Еврей готов забыть, что он еврей,
Но это помнят все вокруг.
Игорь Губерман
Прошло пару месяцев в ящике, и я попал в ситуацию эпиграфа. Произошло это в большой комнате лаборатории 32 с «фреской» Леонардо да Винчи, нарисованной Лёпой Половинкой на торцевой стене. От двери до окна перед столами было свободное пространство, на котором иногда спонтанно зацеплялись несколько человек для трепа. Я сидел в третьем ряду столов, стоящих, насколько помнится, в два-три ряда и грыз гранит науки, переплетенный в отчеты с грифом «секретно». Треп слышал как фон, его не фиксируя, но, видимо, отсекая фильтром с задержкой. Разговор вел Валентин Твердохлеб,32 чем-то манерой поведения напоминавший Тарапуньку. Он был несколько странным малым, скорее раздолбаем, нередко попадавшим в какие-то переплеты, иногда двусмысленные, но не терявшим при этом уверенности в себе и своих возможностях. Вдруг наступила тишина. И у меня медленно проявился конец фразы: …если бы они решили задачу уничтожения до конца, не пришлось бы сейчас возиться с евреями. Выплыло и начало фразы: да, не всегда немцы работают хорошо: вот если бы они…
Если бы я стоял близко, то одним мордобоем дело бы не ограничилось – покалечил бы. А так я даже не успел вскочить с места – Твердохлеба вывели в коридор и он на пару дней исчез. Оставшиеся двое ребят заговорили о каких-то срочных делах, и ушли тоже. Я сидел, тупо глядя в отчет, и не знал, что делать. Все сделали вид, что ничего не случилось и неизвестно, что они скажут, если я подниму шум.
Против меня лично Валентин вроде бы ничего не имел, даже не знаю, знал ли он, что я «причастен». Может быть, мне действительно послышалось?
Посоветоваться было не с кем. В. Л. Кошембар отсутствовал. И я сдался – тоже сделал вид, что ничего не было. Дело еще в том, что евреев, известных мне, ни в отделе, ни в институте тогда не было. Чистоту рядов блюли. И по анкетам все было в порядке – институт оставался юденфрай. Да, имелись некоторые с подозрительными фамилиями и отчествами, но самый известный пример – конструктор Садовый Иван Абрамович являлся чистокровным украинцем. Не вылезал в ту пору из командировок Вадим Юхновский из лаборатории 33, тоже Абрамович, но судя по дальнейшему карьерному взлету с документами у него все было в порядке. Хотя такие, как я, являлись нежелательным элементом, но в статистику, по-видимому, не входили, хотя отделы кадров и руководство за это все-таки как-то отвечали. (Известен донос на И. В. Кудрявцева, директора НИИ «Квант», «окружившего себя евреями», имевший последствия для работников «Кванта» – в начальниках отделов евреев не осталось ни одного).
«Инвалиды пятой группы», лучше сказать «пятой графы» делились на ступени, соответствующие принятым в СССР группам инвалидности. Первая ступень (евреи по отцу и матери, достаточно было и по паспорту33) соответствовала первой группе настоящей инвалидности. Инвалидам первой группы в СССР работать не разрешалось, и они получали довольно приличную пенсию (1100 дореформенных рублей в 1952 году). Соответствующей первой ступени пятой графы в ящиках работать не разрешалось, они должны были подолгу искать работу в других, не престижных отраслях народного хозяйства, и никакая зарплата им не гарантировалась.
Вторая группа инвалидности по здоровью имела ограничения по работе (если не работали, то пенсия составляла 900 рублей). Она соотносилась со второй ступенью инвалидов пятой графы – евреями по отцу, русскими или украинцами по паспорту, но с выраженными фамилиями или отчествами (ограниченная возможность работы в ящиках). Эта возможность зависела от позиции директора и его отношений с «режимом», блюдущим державные интересы, как он их понимал. Третьей группе инвалидности соответствовала третья ступень – евреи по матери, особенно без выраженных внешних признаков – у них ограничений было меньше. Была еще и четвертая ступень, не имеющая соответствия с несуществующей четвертой группой инвалидности – «евреи по жене».34 У них ограничения сказывались при назначении на высокие должности или награждении высокими орденами и званиями.
