Открыв глаза, я словно очнулся после сна, длиною в жизнь. Во мне проснулись новые силы, а главное – это то, что мне вспомнилось второе четверостишие того старика, выступающего на сцене заброшенного амфитеатра. Я быстро вылез из воды, которая уже к тому времени остыла, и, укутавшись в полотенце, пошел искать какой-нибудь клочок бумаги, на котором я мог бы записать те драгоценные строки. Открыв шкаф, в котором вместо моей одежды лежали книги, мне посчастливилось найти чистый лист бумаги и я перестал бояться, что забуду ту дивную поэзию:
«В крови ты – жертва преступления,
И терпишь боль, что не унять,
Во мне лишь прочерки забвения,
Я тот, кого нельзя понять».
Из-за моей бедности я не мог купить себе сменную одежду, поэтому я не спешил одевать на себя то тряпье, в котором мне пришлось кинуться в холодную морскую воду. Посмотрев на свои наручные часы, лежавшие на подоконнике, я лишь надеялся на то, что вторая половина дня пройдет спокойнее, нежели первая.
Каким-то непостижимым образом мне удалось вспомнить продолжение того стихотворения и потому мое желание преодолеть собственное беспамятство становилось для меня все более значимым. Мне нужно было разобраться, что cподвигло меня на тот поступок сегодняшним утром. Открыв верхнюю часть футляра и увидев ее вновь, я не смог не скрыть некое тепло внутри меня, словно это был огонь, который загорался в моей душе лишь тогда, когда она была передо мной. Аккуратно достав тело из футляра, я взял ее на руки и положил на кровать. Пожалуй, единственное, чем можно было оправдать собственные действия – это то, что ее кожа имела нормальную температуру живого человека. Я не силен в биологии, однако, мне всегда казалось, что после смерти человеческое тело излучает неимоверный холод, который трудно не заметить. Более того, тело, сердце которого не бьется, а организм перестает работать, начинает разлагаться и источать запах, который просто на просто невозможно переносить. В случае с девушкой, от которой еще несколько часов назад я хотел избавиться, все было по-другому. Незнакомка выглядела так прекрасно, что казалось, она вот-вот должна проснуться и заговорить со мной. Но сейчас, когда ее губы не шевелились а глаза были закрыты, мне не нужно было концентрироваться на той истинной красоте, которой она была наделена. Присев на свое скрипящее ложе, я начал рассматривать каждый сантиметр ее тела, которое пробуждало во мне неумолимое желание прикоснуться к нему. Я же, не до конца осознавая факт ее смерти, был слегка озадачен тем, что мне выпала такая уникальная возможность познать того, кто не в силах сопротивляться. Единственный человек, который мог бы мне помешать – это я сам, и потому, не отрывая от нее своих глаз, я хотел привыкнуть к ней, словно она всегда лежала на этой кровати в полном безмолвии. Ее кожа была такой девственно-чистой, что мне казалось, я был первым и последним человеком, который посмел притронуться к ней. Протянув свою руку к ее ногам, я был очень осторожен, и, посмотрев в ее закрытые глаза, в очередной раз убедился в беспомощности этой девушки. Они были такими гладкими, словно когда-то их безукоризненно высекли из молодой древесины, жаждущей стать предметом вдохновения. В моих руках находилось нечто большее, чем просто девушка. Она была столь изящна, что я начинал сомневаться в прелестях той жизни, в которой все напоминало существование по шаблону. Находясь рядом с ней, я не думал о том, что каждое мое действие можно приравнять к чему-то аморальному и в корне неверному. Что-то внутри меня трепетало, когда я держал руку на ее нежном теле и я никак не мог понять, что же мною движет. Кровь скользила по моим венам и впервые за мою недолгую жизнь я перестал чувствовать движение планеты. Остановилась ли она на самом деле, или все это плод моего воображения? Я знал лишь то, что у каждого человека своя правда и никто не вправе ее осуждать. Опустив свою голову на постель, я лег рядом с ней и взял ее за руку. Вдруг я начал отчетливо понимать, что пыталось одолеть мой разум в борьбе за самообладание. Это самое чистое и неподдельное чувство, то, чему невозможно научить, но что в силах постичь каждый из нас. Название этому чувству «любовь».
