А он подчинялся. Слушал по ночам по телефону дурацкие песни, подыгрывал всячески Анне при случае. Почему7 Потому что красота – страшная сила. А Анна Зубова красивая. И привлекательная, и ухоженная, и фотогеничная, как теперь принято говорить – фотомодель. И внимание такой девушки стоит многого, и Морозову такое внимание очень даже льстило. В своё время он, не раздумывая, сделал бы Анне предложение руки и сердца (ведь подталкивали его именно к этому; не дурачок же он, всё прекрасно понимает), но теперь, когда ему исполнилось сорок четыре, он понимал ещё и то, что совсем скоро, буквально через шесть лет, ему будет уже пятьдесят, а девушке вот этой, которая игриво строит ему глазки, – тридцать, и он будет казаться ей глубоким стариком, и… Он не хотел больше думать о не очень приятном и прогнозировать свою и без того невесёлую жизнь, просто обернулся и сдержанно кивнул головой на приветствие молоденькой оперуполномоченной.
– Какие люди, одни и без охраны! – запела она и присела в реверансе.
Так не должны делать опера при исполнении и когда неподалёку лежит труп, но Анна Зубова делала и, похоже, будет делать, потому что вот этот матёрый мент с холодной фамилией будоражит её воображение уже второй год. И немолод, и не генерал, но есть что-то в нём такое непонятное и глубокое, которое хочется понять.
Анна Зубова давно была бы окольцована, если бы её не отправили на практику в данный «убойный» отдел и она не встретила Морозова, неулыбчивого, даже хмурого, при этом надёжного и на редкость ответственного человека. И этот «главный» стал главным человеком в её жизни!
Анну два раза настойчиво звали замуж, и она два раза, не колеблясь, отказывала, не заботясь о том, что Морозов не мычит и не телится и, вероятно, нормальную семью с таким не создашь. Но она очень хотела прийти на работу, привычно увидеть «главного» и со спокойной душой присесть перед ним в реверансе, твёрдо зная, что при таком раскладе она никого не обманывает и не предаёт.
– Надо собрать все данные об объекте. Кто, откуда, где живёт, чем занимается, – стараясь не сбиться с деловой тропы, затараторила Анна.
– Займитесь, – отчеканил Морозов и строевым шагом направился к судмедэксперту, оставив в недоумении и растерянности красотку Зубову.
Ему хотелось поговорить, даже что-то спросить. Но останавливал его не профессиональный долг, как ни пафосно это звучит, и сама возможность привязаться душой этой девчонке.
Вечером Морозов заседал в своём кабинете, а Мурзик лежал возле стола и грыз резиновую кость. На столе лежал подробный отчёт, в котором Морозов внимал каждому слову. Итак. «Воскобойникова Валерия Константиновна. Тысяча девятьсот девяносто шестого года рождения. Учащаяся техникума связи. Проживала в Пушкинском районе Московской области в посёлке Колюжный в однокомнатной квартире с тётей, скончавшейся полгода назад. Квартира, согласно завещанию, передаётся в собственность племяннику Воскобойникову Ивану Владимировичу».
Анна стояла рядом и комментировала.
– Квартирка в старом-престаром домике, двухэтажном таком, наполовину разбитом. Но, если под снос, то, значит, новую квартиру дадут. Но, похоже, жильё этой Валерии-Карелии даром не нужно. Безалаберная. Не умеет заботиться о завтрашнем дне. Мать её жила в Калужской области, после смерти оставила ей комнату. В коммуналке, разумеется. Валерия эту комнату продала за бесценок, а деньги промотала. Так ребята из техникума рассказывают. На юга и всякое-такое. Хотела богатого закадрить, но не вышло, по всей видимости.
– А племянник?
– А что племянник? Заколачивает бабки на Ямале. Связались уже, уточнили всё, что надо. Квартира ему, разумеется, нужна, о квартире он прекрасно осведомлён.