Совсем уж экзотической была пятая ступень – когда один из родителей жены или мужа претендента на работу был евреем, хотя в ее (его) паспорте следов этого не было. Недаром в киевском «Арсенале» с меня потребовали предъявить шесть паспортов.
Состояние юденфрай в нашем ящике объяснялось тем, что он был создан недавно и на него ограничения на инвалидов пятой графы действовали в полной мере. В более старых организациях, таких, как ленинградский «Морфизприбор» и киевский «Квант», их присутствие было заметно. Объяснялось это тем, что те, кто уже работал, согласно тому же решению Политбюро, по которому инвалиды пятой графы («лица, национальность которых совпадала с основной национальностью буржуазных государств»35) на работу не принимались, но увольнению они также не подлежали. Их рекомендовалось убирать с руководящих постов. Сначала это касалось заместителей министров, потом директоров и главных инженеров, затем, с каждой новой волной государственного антисемитизма, вызванной победами Израиля в арабо-израильских войнах, дошло до главных конструкторов и начальников отделов, а кое-где (например, Киевский радиозавод) и до начальников секторов (лабораторий).
Через пару лет после снятия Хрущева (не знаю, вследствие ли этого) положение в нашей фирме начало меняться. Не знаю, связано ли это было с острой потребностью в кадрах в связи с новыми ОКР, принятыми по Постановлениям ЦК КПСС и Совмина. В их обеспечение, как говорили, неявно разрешалось принимать определенное число евреев. С началом «Роси» в 13-м отделе появился Миша Барах, потом – Володя Прицкер и Илья Перельман,36 не говоря уже о «Бронзе» и не числящимися евреями Саше Бундалевским (вторая ступень) и Саше Суворове (третья).
О том, что Виталий Иванович Тертышный тоже причастен, я тогда и не догадывался (как и он до сих пор про Эдика Филиппова). Да если бы «инвалиды» и были, то говорить об «этом» среди них было как-то не принято. Да и повода не было. До следующего раза. Зато непричастные этим вопросом интересовались. Однажды, когда старшего военпреда ВВС Шепелева не оказалось на месте, я остался в коридоре, отойдя от двери его кабинета, чтобы не торчать под ней. Из-за соседней с его кабинетом полуоткрытой двери, услышал заинтересованное чтение сотрудниками Шепелева37 нашей ящиковой телефонной книжки: «так, кроме Бараха вот еще Перельман, Бундалевскийч, Рогозовский, да и Тертышный, хотя и Виталийч Иванович, но тоже аид. Так, в 12 отделе меньше – Майхровский, наверное, Цеккерт, там еще есть Пинсон, но в книжке его нет».
Через пятьдесят лет я посетил «родные пенаты», сидел в садике перед «ящиком» с бывшими коллегами. Встречался и с «неящиковыми» приятелями. Удивило меня то, что даже «чистые», (неящиковые) евреи настоящими евреями себя не считали. «Ну, какие мы евреи – идиша, не говоря уже об иврите, не знали, воспитаны в русской культуре, живем на Украине». Некоторые «ящиковые» просили не упоминать об их еврействе третьей степени, хотя они уже давно на пенсии. Может быть, что-то в анкетах писали не так, и до сих пор боятся?
Про мои проблемы самоидентификации я писал в книге первой и понял еще в школе, что от русско-еврейской дуальности мне никуда не деться. Однако ограничения на мою жизнь в Союзе устанавливались наследниками Сталина и многими из окружающих в соответствии с эпиграфом к этой главе.