Очнувшись лишь на следующее утро, я все еще держал ее за руку и, наверное, если бы не голод, разъедающий меня изнутри, мой сон, длиною в ночь, никогда бы не прекратился. Встав с кровати я услышал, как скрипят молодые кости. Пожалуй, мне все-таки довелось устроить себе небольшой отпуск. Город еще спал, и, посмотрев на часы, я убедился в том, что впереди был целый день, который я должен был посвятить работе. Одевшись в черный костюм, насквозь пропитанный морской солью, мне не терпелось что-нибудь съесть, и, набравшись сил, я вновь мог заработать немного денег. Выйдя из своей берлоги, я ощутил некую легкость, которая появилась в моей жизни с сегодняшнего дня. Возможно, я принуждал себя к самообману, приписывая к появлению в моей жизни человека, который к жизни не имел уже никакого отношения, остальные аспекты осмысленного существования. Как бы то ни было, все, что когда-то казалось мне таким сложным, стало простым и ненавязчивым.
На старом рынке торговцы уже разложили свой товар, несмотря на то, что покупателей здесь не часто можно было встретить. Антураж этих мест никогда не менял своего облика. Старый рынок всегда кишел бездомными, спящими здесь по ночам и бодрствующими с самого раннего утра. Их лица вызывали у меня омерзение и все же иногда, глядя на них, мне приходилось понимать, что я находился во всеоружии. Крепко держась за свою виолончель, я лишь надеялся на то, что мне не придется гнаться за человеком, попытавшимся украсть смысл всей моей жизни. Один из тех бедолаг, кочующих на одном и том же месте, ухватился за мою руку.
– У тебя есть деньги? – спросил он, не отпуская меня.
– Нет, моих сбережений не хватит даже на то, чтобы оплатить штраф за неправильную парковку.
От него так разило, что я готов был тут же броситься куда-нибудь подальше от этих мест. Вырвавшись из его грязных рук, я направился к даме со свежими овощами и взял немного на сегодня, завернув все в остатки прошлогодней газеты. Женщина в чёрном фартуке всегда была со мной очень любезна, хоть и не была в состоянии скрыть своей хронической усталости. Уходя со старого рынка я видел, как презрительно смотрел на меня тот бездомный, безнадежно пытающийся отобрать у меня последние монеты. Его помятое лицо чем-то напомнило мне того человека в инвалидной коляске, однако, я решил не придавать этому значения и двинулся в сторону Стокгольмского парка. Массивные деревья, растущие там не первое пятидесятилетие, опускали свои ветви до самой земли, создавая некого рода туннель, через который проходил каждый житель этого города. Не скрывая своего восхищения, я приходил сюда время от времени, чтобы почувствовать себя частью чего-то большего. Присев на голую землю у нерабочего фонтана, я не мог не думать о той девушке, которая сейчас находилась в моем пристанище. Я не был в силах утверждать, что все мои мысли были только о ней, но я с уверенностью мог сказать, что она в корне меняет мое мировоззрение. Осталось лишь ответить на один вопрос – действительно ли все изменилось или же тонкости моей натуры имеют столь шаткий фундамент, что даже собственное желание все изменить будет обречено на провал? Во время своего завтрака я наблюдал за тем, как город постепенно оживает, словно все, что в нем находилось, приходило в движение. Он был подобен организму, питающимся своим окружением.
