Kitabı oxu: «Дурдом. Роман основан на реальных событиях», səhifə 2

Когда зал открыли через пару месяцев, он был практически пуст. Нам же на шесть групп досталось по шоколадке – «сладкое нашим всё равно нельзя», по несколько мягких игрушек и в интернатские группы перепало по деревянной машинке-дрезине, манежу и странному гигантскому мячу с резиновой ручкой – непонятно, что с ним делать.

Продвинутая Лилька – и откуда всё знает? объяснила, что на мяч надо садиться верхом и скакать, держась за ручку. Мы с ней и скакали по очереди под бурный хохот детворы – сами дети огромных мячей пугались.

Весь дурдом, кроме причастных к распределению гуманитарки лиц, злобно смеялся, воображая, как два мяча, два манежа и две машинки катались из угла в угол по огромной фуре, следующей из Европы до Приволжска.

– Да ничё они не хотели – вначале часа два сидели у главного, коньяк хлестали. Потом пробежались по группам, фотографировали. В твоей бывшей были, четвёртой. Наташка говорит, еле на ногах стояли, морды красные у всех.

– Наверное, у Оли с Геной интервью брали, – ехидничаю я.

– Не, ничего не брали, никого не спрашивали. Просто поснимали прямо из дверей, да ушли, – сообщает Лилька. – Даже в группу проходить не стали, хотя Наташка предлагала – наверное, сама в газету надеялась попасть. Сказала, брезговали, и даже не скрывали – Лёшка-онанист опять свою мочу из лужи хлебал, так одного прямо на пол чуть не вырвало.

– А из какой хоть газеты? – спрашивает Рита, тоже не заставшая писак.

– Вроде из «Приволжского обозрения».

«Приволжское обозрение» считает себя серьёзным изданием с сорокалетним стажем. Правда, прежние тридцать восемь лет она называлась «Коммунист Приволжска» и была официальным рупором города, а теперь репертуар полностью сменился вместе с редакцией.

Интересно будет почитать, что там про нас накалякают.

***

Никакой транспорт до дурдома не ходит, он в глубине частного сектора и от любой остановки приходится шлёпать километра полтора. В хорошую погоду, как сегодня, я не прочь и прогуляться.

На полпути меня окликает детский голос:

– Девушка, а девушка!

Я оборачиваюсь, не останавливаясь – время до дурдома точно рассчитано, а опаздывать я терпеть не могу. У кованой калитки на той стороне улицы стоит цыганёнок лет двенадцати.

– Пошли, я тебя трахну! – скалится наглец.

– А пошли! – весело отвечаю я и, круто развернувшись, делаю вид, что пересекаю дорогу.

Малолетний нахал юркает за калитку и быстро щёлкает замком.

Вот говнюк! И где научился таким словам?

Не то, чтобы я обладала такой восхитительной реакцией, просто буквально накануне Лилька жаловалась, как в холле общественной бани её облапал цыганёнок лет девяти, пока она сушила волосы. Так что этому засранцу не удалось застать меня врасплох.

Дурдом гудит, как улей: наконец-то вышел репортаж в «Приволжском обозрении».

– Не, ты глянь, какие сопли: «…вина этих деток только в том, что они родились больными. Этого хватило, чтобы родители отказались от них…», – выплёвывает Наташка. – Вот гады! Да чтоб у вас самих родилась такая «больная детка»!

От возмущения её и без того вытянутое лошадиное лицо вытягивается ещё больше.

– Ну-ка, дай. – я вырываю газету у няньки.

Ого, нам отвели аж целый разворот!

«Гнездо „Кукушки“: как живётся в детском доме сиротам?» – риторически вопрошает заголовок.

Статью иллюстрирует портрет Генки в кукольной коляске. Генке уже пять, а весит он четыре килограмма, как грудничок, и мыть его носят, держа за завязки ползунков.

Я читаю вслух вредным голосом:

– «Вот сидит малыш Гена. Он задумчиво смотрит в окно. Интересно, какие мысли бродят в маленькой голове бедного сиротки? Вспоминает ли он маму, которая бросила его одного в холодном чужом казённом доме?».

Вот ведь суки!

Если бы они спросили у Наташки, «о чём думает Гена», она бы популярно объяснила, что никакую маму он не вспоминает, потому что идиот. И это не ругательство, а медицинский диагноз – идиотия, крайняя степень умственной отсталости. Разум Гены настолько недоразвит, что в нём нет места даже базовым инстинктам, таким, как реакция на боль, температуру, еду. Когда приносят ужин, все обитатели группы нетерпеливо орут и воют на разные голоса, сползаясь к столам. Только не Гена, которого покормишь – хорошо, не покормишь – всё равно.