В 1932 году ввели паспорта с той самой графой – тогда она была третьей, но известность она получила как пятая. Замечу, что фотография тогда еще была в паспорте необязательна, не было и графы для личных примет.
Паспорта вводились для прикрепления рабочих и служащих к местам жительства и работы (прописка обязательна, с тех пор и стало актуальным «где родился, там и пригодился»). Крестьянам паспорта не выдавались вообще, и они оставались «беспасспорточными», т. е. бесправными до 1974 года.
На «простых» евреях это тогда не сказалось. Многих из них больше беспокоила графа четвертая – «социальное положение», до этого в анкетах и удостоверениях личности – «социальное происхождение». Таких евреев при НЭПе было не меньше 30 %, а в некоторых местностях 60–70 %. После НЭПа торговцы оказались «людьми без определенных занятий», а ремесленники – «кустарями» (иногда добавлялось – одиночками).
В удостоверениях личности (до паспортов) писали: частник. Герой автобиографической книги Израиля Меттера [Мет] четыре года поступал в ВУЗы, но его не принимали из-за происхождения – он был сыном кустаря, кормившего многочисленную семью, жившую крайне бедно. В этой книге описано отношение к дореволюционной ассимиляции нищего еврейского двора на Рыбной улице в Харькове. Речь шла об отце приятеля Саши, крещеного еврея, ставшего видным адвокатом. «К таким людям в моем дворе на Рыбной относились путано: их уважали, но с оттенком презрения. Осуществленная мечта дореволюционного еврея – высшее образование, купленное ценой измены, это и порождало двойственное отношение к Сашиному отцу. В те далекие времена предательству еще умели удивляться, да и платили за него дороже, чем нынче».
После февральской революции креститься было не нужно. После октябрьской евреи ухитрялись обходить или менять графу четыре (она, как и пятая, меняла свою нумерацию). Например, приобре-тением трудового стажа рабочего и последующим рабфаком (так поступила сестра отца Боня, см. книгу первую, стр. 61).
Ассимиляция евреев в советскую жизнь шла полным ходом. Советская социалистическая пропаганда добилась того, что молодежь («великое поколение» – 1901–1925 годов рождения) приняло идеи интернационализма всерьез.38
Папа в 1932 году поступил в Ленинградский автодорожный институт, был комсомольцем и общественным активистом.
Несмотря на то, что папа еще успел поучиться в хедере, никаких заповедей из Закона Моисеева (по крайней мере, со ссылкой на источник) он не артикулировал. Папа был укоренен в русскую культуру. Главным поэтом в семье был Пушкин. Дочери были названы Татьяной и Ольгой. Он знал много стихов и поэм наизусть, один из любимых поэтов был Есенин, дома он читал его стихи, которых прочесть тогда школьнику было негде.
При этом он не забывал и про еврейские корни. Правда, еврейская тема появлялась в революционной интерпретации Уткина, чью «Поэму о рыжем Мотеле» в исполнении папы помню не только я, но мои друзья детства. Вспоминал папа и стихи Саши Черного.
Введенная паспортная система изменила многие еврейские имена. Мой дед Хайм Ноевич стал Ефимом Наумовичем. В свидетельстве о моем рождении мой отец – Абрам Хаймович. Свидетельств о перемене имен тогда никто не давал, так что я, сын Рогозовского Абрама Хаймовича, отношения к Рогозовскому Абраму Ефимовичу, по мнению теперешних киевских властей, не имею.
Папа не менял своего имени, так как, во-первых, он был назван в честь рано умершего деда по матери. Во-вторых, антисемитизм в советском обществе и государстве, в отличие от партийной верхушки, явно еще не проявлялся, а имя Абрам (в отличие от имени Хайм из анекдотов) было привычно русскому уху, имелось в святках, встречалось у православных.