Спустившись вниз по лестнице, я оказался в том самом переходе, через который ежедневно проходят тысячи людей. Не смотря на то, что я выбрал себе подобное место в качестве мнимой сцены, мне никогда не доводилось видеть настоящих слушателей, которые бы узрели то, что происходит вокруг них. Если бы не те безнадежные карьеристы, бросающие мне гроши, затерявшиеся в их карманах, я бы уже давно составил компанию бездомным, ночующим на старом рынке. И уж тогда, возможно, дама с овощами не была бы со мной так любезна. Я прекрасно осознавал, что состоявшееся положение в обществе является прямой дорогой к гнилым сердцам наших горожан, однако, меня это не заботило. Вспомнив о том, что два дня назад я удосужился разрушить свой самодельный стул, мне посчастливилось найти ящик из-под продуктов, импортируемых из стран восточного побережья. При настройке инструмента люди оборачивались в недоумении не понимая, как можно было прийти сюда с отсутствием какого-либо таланта. Насколько глупо и бессмысленно казалось их безразличие с той секунды, когда я на самом деле начинал играть на своей прекрасной виолончели. Во время игры я не смотрел на свои наручные часы, чтобы поинтересоваться, сколько времени я уже находился в этом богом забытом переходе, но меня не могло не удивлять то, как быстро двигались их стрелки, уничтожая драгоценный фактор нашего существования. Мелодия, которую я играл чаще всего, повторяя ее день за днем, с раннего детства терзала мою душу. Когда-то ее написал мой отец, переживающий смерть его матери, и лишь в музыке он мог оставить свою боль, которую я, будучи ребенком, был не в силах понять. Я всегда был в восторге от акустики этого места, словно она, поднимаясь по лестнице, притягивала людей, не желающих признавать талант моего покойного отца, и, одновременно с этим, отталкивала их.
На исходе второго тысячелетия человек погубил в себе все самое сокровенное, лишний раз доказав миру, что время – развращает. Больно представить себе будущее, в котором людьми движут семь смертных грехов, однако, всё развивается именно по такому сценарию. Когда солнечные лучи переставали проникать вглубь подземных коридоров, над моей головой зажигалась флуоресцентная лампа, которая была здесь единственным источником света в темное время суток. Я намеренно начинал играть именно в этом месте, зная об изъяне своей сцены, и отчасти для того, чтобы любым способом добиться внимания, которого мне так не хватало. Дождавшись позднего вечера я, в полном изнеможении, начал собирать свои вещи. Вдруг, свет над моей головой начал постепенно усиливаться, и лампа над моей головой взорвалась от перенапряжения. Оглянувшись по сторонам, я с трудом рассмотрел выход из туннеля. Наощупь собрав свои вещи, я аккуратно зашагал в сторону лестницы. Я был встревожен темнотой, обволакивающей мое тело, однако, глаза, которые быстро к ней привыкли, помогли мне успокоиться.
Поднявшись по ступеням я снова увидел свой город в ночных огнях, освещающих его мертвое чрево. Я чувствовал, как что-то покидает меня, словно ни одно слово, которое я хотел бы произнести, или действие, которое в силах был совершить, не имело никакого значения. Ощутив нечто гнетущее во тьме, в которой присутствовали лишь противоречия, я осознал, насколько я беспомощен и жалок. Мне было неприятно находиться на улице, на которой я бывал уже сотню раз, мне было противно смотреть на свое отражение в лужах, которые я обходил стороной. В тот момент ничего не имело значения и не смотря на то, что я любил ту самую дорогу до дома и те здания, которые стали частью меня, сейчас я чувствовал отвращение. Словно кто-то шепчет мне на ухо, а я, не догадываясь о его намерениях, повинуюсь ему. Я взглянул на небо и увидел луну, заплывшую под хмурые облака. В то же самое мгновение я начал складывать из обрывков своей памяти продолжение того самого стихотворения, которое не давало мне покоя последние дни. Ускорив свой шаг, я быстро дошел до своей берлоги. Аккуратно открыв входную дверь, чтобы проходящие мимо люди не смогли заглянуть внутрь, я бросился к листку бумаги, на котором я записывал все, что я мог вспомнить из той дивной поэзии моего прошлого:
«В ночи безлунной полыхала,
Звезда, которой больше нет,
Под ней ты молча подыхала,
Прожив так свой остаток лет».