Целыми днями инвалид совершает одно автоматическое движение: большим пальцем левой руки методично и неустанно царапает левую щёку. Когда щека расцарапана до крови, Гена орёт. Руку пробовали привязывать к коляске – тогда он орёт из-за того, что не может её поднять. Это бесконечное действо удалось прервать, когда мы сообразили надеть на руку Гене варежку. Теперь он так же карябает щёку, но мягкая варежка мешает членовредительству.

И ни в какое окно Гена не смотрит, хотя бы потому, что его коляска всегда стоит спиной к окну, чтобы персоналу было хорошо видно самого Гену.

– «Вот девочка Алина…» – продолжает Наташка, вырвав газету обратно. – «В её глазах грусть и тоска по маме…».

Нянька затейливо матерится, и я боюсь, что её хватит удар – всё-таки она уже немолодая, хорошо за тридцатник. Наташка яростно напяливает соски на бутылочки с кефиром и стремительно скрывается в спальне, шарахнув дверью.

Грустной девочке Алине пять, у неё диагноз кретинизм, низкий, в два пальца, лоб, покрытый тёмной растительностью. Она целыми днями ползает на заднице по полу группы, крепко сжав негнущиеся парализованные ноги, и мастурбирует. Испытав оргазм, громко вопит, распялив огромный рот с редкими испорченными зубами, падает на бок и мгновенно засыпает. Проснувшись, начинает заново свою бесконечную половую жизнь. Во время этих странствий Алинины колготки съезжают с тощей задницы до колен, и всё, чем мы можем ей помочь – это натянуть их обратно, оттащить её, спящую, на палас и сменить на чистое испачканное бельё.

– Раз им так жалко Гену с Алиной, могут их усыновить и подарить материнское тепло, – предлагаю я неведомым журналистам. – Или хотя бы прийти сюда волонтёрами на недельку. Как считаешь, за недельку розовые сопли успеют подсохнуть?

Наташка непонимающе смотрит на меня и было открывает рот, но тут из спальни доносится грохот и гневный рёв. Я поднимаю бровь.

– Олька, – объясняет нянька.

Ясно – кефир несладкий, Олька его терпеть не может и мощным броском посылает бутылочку через всю спальню. Вот бы кому в бейсбол играть!

Я захожу в спальню, выуживаю кефир из-под Лёшкиной кровати. Всё это время разъярённая Оля орёт, как пожарная сирена. Сажусь на край кровати, сую соску ей в рот и, пока она не спохватилась, что кефир всё тот же, глажу пергаментную кожу тоненькой птичьей руки. Вой немедленно смолкает.

– Ты чё с ней сделала? – поражается няня, глядя на пустую бутылочку, которую я ставлю в раковину.

– Ничего, просто погладила.

– Ей ведь уже шесть, давно пора переводить из нашего дурдома во взрослый, в Соколовку, да Пал Ильич жалеет.

– Почему жалеет? Мне кажется, она и не заметит этих перемен – не ли всё равно, где лежать на кровати?

– Так такие там долго не живут, год максимум.

– Брось! С чего бы им умирать в шесть лет?

– Точно говорю: это мы тут с каждым возимся, а там кинут миску каши в комнату, и кто успел, тот и съел. Только ходячие и выживают.

– Что за свинство?? Быть такого не может!

– А ты как хотела? У них там комнаты с решётками все, для безопасности. И работают только мужики.

– Это ещё почему?

– Так страшно. Представь себе нашего Лёшку-онаниста лет через десять. Он и сейчас весит килограммов сорок, а будет больше тебя. А если навалится? Хрен чё сделаешь, это он на башку инвалид, а физически-то мужик.

Мне тоже не хочется оставаться в одной комнате со взрослым Лёшкой, хотя я не особо верю сплетнице Наташке: во-первых, откуда бы ей это знать, а во-вторых, кто бы о таком правду рассказал, будь оно на самом деле.

Я забираю у неё газету и направляюсь в изолятор – возмущение слащавой писаниной ищет выхода.

В коридоре возле окна стоит Ирочка, няня из первой группы. Ирочка устроилась в дурдом вместе с сыном Ромкой, лежачим инвалидом-дурачком. Мы виделись всего несколько раз и не особенно общаемся, да и Ромка не в моей группе.

Солнце бьёт ей в лицо, образуя сияние вокруг хрупкого силуэта, чисто нимб у святого. Заслышав шаги, Ирочка поворачивает ко мне лицо с припухшими красными веками. Я быстро прячу паскудную газету за спину, и мы молча киваем друг другу.