В 1930-х положение евреев начало изменяться. Двоемыслие, насаждавшееся Сталиным, позволяло ему инструктировать партийную верхушку в избавлении от евреев в высших и средних эшелонах власти и одновременно проповедовать идеи интернационализма.39
В 1934 году вместо развития еврейских поселений в Крыму, финансируемых Джойнтом (их там было в три раза больше, чем украинских), он создал в малярийном округе Дальнего Востока Еврейскую Автономную Область, чтобы евреи, по его определению (единство языка, территории, экономики) могли бы считаться народом.
В 1937-38 годах евреи из НКВД, особенно из руководства, были вычищены – ими заполнили рвы на даче Ягоды в Коммунарке (книга 2, приложение Г: НКВД и физика).
В 1939 году настала очередь НКИДа (МИДа). Сталин назначил туда вместо еврея Литвинова Молотова. В известной книге-интервью с Молотовым Чуев приводит слова Сталина, сказанные Молотову при назначении: «Убери из наркомата евреев». Молотов продолжал: «Слава богу, что сказал. Дело в том, что евреи составляли там абсолютное большинство в руководстве и среди послов. Это, конечно, неправильно. Латыши и евреи…».
Изгнание евреев из НКИДа послужило сигналом для нацистской Германии. Она предложила СССР дружить против Англии и Франции. Риббентроп уверял Гитлера, что Сталинч готов ввести Нюрнбергские законы и вводит их уже де-факто.
Сталин восхищался внутренней (расправа со штурмовиками и тогда еще жесткие ограничения, а не уничтожение евреев) и внешней политикой Гитлера. Но думал, что он хитрее и переиграет его. На заседании Политюро ЦК 19 августа 1939 г. Сталин произнес речь, в которой настаивал на заключении мира с Германией и поддержке ее в будущей войне против Франции и Англии40 до истощения противников к пользе СССР [Ст. 39].
В 1940 году Берлинское и Венское бюро по переселению евреев обратилось к Председателю советского комитета по переселению с предложением забрать (без выкупа) немецких и австрийских евреев в Западную Украину, Белоруссию и Биробиджан.
Советский Союз (Сталин) отказался. Евреев не хотели брать ни Англия, ни Скандинавские страны, ни Швейцария, ни Северная Америка.
Сталин заставил евреев вспомнить, что они не такие, как все, и должны за это отвечать. Но открыто это проявилось и стало государственной политикой только в 1949 году. Во время войны евреи стали опять нужны. Но уже с осени 1942 года ЦК партии (Щербаков, Александров) выпускали одну за другой секретные инструкции по ограничению евреев (награждение за подвиги на войне, занятие руководящих постов в искусстве и даже в оборонной промышленности, где директора-евреи были организаторами массового производства самолетов, танков, артиллерии и успели стать генералами и гертрудами).
Настоящее подавление евреев началось после войны. Поводом для открыто антисемитской политики партии, с удовлетворением встреченной «народом», стал провал надежды сделать Израиль не просто социалистическим государством, а сателлитом Советского Союза, по примеру стран Восточной Европы. Государственный антисемитизм с разной степени интенсивностью просуществовал до развала Советского Союза.
Глазьев одобрил мое погружение в теорию обнаружения, но просил не забывать о связи ее с точностью определения обнаруживаемого объекта.
Тогда доступны были три книжки, написанные по следу американских исследований и устоявшихся курсов: Вайнштейна и Зубакова, Фальковича и Гуткина. Мне понравился Гуткин – у него стиль приближался к американскому. В отличие от немецких и старавшихся им подражать русских авторов, американский стиль преследует главную цель – понятность, для этого автор все время старается убедить читателя, что все просто, и он в состоянии все это постичь. В немецком и перенятом у немцев русском и советском стиле авторы стараются показать читателю, насколько трудна и сложна наука и как умен автор, а читатель, если и сподобится понять написанное, то с большим трудом и не все. Слава богу, были важные исключения.