Когда я находился в этих четырех стенах, ни что не могло меня сломать, и усомниться было не в чем, ведь то место, где мы обитаем впитывает наш характер, словно свежее полотно, на котором остаются все муки и радости настоящего творца. Я не считал себя таковым, и в то же время мне не приходилось отрекаться от мысли, что когда-нибудь меня услышат и голос моего творчества будет звучать в сердцах каждого человека, проходящего мимо меня и мыслящего о том, чтобы поделиться со мной честно заработанными им деньгами. Было ли в этом нечто корыстное или все, в чем я сомневался, было таким же правильным решением, как и заниматься тем, что ты любишь? И было ли решение заниматься тем, к чему лежит моя истерзанная душа, правильным по отношению к самому себе? Порой во мне бурлили эмоции, которые невозможно было остановить, но я не мог что-либо с этим поделать, потому что чаще всего отсутствие предрасположенности к людям распространялось и на меня самого. Пожалуй, самой трудной задачей в моей жизни оставалось – понять себя.
Она лежала на том же месте и ее присутствие давало мне надежду на то, что я, спустя долгие и мучительные годы одиночества, пойму себя и тем самым добьюсь всего, чего хотел бы добиться. Я не сомневался, что вчера, бросившись за ней в море, я поступил правильно, следуя желанию своего сердца. Возможно, я был по-детски наивен, приписывая свои чувства главному органу в моем теле, обеспечивающему ток крови по кровеносным сосудам. И потому, задумавшись над этим всерьез, я открыл свой шкаф в поисках старого учебника по биологии. Перекладывая книги с места на место, я пытался вспомнить, как выглядит та рукопись, которой я посвятил ни один год своей жизни. И несмотря на то, что эта книга не представляла для меня той ценности, сравнимой со старческим изданием «Одиссеи», я дорожил ею, как собственной жизнью. Относившись к книгам, как к близким людям, я не мог швырнуть книгу на пол или позволить ей пролить на себя кофе, не задумываясь о последствиях. Библиотека, которая хранилась в моем шкафу для одежды, значила для меня намного больше, чем жилье, за которое мне приходилось платить, жертвуя продажей музыкального инструмента, некогда принадлежавшего моему отцу. Распознав обложку темно-зеленого цвета я открыл учебник по биологии в поисках термина под названием «сердце». Мною, как и многими другими скитальцами на этой земле, двигал интерес, ради которого я часто был готов на большие жертвы. В этот раз мне не пришлось от чего-то отказываться и, наверное, единственное, что можно было приписать к этому действу, это потеря времени, которое я и без того не умел ценить должным образом. Открыв книгу на правильной странице я вчитывался в каждое слово, впечатанное в пожелтевшую от старости бумагу и дочитав до самого конца, я убедился в том, что в этой статье, посвященной главному органу человеческого тела, ни разу не было упомянуто слово «любовь». Это стало для меня столь печальным открытием, что я потерял дар речи, восприняв себя самым первым приматом на этой планете. Как же быть со всем тем неимоверным литературным богатством, которое то и дело твердит о том, что любовь живёт в нашем сердце? Прочитав эту статью, можно было перестать восхищаться неземной поэзией Гёте, и прекратить почитание наследия, доставшееся нам от Уильяма Шекспира.
Весь мир – это нечто, что никогда не будет упорядочено, это место, где всегда будет царить хаос. А сами понятия «добра» и «зла» были осквернены и забыты. Всему виной людская натура, не имеющая каких-либо предпосылок к организованности и постоянству.
Я прекрасно понимал, что мне нужно было в тот момент, а именно лечь рядом с ней, и увидеть новый сон, который повлияет на меня больше, чем все то, с чем я имею дело в реальной жизни. Завтрашний день, который я собирался провести рядом с этой девушкой, будет новым открытием, о котором я всегда знал, но боялся себе в этом признаться. Я смотрел на нее глазами музыканта, пытаясь найти в ней ту самую мелочь, благодаря которой я смог бы озвучить ее красоту, однако, это было невозможно. Будь я поэтом или художником, моя задача была бы куда проще, но я не мог и не желал быть другим и ясно осознавая это, я понимал, что моя страсть бесконечна.