– Девчонки, вы уже читали статью про «Кукушку»? – спрашивает Рита.

– Ещё бы! Как им хватает совести упрекать родителей этих детей?? Хайпожоры чёртовы, им плевать на всех, лишь бы нажиться на горяченьком!

– Вряд ли они понимают, что выпало их родителям. Мало того, что у них беда – родились дурачки, так ещё за спинами шипят «добрые люди», мол, курят-пьют, а потом дураков рожают. Да и в диагнозах журналюги не разбираются – тут врачи-то руками разводят, столько всего намешано, у каждого карточка размером с «Войну и мир».

– Конечно, не понимают! Чтобы это понять, нужно разговаривать с персоналом, а не коньяк жрать у главврача! Или хотя бы включить мозги и представить, как себя чувствуют родители наших питомцев, в особенности матери, которых и так осуждает общество, будто они сами виноваты, что родили дурачков, так ещё и жить не на что, ведь дурачков одних на минуту не оставишь, а пособие копеечное!

Ромка

Ирочку он приметил давно – она всегда ходила домой пешком, не дожидаясь автобуса, никогда не стояла на остановке вместе с толпой. Так и запомнил её – летящую стремительную походку, туфельки на каблучках, русалочьи зелёные глаза и легкие волосы, развевающиеся на ветру.

Другая.

Несколько раз проезжал мимо стройной, какой-то даже прозрачной фигурки, пока не собрался духом и не предложил подвезти. Конечно, она знала, кто он – все на заводе знали новенький мерседес молодого перспективного начальника отдела маркетинга. Но и он предварительно навёл справки: оператор КИП и А, не замужем.

Она робела – вначале думал, от осознания социальной пропасти, их разделяющей, потом уже понял, что такой у неё характер.

Так и завертелось: с его возможностями вскружить девушке голову не составляло проблем. Но не собирался её соблазнять – сам соблазнился, купился, попался на прозрачные серьёзные глаза, негромкий колокольчиковый голосок и длинные ноги с острыми коленками, тронутые ровным загаром.

Мать не одобрила, конечно – такой мезальянс! Но открыто не возражала, помня Андреев поперечный характер. Станешь давить, назло по-своему сделает, даже зная, что не прав. С детства такой был, и начальником в двадцать пять стал не только отцовыми и дедовыми стараниями, хотя, что греха таить, те тоже протоптали наследнику дорожку к самым вершинам.

Ирочка будущей свекрови побаивалась – просторная сталинка, рояль, библиотека, буфет красного дерева, хранитель коллекции старинного фарфора, фамильные портреты на стенах – не фотографии, а настоящее масло! хозяйка при полном параде, когда не приди – впрочем, Андрей к матери без приглашения не являлся, всегда прежде звонил. Разумеется, телефон в доме был – тяжеленный аппарат с высокими министерскими рожками и полновесной хромированной трубкой.

– А вы, Ирина, кем работаете? – любезно спрашивала Алевтина Марковна, изящно скрестив ноги в мягких туфлях.

– Оператором, – отвечала Ирочка, опустив глаза в скатерть ручной вышивки – вышивала не хозяйка, ещё чего! Она и окна перед Пасхой мыть нанимала женщин из Бюро услуг, работу принимала придирчиво, каждую капельку примечала.

– А читать вы любите? – интересовалась хозяйка.

– Люблю.

– И какая же книга у вас любимая? – продолжала Алевтина Марковна, слегка приподняв тонко щипанную бровь. Видимо, ждала, что Ирочка выдаст любовный роман или детектив, или что там, по её мнению, читают простолюдинки.

– Мартин Иден, – отвечала Ирочка.

– Спасибо, ещё не читала, надо прочесть, – вежливо отзывалась хозяйка и мгновенно переключалась к сыну, потеряв к гостье всякий интерес:

– Кстати, Андрей, Оксана тебе привет передаёт. Ты же помнишь Оксану, Ирины Сергеевны дочь?

– Помню, конечно, – отзывался Андрей без особого энтузиазма.

– В аспирантуру поступила, – замечала мать с непонятной укоризной.

Ирочка догадывалась, что недовольство незнакомой аспиранткой предназначено именно ей.

– Здравствуйте, Ирина! – здоровалась в другой раз так, словно была несказанно поражена, увидев её вновь. – Спасибо, прочла роман по вашей рекомендации, очень увлекательно! Всё-таки Оскар Уайльд – несомненный гений! – великодушно одобряла Алевтина Марковна великого ирландского драматурга.

– Джек Лондон, – робко возражала Ирочка.