Преподавал Гуткин в артиллерийской Академии в Харькове. Известно, что для военных все нужно излагать четко и понятно, иначе они строем ходить не будут. Думаю, что позже, когда я уже и сам что-то делал самостоятельно, я ничего не потерял, не встретившись с ним лично. Говорили, у него был непростой характер, и с ним бывало сложно в общении. А вот Фалькович оказался приятным и контактным человеком, жаль, что я его узнал поздно, когда он уже был на «гражданке», профессором Харьковского института радиоэлектроники. Мы собирались делать совместную работу, но не получилось.
Открытия я делал в теории обнаружения только для себя, мои старшие товарищи помочь мне не могли, и Глазьев послал меня к киевскому гуру и учителю большинства наших сотрудников, профессору Карновскому. Марк Ильич (М. И.) во время войны в тридцать с небольшим лет защитил докторскую диссертацию по звуковым сиренам. Он заведовал кафедрой электроакустики КПИ (а до этого Института киноиженеров – КИК). М. И. проявил ко мне интерес, он, один из немногих в Киеве, знал и ценил Лурье. После встречи с Марком Ильичем у меня осталось чувство некоей неудовлетворенности – и своими знаниями и тем, что быстро помочь мне нельзя. Карновский напутствовал меня хорошими и ободряющими словами. Он понимал, что нам всем (и его кафедре тоже) нужно будет еще многому учиться в области обработки гидроакустических сигналов.
Через пару месяцев я, весь в машинном масле, прервал, извинившись, его беседу с Глазьевым, чтобы спросить у последнего точный адрес станции назначения для груза в Сухуми (Кодори) и получить другие ц.у. (ценные указания). М. И удивился. «Я думал, он у вас оптимальным обнаружением занимается». «Он у нас всем занимается – самодовольно ответил Глазьев, – мы, комплексники, все такие».
Ударной силой в группе был Виктор Лазебный, переведшийся из киевского института Инженеров гражданского воздушного флота. Там он был старшим преподавателем (чин капитана-майора по шевронам), а к нам пришел старшим инженером. Он был креативным человеком; считал, что вся теория (и по пеленгованию в том числе) давно известна и изложена в учебниках по радиолокации. Вопрос только в том, как воплотить то, что известно, в металл для гидроакустических применений. Этого умения окружающим не хватало. Но акустики не знали радиолокации, а ему ее теоретические основы в Институте инженеров гражданской авиации уже надоели и он стал рисовать схемы и паять. Так как Глазьеву требовалась и «наука», некоторое время мне позволили еще ею заниматься, а потом я погрузился в организацию экспедиции для проверки принципов пеленгования в морских условиях.
Экспедицию проводили в Сухуми. Я занимался ее подготовкой, начиная от сбора всего необходимого, упаковки, транспортировки и т. д..41 При этом пришлось повесить на себя материальную ответственность почти за все, включая 1000 метров стального троса на катушке и ручную лебедку на две тонны. Некоторые приборы отправлять поездом было нельзя (или были не готовы, или секретны). Тут же мне оформили разрешение на оружие (пистолет ТТ) и в феврале 1965 я отправился в Сухуми на грузовой машине сопровождающим секретного груза. Опытный водила сказал мне, что моя главная задача – охранять пистолет, так как этот груз никому и на хрен не нужен. Все было под брезентом и под пломбами и милиции досматривать груз не разрешалось. Каково же было удивление водилы, когда на затяжном подъеме уже в Абхазии, когда наша тяжелогруженая машина еле тянула, встречный водитель знаками дал понять нашему водиле, что в кузов кто-то проник. Я дал приказ остановиться, выскочил из машины, на ходу вытаскивая пистолет и снимая предохранитель, увидел, как какая-то согбенная фигура в несколько прыжков добралась до придорожного леска и пропала в густой поросли. Я-то бежал за ней, лихорадочно думая, стрелять сначала в воздух, а потом? Но мой запоздалый крик: "Стой, стрелять буду!" отдался только эхом. Осмотрев машину и убедившись, что пломбы на ящиках целы, мы отправились дальше. Оказалось, что здесь было известное и очень удобное место, чтобы «чистить» машины. А караваны грабили здесь веками, стоит только заглянуть в абхазские героические сказки.