Из-за частых криков за стеной мой сон мог прерваться на самом интересном месте, но сегодня, не услышав ни единого звука, я проспал в своей мятой постели до самого полудня – настолько приятно было просыпаться по утрам, чувствуя то неземное тепло и осознавая, что твоя левая рука находится на ее мягкой груди. Когда я прикасался к ее телу, я забывал обо всем и вся, и, как никогда раньше, жил настоящим. До того момента, как она ворвалась в мою жизнь мне было так сложно сконцентрироваться на происходящем вокруг меня, на людях, пытающихся донести до меня очередную правду бытия, что порой мне казалось, что я никогда не постигну всех тех радостей, ожидающих меня в недалеком будущем. Как странно было осознавать, что птица, за которой ты так долго гнался, всю жизнь была в твоих руках, ожидая того, чтобы твои сплетенные пальцы наконец-то разжались. Я готов был поклясться, что в этой комнате, где окна и двери всегда были намертво заперты, я ощутил глоток свежего воздуха, странствующего где-то на вершине безымянной горы, и глубоко вдохнув, мне хотелось умереть от того, что впервые за всю свою жизнь я почувствовал себя счастливым. Притрагиваясь к ее нагому телу и следуя взглядом за своей же рукой, я не думал о взаимности чувств, которые по одной простой причине не могли быть взаимными. Мне не доводилось думать о том, что ее душа находится где-то в этой комнате и не может смотреть на то, что происходит с ее телом. Единственное, чего я по-настоящему боялся – это того момента, когда мне придётся расстаться с ней, и, как бы мне ни хотелось это признавать, я знал, что этот день скоро наступит.
В моей берлоге не было ничего, чем можно было бы разбавить это утро, и, если хорошо присмотреться, то единственной вещью, которая могла заставить тебя остаться здесь на целый день – это книга. Не могу не заметить, что порой то пространство, где мне приходилось быть большую часть своего времени, отдавало неким уютом, который не давал тебе думать об иных вариантах. Однако, время от времени я замечал, что несколько квадратных метров жилой площади заполненны мебелью, за которую приходилось платить, так как они являлись частью договора. Из-за столь ущербного положения вещей, у жильцов, которые были вынуждены здесь обитать, психика очень быстро сводилась на «нет». Я никогда не понимал, к чему здесь столько бесполезной мебели, которой, я уверен, не пользовались жильцы этого блока. И в то же время, освободи мне то место, которое сейчас занимает это старое кресло, я не стану счастливее и не использую его в качестве площади для занятия йогой. Умывая лицо, я смотрел на своё отражение и видел, как прозрачные капли воды сползали вниз по моей физиономии. Некоторые из них оставались на моей коже, делая ее более влажной, однако, как бы я ни старался, вода никогда не могла стать частью меня, не смотря на то, что я мог почувствовать обратное. Освоившись в углу у входной двери, я взял в руки «Мистерии», некогда написанные одним прекрасным норвежским писателем по имени Гамсун Кнут и принялся за чтение книги, о которой так много рассказывал мне мой отец. Когда в моих руках оказывалась очередная рукопись, мне приходилось сидеть на одном месте целыми днями, чтобы не упустить ни единой мелочи, ради которой автор перечеркнул целые горы рабочего материала. Каждое предложение, свитое в нескончаемые потоки мыслей и рассуждений, давало мне уникальную возможность впервые приобщиться к скандинавской культуре, о которой я ничего не знал. Изредка поглядывая на тело, будоражащее внутри меня целую гамму эмоций, я все чаще отвлекался от книги, напоминавшей мне первый из недописанных романов Франца Кафки. Настроение было противоречивым, и, становясь частью истории, я воспринимал атмосферу книги как очередной способ понять себя. В такие моменты, сохраняя безмолвие собственного тела, мне приходилось кидаться из стороны в сторону, чтобы вновь ощутить свою беспомощность.