– В смысле – Джек Лондон? «Портрет Дориана Грея» написал Оскар Уайльд! Вы же в прошлый раз говорили, что это ваше любимое произведение, а автора не помните! – ликовала Алевтина, поймав самозванку на лжи.

– Я имела ввиду – Мартин Иден. Наверное, перепутала, – миролюбиво соглашалась гостья.

Несмотря на молчаливый протест матери, Андрей на Ирочке женился.

На росписи Алевтина Марковна искренне плакала, и вовсе не от радости. Но всё оформили, как положено – ресторан, букеты, под сто гостей. Ясно, что разбегутся через год-другой, но всё надо делать по-человечески. Нормальную свадьбу с нормальной женой потом ещё лучше сыграют, а эта – так, генеральная репетиция.

Но разводиться молодые не спешили: Ирочка бросилась наводить домашний уют, и Андрей, прежде любитель погулять с друзьями-коллегами, начал тянуться домой. Теперь дома ждали. У жены оказался действительно лёгкий характер и прекрасное чувство юмора, она отлично готовила, шила, была бескорыстна и бесстыдна в постели. На людях оставалась всё также сдержанна и закрыта наглухо, как створки устрицы. Раскрывалась, будто жемчужина, для него одного и только с ним одним.

– Андрей, а что с Ириной? Ей не скучно? – беспокоились хозяева вечеринок: Ирина облюбовывала дальний уголок и уютно устраивалась там, тихо улыбаясь и медленно потягивая шампанское из единственного за вечер бокала.

– Всё в порядке, ей весело, – успокаивал Андрей.

Весть о будущем ребёнке Андрей принял с восторгом. Вместе ждали, выбирали вещички, приглядывали кроватку с коляской, но не покупали заранее, хотя и дефицит – плохая примета. Ничего, Андрей потом всё достанет, не проблема.

Даже свекровь как-то смягчилась к Ирочке, смирилась с неравным браком ради будущего наследника. Фрукты свежие передавала, творожок. Специально на рынок ходила, придирчиво ощупывала-обнюхивала товар, яростно торгуясь. Заранее договорилась с нужными людьми, чтобы внука рожала не на конвейере, как все, а под внимательным и добрым присмотром.

А только вышло всё не так, как планировалось.

Родила Ирочка действительно сына. И роды прошли без осложнений. Правда, акушерка на вопросы подозрительно отводила глаза. Может оттого, что гонорар был чрезмерно велик? Пустое, не тот случай, чтоб Алевтина мелочилась.

А вот с внуком было что-то неладно. Вроде и кушал хорошо, как все, и плакал, как другие. Но было между ним и остальными детьми какое-то неуловимое отличие, кроме огромного родимого пятна на крохотном сморщенном личике.

Упоённая материнством Ирочка ничего не замечала: купала, пеленала, агукала, стирала-сушила бесконечные пелёнки – внук оказался порядочным засранцем, а памперсы Ирочка не использовала принципиально – ребёнку вредно, особенно мальчику. Надо признать, матерью невестка оказалась отменной.

Это уже потом, когда пришла пора садиться, вставать и ходить, а Ромка и не подумал, стало очевидно, что низкий лоб – в два пальца, узкие угрюмые глазки и негнущиеся ножки – это не просто неудачная внешность, с которой девочке горе, а пацану вполне можно жить.

Потащили Ромку по докторам, выяснять, что не так. Да только никто ничего вразумительного ответить не мог – ни какой диагноз, ни как лечить.

А когда и московский невролог развёл руками: что уж тут поделать – природа, стало окончательно ясно, что Ромка, любимый сынок и долгожданный внучок – психохроник. Дурачок, если по-простому.

Они с Андреем просто похолодели, только Ирка, дура, молча взяла своего дурачка и к себе прижала, глядя любовно своими прозрачными рыбьими глазюками в уродливое лицо с коричневой кляксой на щеке.

Первое время всё же надеялись, что мальчишка выправится, что ошиблось столичное светило в очках с золотой оправой.

А только так и сидел Ромка в коляске, на книжки с машинками радиоуправляемыми не реагировал, ел да мычал невнятное, глупо пуская обильные слюни.

Оскудел, а потом и вовсе иссяк поток друзей-знакомых, привычных завсегдатаев хлебосольного дома – кому охота смотреть на чужое несчастье, запах которого – мочи и фекалий – густо витает в воздухе, слушать животные звуки из соседней комнаты? Да сами они больше по гостям не ходили – Андрей не хотел, неприятно было видеть других детей, нормальных, жадно разглядывать картинки чужого, счастливого родительства.

Хватило того случая, когда по настоянию Ирочки сводили сына на корпоративную ёлку и одна пигалица, Ромкина ровесница, пробегая мимо, звонко сказала отцу:

– Папа! Купи мне такую же маску обезьянки, как у того малыша!