С прибытием на Сухумскую станцию42 приключения не кончились.
Очередное совещание на Сухумской станции (руководство и наша группа) было прервано начальником охраны с вопросом:
– Товарищ начальник, разрешите обратиться к т. Рогозовскому.
– Обращайтесь.
– Товарищ Рогозовский, разрешите воспользоваться вашим пистолетом для проведения учебных стрельб силами личного состава, так как у нас нет современного оружия – только винтовки Мосина (1896/1938 гг.) и револьверы системы Наган. Все будет зарегистрировано и оружие после стрельб будет приведено в первобытное состояние.
Рогозовский, Коломиец, Глазьев
Сейчас (да уже сразу после экспедиции) я этого ни за что не разрешил бы. Что могло быть повешено на этот пистолет, я не знаю. На нем были мои отпечатки и отпечатки Димы – моего годовалого сына. Но тогда я об этом не думал и даже был польщен своей «значительностью».
Сухумская станция жила своей жизнью, у нее были свои планы и мы, как гости, должны были подстраиваться под ее график. Построенный в конце эстакады павильон был часто занят, и мы получали время для работы в нем по остаточному принципу. Основными приборами были тракты гидроакустической станции «Ока», основные испытания которой закончились в прошлом году и блок «точного пеленгования», который спаяли «на коленках» по схемам, нарисованным Витей Лазебным.
Витя считал, что проблемы пеленгования сигналов уже решены в радиолокации, и нужно только найденные там методы и технические решения перенести в гидроакустику. Поэтому он выбрал в качестве ос-новного самый точный метод радиолокационного пеленгования – фазовый.
Увы, море оказалось неподходящей средой для этого метода – фаза «не стояла», и получить положительные результаты не удавалось. Прежде чем перейти к другим методам, попытались выполнять измерения пеленга от объекта, расположенного дальше от берега, где влияние прибрежных волн и отражение от границ сильно влияло на изменчивость фазы,43 когда отрицательный результат сыграл положительную роль в проектировании следующего поколения опускаемых гидроакустических станций. Оно началось через год после получения результатов экспериментов.
Хотя мы максимально использовали отведенное нам для экспериментов время, но море и выделенное нам корабельное обеспечение (малое научно-исследовательское судно «Зея») ограничивали наш энтузиазм. Море волновалось, приходила и штормовая погода. «Зея» была занята под другие проекты, а иногда и выходила из строя. Майские праздники выключили нас на неделю.
Экспедицию возглавлял Глазьев, кроме него в группе состояли Виктор Лазебный, Эля Коломиец (Акопян), занимавшаяся гидрологическим обеспе-чением, Эдик Роговский (радиомонтажник) и я.
У Глазьева предрассудков не было. Он считал, что праздники нужно провести по-особенному. Окрестности Сухуми мы уже «освоили» и Глазьев решил, что мы можем погостить у родственников Эли в Ереване. Папа Эли – генерал-майор авиации Акопян – был начальником факультета Киевского Высшего Инженерного Авиационного Училища (КВИАВУ) и родственники в Ереване им очень гордились. Кроме того, они хотели увидеть Элю, пусть даже с нагрузкой в виде сотрудников. Эдик уехал в Киев (кажется, сдавать экзамены в техникуме) и поехали мы вчетвером. Так как все решалось в последний момент, билеты пришлось брать перед отходом проходящего поезда. Мне понадобился мой ленинградский опыт добывания «лишних» билетиков на концерты звезд, чтобы в толпе жаждущих «вырвать» билеты в плацкартный вагон до Тбилиси. Лазебный был недоволен – нужно было брать билет сразу до Еревана – это было бы дешевле. Глазьев его осадил: ты же сам видел – или такой билет, или никакого. В Ереван мы ехали уже в более комфортных условиях.