Я смотрел на ее лицо, которое говорило больше, чем все рукописи, подарившие мне бесценные воспоминания. И вдруг что-то изменилось. Это было трудно описать словами и я должен был избавиться от сомнений, которые так быстро проникли в мое сознание. Положив книгу на пол, мне захотелось приблизиться к ней, чтобы вновь прикоснуться к ее коже и почувствовать тепло, в котором я так нуждался все эти годы. Дотронувшись до шеи, словно до полотна, на котором еще не успела высохнуть краска, я не мог поверить в то, что ощутил. Ее прекрасное тело начало излучать невообразимый холод, и, к сожалению, я знал, что за холодом последуют более веские причины избавиться от трупа в комнате, которая была для меня единственным безопасным местом на планете. В тот момент, сгибая ноги лишь наполовину, мне хотелось рухнуть на пол, как одно из тех срубленных вековых деревьев, поддавшихся неизменной человеческой натуре. Из-за того, что мне показалось, будто меня тотчас же стошнит, я побежал к раковине, и, упираясь в нее руками, выдавливал из себя прозрачную желчь. Я чувствовал свои ребра, которые в скором времени должны были разрезать мою кожу из-за невыносимой худобы, а рвотные рефлексы лишь усугубляли мою ситуацию. Мне нужно было взять себя в руки и решить, что делать дальше, потому что единственное, чего я не хотел – это видеть, как красота, подвластная лишь мне, начнет саморазрушаться. В голову приходили разные мысли, но я остановился на том, чтобы вновь взять в руки книгу с темно-зеленой обложкой, и найти статью о трупных явлениях. Несмотря на то, что на черно-белых страницах не было ни единой фотографии, которая показывала бы разложение трупа воочию, я словно видел те ужасы, о которых мне приходилось читать. Чем больше страниц я прочел, тем меньше мне хотелось сидеть на месте в ожидании того, что ситуация, в которой я оказался, разрешиться сама по себе.
«При положительной температуре внешней среды трупы разлагаются очень быстро. Чтобы замедлить процесс разложения, труп необходимо поместить в воду. В земле этот процесс происходит медленнее всего».
Я уяснил для себя, что единственное, к чему я мог прибегнуть, так это поместить ее в воду. Я взял девушку на руки и перетащил ее тело в ванну. Когда она была так близко, у меня возникало некое чувство, будто она крепко спит и я несу ее в то место, где она увидит свой очередной сон. Как жаль, что все, чего мне так хотелось от жизни, было недоступно. Аккуратно положив ее голову на обрамление ванны, я включил трубопроводный кран и смотрел, как она стремительно утопала в поглощающей ее воде. Дождавшись того, чтобы емкость была полностью заполнена, я разделся догола, и лёг с другой стороны, сплетая свои ноги с ее телом. Кажется, мне все-таки удалось успокоиться, однако, я сильно сомневался в том, что «сегодня» будет последним днем моих беспокойств. Я никогда не был человеком, который ждет от жизни лишь то, что он надеялся от нее увидеть, и все же нельзя было отрицать тот факт, что мне приходится думать об этом каждые пятнадцать минут моего гиблого существования. За окном, открывающим для меня все больше замкнутого пространства, шел дождь и мне казалось, что, несмотря на крышу над головой, он проникал в мою берлогу, в которой и без того было холодно. Я опустился чуть пониже, чтобы тело полностью погрузилось в воду, и закрыл глаза, чтобы не занимать себя пустыми надеждами.