Андрей молча улыбнулся беспардонной снежинке, а отца её приметил и через неделю уволил – благо тот был на испытательном сроке. Мол, не соответствует занимаемой должности – хотя соответствовал, уже и костюм на него пошили для участия в федеральной выставке – и так далее.

Когда уволенный уже стоял у двери, ошарашенно сжимая в руке листок с приказом, не сдержался, раскрылся, бросив в поникшую спину негромко:

– Детей вначале научитесь нормально воспитывать…

– И почему такое случилось? – осторожно недоумевала Алевтина Марковна. – Никогда у нас в роду не было дураков! Не наши гены, это точно.

И невзначай добавляла:

– Оксана-то защитилась, слышал? О тебе спрашивала. Она так и не замужем, говорит, докторскую собирается писать.

Всё реже слышался в доме Ирочкин смех, всё чаще Андрей задерживался на работе. Смотреть на слюнявого сына не было сил. Рожать второго ребёнка Ирочка отказывалась наотрез: Ромка – вечный младенец, на минуту не оставишь, куда ещё другого?

И то правда: сын никогда не скажет «папа», никогда, взявшись за руки, не проводят они Ромку в первый класс, никогда он не пожалуется на школьных хулиганов и не покажет разбитую на велике коленку; никогда не поступит в институт и не приведёт в дом девушку, такую же стройную и красивую, как мать.

Ни-ког-да…

Навсегда останется в этом состоянии, как собака. Хуже собаки – от той хоть радость, отдача и весёлая суматоха в доме.

Как-то у матери – теперь навещал её один, Ира дома сидела с Ромкой – встретил Оксану, дочку друзей семьи. Случайно заглянула по дороге с лекций. Запомнил её девчонкой с тонкими задорными хвостиками, а сейчас вон какая стала – яркая, успешная, насмешливая – и в детстве была остра на язык.

В первый раз за последний год смеялся искренне, отдыхал душой. Мать, та просто сияла – хлопотала, носила, подливала, достала парадную посуду, которую для них с Ирочкой ни разу не вынимала.

В салоне дорогого Оксаниного автомобиля пахло кожей и сигаретами. Разговорились, вспоминали детство, коснулись и нынешних событий. Целовались.

– Не моё это дело, Андрей, но мужик ты видный, здоровый. Будешь всю жизнь за инвалидом ходить? Ирина понятно – мать, такая её доля. А ты ещё можешь быть счастливым, тридцати нет – самый сок для мужчины. Роману всё равно, он твоей жертвы не оценит, – говорила Оксана правильное, что и самому думалось, прямо в больное место попадая.

– А как же Ира?

– А что Ира? Она свой выбор сделала. Оставь им квартиру, это порядочно, себе другую заработаешь. Можешь пока у меня пожить – одна в трёх комнатах.

Вторую свадьбу играли скромно, только для узкого круга: Оксана сказала, нечего деньги разбазаривать, лучше полетим на Мальдивы. Вот это женщина! О такой жене – умной, цепкой, дерзкой, с деловой хваткой – и мечтала для сына Алевтина Марковна.

Ещё год Ирочка тянула сына одна – бывший муж помогал.

Потом денег стало меньше – у молодых родился свой ребёнок, здоровый – а Ромка стал больше. К тому же участились приступы агрессии: без видимых причин сын вдруг начинал выть, кричать и биться головой. Соседи сбоку гневно стучали в стену, грозя участковым.

Однажды катала Ромку в парке и услышала, как полная женщина в лиловом платье сказала дочери-подростку, указывая на них и совершенно не понижая голоса:

– Курят, пьют всю беременность, родят уродов, а мы их потом лечи на наши налоги!

Ирочка тихо расплакалась и больше Ромку в парк не возила – гуляли на балконе.

Стало сложно одной мыть сына, это он ведь только на голову нездоровый, а телом крепкий, килограммов двадцать, ненамного меньше, чем в самой Ирочке.

Да и денег на двоих не хватало, а куда работать, когда ребёнка одного не оставишь? Даже уборщицей не возьмут.

Как-то нанялась полы в подъездах мыть, думала, ночами работать будет. Каждые полчаса, после каждого подъезда, домой забегала, а в четвертый раз еле успела: Ромка во сне с кровати упал в одеяле лицом вниз и едва не задохнулся.

Прежде, чем устроить сына в «Кукушку», Ирочка долго думала. Приходила несколько раз днём, оставив Ромку на соседку, глядела на детей сквозь решетку – не обижают ли, хорошо ли кормят.