– А почему тётка завещала квартиру племяннику, а не племяннице? Убитая же ей приходится близкой роднёй? Могла бы и опротестовать, – заметил Морозов.
Анна улыбнулась и довольно потёрла руки.
– Я ждала этого вопроса, – не без иронии произнесла она.
– Да ну? – деланно удивился Морозов, оторвавшись от отчёта.
– Второй год рядом с вами работаю.
– Третий, – поправил Морозов. – Практика тоже в счёт.
– Второй, – упорствовала Анна. – На практике я была далеко от вас. Ваша экстравагантная манера загонять людей в угол своими вопросами была мне незнакома.
Морозов чуть улыбнулся, поняв, что его откровенно кадрят и не поддаться искушению весьма трудно.
– Можно на «ты», – сдался он. – Раз мои манеры уже знакомы, не стоит канителиться.
Анна с трудом сдержала свой восторг. «Пробила окно в Европу!»
– Вы! – и она выжидательно взглянула на Морозова. – Вы с Мурзиком что едите?
– Еду, – включился в игру Морозов.
Анна картинно наклонила голову, как бы удивляясь.
– Еду? – томно переспросила она.
«А может… была не была? – подумал Морозов и тут же осёкся. – Она потом с вещами переселится ко мне насовсем!»
И пока Морозов думал, как бы поэлегантнее отказать даме, в кабинет энергичным шагом вошёл судмедэксперт с поэтичной фамилией Ласточкин и с порога взял быка за рога.
– Олег, убита она ножом, а не скальпелем. Авторитетно заявляю, в заключении всё есть! Но упырь этот знаком с анатомией. И всё так аккуратно. Сдаётся мне, что специально органы не вынули, как у тех. Чтобы запутать. Похоже, имеем дело с одним и тем же субъектом.
Пёс радостно залаял.
– Правильно, Мурзик! – похвалил Ласточкин. – Правду говорю.
– Что творили с теми пятерыми, можно только предполагать, – откликнулся Морозов. – Тела посыпаны негашёной известью…
– А известь впитывает влагу! – поучительно закончил Ласточкин и даже поднял вверх указательный палец.
– Идёт процесс гашения.
– Верно. Чтобы избежать опасных серосодержащих газов при растворении в кислоте человеческих останков, тела следует обезвожить! – торжественно заключил судмедэксперт.
Мурзик опять залаял.
– Что это нам даёт? – отчеканил Морозов.
Судмедэксперт устало пожал плечами.
– А это уже по вашей части, не по моей! – отмахнулся он и тут же продолжил. – Но мотив лежит на поверхности: ему интересно!
– Поточнее, – нахмурился Морозов. – Интересно убивать, расчленять, нас за нос водить?
Ласточкин поджал губы и сморщил лоб.
– Да всё, наверное, интересно! – нашёлся он. – С нами поиграть ему тоже хочется. Но в основе – уверен – интерес анатомический. Что там внутри? Как детям любопытно выковыривать безделушки из шоколадного яйца, так и этому точно так же. Для него люди – киндер-сюрпризы.
– Или для неё, – вставил Морозов.
Ласточкин опять напрягся.
– А, знаешь, всё может быть! – как китайский болванчик, закивал он. – Выпотрошенные и обезвоженные трупы не сказать, ахти, какая тяжесть. Женщина вполне могла их поднять! А далее просто: на ноги полиэтиленовые пакеты, трупы – на пле-чо!, и вперёд с песней.
– А эту, сегодняшнюю? – ухмыльнулся Морозов.
– Эта, конечно тяжеловата, но мы не знаем каких размеров маньячка. Акселерация, брат, сложная штука. Может, у неё избыток мужских гормонов? Она – звезда в тяжёлой атлетике?