Тбилиси мне «глянулся» сразу. Кура, Метехи, Мтацминда, Старый город, серные бани, в которые мы только заглянули, армянский район Авлабар, проспект Руставели с сохранившимися еще духанами.
К Еревану нужно было привыкать. После Тбилиси показалось холодно и, в смысле архитектуры, сурово. Это с избытком компенсировалось теплым и даже душевным отношением к Эле и к нам, ее коллегам. Нам показывали Ереван и Эчмиадзин. Там, в резиденции армянского патриарха – Возгена II, прямо в соборе был устроен небольшой музей, где под стеклом хранились щепки от Ноева ковчега, найденные на горе Арарат, когда она уже была не на территории Армении. На наш вопрос, а каким образом это можно верифицировать, аспирант духовной Академии, ведший экскурсию на английском (сам он был французом, знал армянский, но русского еще не успел выучить) выдал, не задумываясь, следующее. «Радиоизотопный анализ показал, что щепе 5200 лет, а порода дерева – эндемик, растущий в междуречье Евфрата и Тигра, что подтверждено международным научным сообществом». Среагировать мы не успели, и аспирант через пару минут закончил свою блестящую экскурсию.
Побывали мы в доме-музее Сарьяна и, конечно, в Матенадаране. Уже тогда, а позже, при более длительной командировке в Ереван, еще больше, поразило знание армянами своей истории, истории семьи и страны.
Ленина ненавидели больше всего, но эта ненависть была табу. Сталина ненавидеть уже было можно, но не за то, что он лично отдал равнинный и горный Карабах азербайджанцам, которые до революции назывались тюрками (передачу Нахичевани Азербайджану еще ранее одобрило Политбюро).
Молотова же ненавидели открыто (за публичный отказ от требований вернуть Карс и другие районы из состава Турции в Армению). Правда, исторический анекдот, который я слышал, может быть и в Армении, несколько меняет это представление. Якобы на ноту Турции о недопустимости изображения горы Арарат в гербе Армении (Арарат, хорошо видный из Еревана, до 1920 года находился на территории Армении) Молотов ответил, что еще более недопустимым является нахождение полумесяца на гербе Турции – луна-то уж никак Турции не принадлежит.
Вернулись мы в Сухуми, полные впечатлений. Готовы были на трудовые подвиги, но погода и выделяемое корабельное обеспечение нам не благоприятствовали.
По сравнению с Тбилиси и Ереваном Сухуми, особенно во внесезонное время, был провинцией. Его достопримечательности можно было обойти за день, а для более далеких экскурсий в горы и в пещеры (Афонские еще были не открыты) времени у нас не было. Жили мы в гостинице «Тбилиси», которая находилась между центром города и маяком, возле которого располагалась Сухумская морская станция.
В конце марта «пляжников» еще не было и туда, в отличие от помпезной «Абхазии», можно было еще поселиться. Обедали/ужинали мы в скромном ресторане своей гостиницы. Меню там было довольно однообразным, и однажды я попросил залить жареную картошку яйцом, как делала буба (бабушка по маме). Когда повар принес огромную сковороду картошки фри, залитую яйцом и украшенную зеленью, две компании грузин, сидевшие неподалеку от нас, возбудились и потребовали – и нам такое!
Завтракали, мы, как правило, почти на ходу, в какой-то забегаловке в центре: кефир или мацони, сметана, булочка. Витя Лазебный добавлял в кефир ложку сахара. Она стоила одну копейку. Толстый усатый повар, получив чек, выдавал оплаченное. Не в первый раз получив от Вити чек, он вдруг спросил: а что такое – один копейка? Ложка сахара – ответил Витя. Какой ложка – нужен сахар – бери сахар! И он вместо ложки зачерпнул из бака, стоявшего возле него, стакан сахара и подал Вите. Спектакль этот он сыграл для самого себя – зрителей в кафешке, кроме нас, не имелось.
