда к обеду снег окончательно растаял, я был уже в центре города, бегая по раскисшим улицам с фотоаппаратом и с безнадежно мокрыми ногами. И даже теперь, когда снега уже не было и в помине, я думал исключительно о нем. С самого утра я только и делал, что думал о первом снеге. Еще, правда, я думал о своих туристических ботинках, зарытых где-то в недрах моего стенного шкафа. Пожалуй, мне все же стоило разыскать их сегодня же, иначе дело кончится как минимум простудой. Погода в ближайшее время принципиально не изменится, а бегать по городу мне как раз предстояло очень и очень много. А еще я думал о том, что она-то непременно ходит теперь в сапогах или в чем-то подобном, и потому ее настроение очень мало зависит от этой погоды. И теперь, когда снега уже не было, она о нем, скорее всего, даже не вспоминала.
Надо же умудриться, имея свободный график, и туда и обратно прокатиться в час пик. Особенно удручает метро, когда в самую рань летишь в этом беспомощном крике мычащего немого, в этой составной глотке с таким количеством людей, которые прямо в эту секунду еще спят, но уже ничего не хотят. Это здорово нарушает потенцию уже с самого утра. Вечером, впрочем, еще хуже. Мне бы хватило и утра. Ну и конечно, как работа дома, то солнце, сушь и божья благодать, а как только весь день по улице мотаться, то на тебе светопреставление.
Когда я в темноте подходил к своей парадной по щиколотку в грязно-серой жиже, в ботинках уже не хлюпало даже, а откровенно булькало. Настроение было паршивым. Радовало только то, что это сегодня уже позади, я почти дома и в скорости сниму с себя эти насквозь мокрые носки и ботинки. Еще совсем немного, и я обрету долгожданную сушь и благодать.
Что ж за извечная напасть в наших местах, этот бесконечно повторяющийся первый снег. Уж скорей бы пришла зима, что ли. Если уж календарная темнота неизбежна, пусть хоть вокруг воцарится это самое белоснежное безмолвие. Всяко лучше, чем грязная каша изо дня в день.
Все же я, наверное, уже не романтик. Чуть что не по мне, и я желаю одного только комфорта, и не надо мне и даром этой вашей романтики и приключений.
На предпоследней площадке какой-то бухой бритый бугай в куртке мочился в мусоропровод. С боку его поддерживала, видимо, его дама, замаскированная макияжем девица с мутными глазами и тоже в куртке.
Что ж, и это для кого-то романтика, между прочим. Только бы не сцепиться напоследок с этим дебилом перед самым порогом.
И я чуть стыдливо, не проронив ни слова, прошел скоренько мимо, деловито звеня ключами и видя перед собой исключительно свою дверь.
– Сядьте ровнее, левое плечо чуть выше, немного опустите голову и смотрите прямо в объектив. Готово!
Мое ремесло нашло меня еще в далеком детстве, когда на день рождения я получил настоящий, хоть и бывший в использовании, простенький дальномерный фотоаппарат. Это было волшебство, начинающееся взглядом на мир через видоискатель и нажатием на кнопку затвора и завершающееся темной комнатой, красным фонарем и медленно проявляющимся изображением на фотобумаге. Я был вовлечен в эту магию с головой и уже не мог и не хотел покидать ее. Я снимал все подряд – и людей, и предметы, я не мог остановиться. Многие прошли через это, но в последствии отошли, увлекаемые чем-то еще. Я перерос детское увлечение и перенес его в свою взрослую жизнь уже в качестве ремесла, параллельно получив никому особо не нужное высшее образование, никак с фотографией и вообще с искусством не связанное. Дань национальной традиции. Это как жертвоприношение для перехода в иной общественный статус.
Следующим переходом – я до сих пор не уверен, что он осуществился в полной мере, – был переход в статус творческий. Под влиянием, может, черно-белых фотографий Брессона, засматриваемых до дыр с самого детства, глянцевых фотожурналов, посещаемых выставок или собственного пробуждающегося внутри желания делать что-то свое.
Все же созидательный процесс – единственное, что неизменно будит мой спящий разум и усыпляет совесть. Я не превращаюсь в зомбированного обывателя только потому, что время от времени я вынужден синтезировать дополнительную реальность. Внутри себя и снаружи. А этот процесс крайне ресурсоемкий, иной раз мозги прямо-таки закипают, силясь нащупать то, чего еще нет и, надеюсь, не было никогда, чего никто кроме меня не жаждал увидеть и даже не представлял себе подобного.
Звучит это, конечно, пафосно, но а как иначе, сам себя не похвалишь… Но с другой стороны, почему бы и не сформулировать это таким образом?
Вообще, когда творческие личности начинают описывать свой творческий процесс, получается херня одна. Типа что неважно, во что, в какие именно рамки облекается эта реализация идеи, ибо форма здесь вторична – музыка ли или картина. Если речь ведет фотограф, то фотографирует он точно так же, как если бы писал или рисовал. За исключением, конечно, всяческой заказной халтуры, но он, естественно, не имеет ее в виду. Процесс важнее результата или наоборот. Главное не что, а как…
Начинаешь про это думать как раз тогда, когда ты вне этого самого процесса, и мучаешься тщетой своего предназначения. Именно поэтому я стараюсь не делать затяжных пауз, когда больше нечем заняться и минимизирую темы оправдания и реализации таланта от греха подальше.
Интересно вот, как происходят подобные рефлексии у людей других профессий. Пусть даже живущих в одном со мной доме. Мучают ли их проблемы выбора и обоснования? Что-то такое, наверное, происходит со всеми. Но чем более эфемерное ремесло, тем больше этой запары.
Дабы заполнить опасные промежутки, я давно устроился на постоянную работу в фотоателье. Я там появляюсь один день через два, а то и через три, как договорюсь, и занимаюсь по преимуществу всяческой ерундой, зато это здорово примиряет меня с общественными запросами.
Сегодня нет еще двенадцати, а я фотографирую уже десятого за день подростка. Еще было три тетеньки, один дяденька и две старушки. Общественная польза зашкаливает. Всем нужны паспорта, пропуска, визы и прочие документы.
И снова удручают разве только лица. Они будто одни и те же. Необыкновенно зажатые и скучные. Будто эти люди специально надевают маски перед тем, как выйти на улицу, дабы не отличаться от других таких же, как и они. Я сначала изумлялся до крайности, даже пугался, а потом невзначай глянул на самого себя в зеркало – примерно то же выражение лица что и у всех – разочарование и скука.
Надо что-то с этим делать. И ведь пока не скажешь человеку, сядьте прямо и смотрите в объектив, человек сидит весь скукоженный, словно завернутый сам в себя, никуда не глядя наружу, и видно, что ему так вполне комфортно. Приходится их разворачивать и вытаскивать на свет божий, но кто же будет говорить подобное мне?
Тогда я специально повесил в студии зеркало для себя. Как только вижу перед собой очередного такого эмбриона, тут же смотрю на себя. И раздражение как рукой снимает, исчезает злость, ибо я сам такой же, как все.
И это внушает живейший оптимизм. Значит, все же и они все разные там, под этими своими масками, внутри себя. Все же, может, и неплохие люди, со своими интересами и заморочками, конечно, но вполне себе еще живые.
Так что в постоянной работе среди других людей есть своя неоспоримая польза и профилактика отклонений. Иначе я давно уже превратился бы в мизантропа и крота, потерял бы возможность контактировать с кем бы то ни было. А это, как давно уже доказано, тупиковый путь эволюции.
Pulsuz fraqment bitdi.