Я почувствовал страх на ощупь, прикасаясь к нему, словно к чему-то живому. Вытягивая руки вперед, мне лишь хотелось понять его, увидеть, в каком обличии оно явится ко мне на этот раз. Мои глаза были закрыты, но я узрел ту картину, которую должен был увидеть. Это место было для меня столь знакомым, что оглядываясь по сторонам, я мог предвидеть каждую мелочь, встречающуюся на моем пути. Здесь всегда было так тихо, что каждое мое движение могло вызвать волновой эффект, и вся та гармония, которая царила здесь ни одно десятилетие, превратилась бы в очередной неправдоподобный миф. В этом темном и глубоком лесу, где солнечный свет пробивается сквозь деревья, освещая дорогу из мха и насекомых, стояла старая лошадь. Она была такая высокая, что ни один человек не осмелился бы забраться на нее. В ее больших глазах, в которых свет отражался лишь тогда, когда она поворачивалась к нему лицом, я чувствовал тревогу, которая трепетала в ее огромном сердце. Я слышал, как быстро оно стучало, словно через несколько секунд, разорвав лошадь на части, оно должно было вырваться из ее тела, убив животное так же быстро, как и вознаградив ее жизнью. Она стояла на месте, поднимая свою голову вверх, как будто что-то мешало ей сделать заветный шаг вперед. Посмотрев на ее ноги, я увидел, что лошадь утопала в грязи. Тело, которое сливалось воедино с поглощающей ее землей, погружалось все ниже и ниже и было такое чувство, что даже тьма, не покидавшая эти места на протяжении многих поколений, пыталась забрать животное с собой. Всматриваясь в глаза размером с неспелое яблоко, я чувствовал боль, разрушающую это существо изнутри. Всё, на что я был способен, это смотреть, как она медленно уходит под землю, словно в ней находилось то, что так давно хотело овладеть несчастной лошадью.
Я очнулся лишь тогда, когда понял, что полностью ушел под воду, и, вынырнув из нее, начал жадно глотать воздух, крепко держась за края ванной. Видение было столь устрашающим, что мое сердце до сих пор колотилось от страха, хотя, возможно, всему виной была моя незапланированная попытка суицида. Здраво взглянув на ситуацию, сложившуюся со мной, было странно осознавать, что я боялся потерять человека, который уже умер. Ее присутствие в моей жизни являлось главной причиной моих беспокойств, и, более того, лишившись той красоты, которой она была наделена, я вновь буду плыть по течению, несущему меня в пропасть. Я не мог допустить того, чтобы она начала разрушаться на моих глазах, словно предмет искусства, подвергшийся влиянию времени. Мне никогда не услышать ее голос, который мог бы озвучивать лучшие композиции, написанные задолго до ее появления и мне никогда не узнать ее характер, с которым мне, возможно, было бы трудно смириться. Всё это было для меня недоступным, но, несмотря на это, я почувствовал что-то внутри себя, что-то, что люди привыкли называть «любовью». Мне не нужно было большего – я просто хотел сохранить то, что у меня есть и то, благодаря чему мне посчастливилось сдвинуться с того места, на котором я так долго находился. Однако, чем больше мыслей приходило в мою голову, тем запутаннее становились мои неразрешимые проблемы. Через несколько минут я выбрался из ванной и укутался в полотенце. Делая очередной шаг вперёд по кривому полу своей комнаты, я повторял слово, из-за которого люди отдавали собственные жизни. Если все, что кроется за ним, окажется лишь иллюзорной реальностью, мне пора приставить дуло пистолета к виску. С другой стороны, если посмотреть на это под другим углом, кто определяет «правду» как нечто истинное, а «ложь», как в корне неверное? Повторяя беспощадное слово «любовь», я переставал видеть в нем какой-либо смысл и лишь спустя мгновение, взяв в руки тот самый лист бумаги, я вспомнил, какими словами заканчивалось то злополучное стихотворение. Голос старика, взошедшего на сцену амфитеатра в тот вечер, звучал из моих уст:
«С презрением дни те вспоминаю,
С любовью в сердце берегу,
Того, кого не понимаю,
И ту, чей труп я стерегу».
Я смотрел по сторонам, обращая внимание на разные мелочи, которые помогали моей берлоги обрести целостность, и, впервые за долгое время проживания, мне не хотелось оставаться в этих четырех стенах. Что-то начинало отталкивать меня от жизни, о которой я так много знал. Словно сами стены надвигались на меня со всех сторон, и единственное, что было в моих силах – это сбежать отсюда как можно скорее. На часах было без двадцати двенадцать, но даже время, которое шло на удивление быстро, не могло мне помешать. Я стремительно надел свой костюм, и, вспомнив, что теперь она лежит в заполненной ванной одна, опустил ее голову на дно. Накинув на свои плечи черное пальто, я выключил свет и покинул свою комнату, встретив новый день под лунным светом.
Pulsuz fraqment bitdi.