Все-таки две вылазки в «злачные» места у нас случились. Глазьев из вызова на телефонные переговоры на главпочтамт узнал, что у меня 18 мая день рождения и решил, что это стоит отметить. Денег, чтобы повести всех в ресторан вечером, у меня не было, и Глазьев предложил сброситься.
Достойным признали ресторан на горе. Кухня там была обыкновенная южная, но зато играл оркестр румынских цыган, каким-то образом зацепившийся в Сухуми. Глазьев пытался расшевелить нас после напряженного трудового дня. Он предложил разыграть право на ухаживание за нашей единственной дамой Элей, и оно досталось мне. Ее посадили справа от меня, и я мог рассчитывать на ее эксклюзивное внимание. К Эле я относился хорошо, но мне как-то стало грустно – днем успел поговорить по телефону с Ниной и Вадиком, который сопровождал Нину на переговоры, и я после двухмесячного отсутствия остро почувствовал тоску по дому. Писал домой редко, письма шли долго. После моего отъезда и десятидневного отсутствия вестей мама даже позвонила на работу и спросила, все ли со мной в порядке, что в отделе долго помнили.
Итак, на своем 26-м дне рождения мне пришлось извиниться перед Элей и передать право ухаживания Вите Лазебному, который хотел этого больше остальных.
Вовремя, так как к паре Эли и Вити подплыл толстый и кудрявый скрипач и стал играть для нее соло. Я бы в этой ситуации не знал, что делать (казалось, нужно было одарить скрипача особыми чаевыми), но Витя просто шуганул его, и он отплыл к другой, более «перспективной» паре.
В Сухуми еще сохранялись старые обычаи. На станцию приехала на два дня подруга Эли из 11-го отдела, чтобы получить гидрологические разрезы прежних лет в районе станции. Единственный раз мы прошлись с ними днем по центральной улице. Они несколько отстали от нас, чтобы обсудить свои «женские секреты». Вдруг мы услышали какие-то возмущенные возгласы и басовые ноты кавказского говора. Обернувшись, мы увидели, что девушек растаскивают в разные стороны, а рядом припаркована «Волга» с открытыми дверями. Хорошо, что девушки отстали недалеко, и мы успели на помощь. Драки не было, грузины сказали, что женщины одни у них не ходят. (В фильме Антониони «Не промахнись Ассунта!» с Моникой Витти сцена сцепившихся по-трое женщин, выходящих из дому в соседнюю аптеку за аспирином, тоже соответствовала местному колориту).
В Сухуми еще оставались греки: часовщики и продавцы кофе, жарившие зерна и варившие чудесный кофе в джезвах, погружаемых в горячий песок.
Через некоторое время греки исчезли, и мне повезло, когда через много лет я нашел еще последнего греческого часовщика на набережной. Он посмотрел на мои электронные часы (одни из первых) и сказал, что во влажном климате они работать не будут. Когда я показал, что на циферблате написано о возможности погружения на глубину 30 м, он сказал, что я неправильно понял – на самом деле это значит не подходить к морю ближе 30-ти метров.
Вообще Абхазия представляла собой типичную кавказскую автономную республику. Практически на всех руководящих постах (включая директора «атомного» института в Агудзерах) находились грузины. Но на титульном посту первого секретаря обкома всегда находился абхаз. Многое об Абхазии можно узнать из чудесных рассказов и повестей Фазиля Искандера, но «Созвездие Козлотура» появилось позже.
Письменность на основе кириллицы появились в Абхазии в 1920-х годах. Многие названия начинались на букву а (ареспублика, авокзал, акафе и т. д.).
При объявленной Дружбе народов в Абхазии дружно (под присмотром партии и КГБ) жили представители разных национальностей (греков выселили). В армянской школе (семилетке) дети учили пять языков: армянский, абхазский, грузинский, русский, ну и какой-нибудь английский.
Pulsuz fraqment bitdi.