Морозов вздохнул. Он слышал уже эти предположения, переходящие в бред, третий год подряд, и они ему явно наскучили. Они говорили об этом тысячу и один раз. Попытки судмедэкперта помочь ему, опытному оперу, таким вот примитивным способом, вызывали раздражение. Но Морозов подозревал, что Ласточкин положил глаз на новенькую и выкаблучивается перед ней, и ему это тоже не нравилось, потому что тот был счастлив в браке, и пудрить мозги новенькой не имело смысла, потому как он никогда, ни при каких обстоятельствах не разведётся, исходя из моральных принципов и элементарного уважения и любви к жене, которой добивался не один год. И они ещё квартиру в ипотеку взяли! Нет, новенькая для него – просто развлечение, желание потешить своё нутро, убедившись в собственной привлекательности. И по-другому стратегию Ласточкина можно было бы назвать: «Сломать девчонке жизнь». Она могла не столько серьёзно втрескаться, сколько вообразить себе невесть что, нафантазировав, что из-за неё идут войны (а женщины любят, когда из-за них идут войны), и она, красивая, отбила красивого мужика у красивой жены. В общем, одни сплошные речевые ошибки. Тавтология, одним словом.
Но сейчас Морозов давал возможность Ласточкину выговориться и вволю порисоваться, чтобы тот отдохнул от трупа. Пардон, трупов. (Морозов много лет работал рядом с трупами и его всегда мутило от запаха формалина и от самого слова «труп»).
А судмедэксперт вошёл в раж.
– Тех пятерых он не хотел, чтоб быстро опознали, – разглагольствовал Ласточкин, – а эту, наоборот, подставил. И неспроста! Помнишь, когда шумиха была? Всех – на уши! В городе – Фреди Крюгер, а мы не шевелимся! Взбодрили по полной. Так все забегали – мама дорогая! Ну, и чуть не взяли упыря тёпленьким. Ещё бы чуть-чуть бы… Но испугался зверёк наш ласковый, вот и подбросил суперлипу, что, типа, ещё один маньяк завёлся, другой, типа.
– Открыл второй фронт!
– Во-во! – встрепенулся Ласточкин. – Если мы б творчески к процессу подошли, то поймали бы. А тебя – в госпиталь! Ты раненый. И Шабалина тёща скалкой оприходовала. Тоже почти раненый.
– Боевая женщина, – подхватил Морозов. – Нам нужны такие.
– Короче, он это, – подытожил судмедэксперт. – Только с приподвывертом!
Он глянул в тёмное окно и тут же ринулся к двери.
– Бегу, лечу! – бросил он и, обернувшись, со значением добавил. – А то у меня не только тёща, но и жена боевая!
Морозов ухмыльнулся: «Понял, что Анька на него не клюнула».
На пороге Ласточкин столкнулся нос к носу с Шабалиным, строевым шагом направлявшимся к «главному», потрепал его, прямо как Мурзика, по плечу и ускакал, наконец, домой.
Шабалин, едва перешагнув порог кабинета, слюняво запричитал:
– Мурзенька!
Пёс с радостным визгом бросился вперёд и сразу поставил лапы ему на плечи.
– Будет цацкаться! – улыбаясь, проворчал Морозов. – Юр, а ты чего не дома? Тебе на электричке пилить!
– «Люди гибнут за металл», – процитировал Шабалин, не переставая гладить Мурзика.
– Не евши, наверное, – вздохнул Морозов. – А у меня бутеры закончились. Мы с Мурзиком бутеры с салями съели.
– Я сбегаю! Шаурма за углом!.– крикнула Анна и пулей вылетела из кабинета.
Шабалин хотел остановить её, поймав за руку, но его ловкость напрямую столкнулась с резвостью барышни, желающей, во что бы то ни стало, отличиться, и… Фьюить! Не поймал.
– Чего? Зачем? – начал было ворчать Шабалин, но было видно, что ему такое внимание очень приятно.
– Для тебя старается! – произнёс Морозов.
– Для тебя, – уточнил Шабалин.
Он вновь стал любовно трепать Мурзика по загривку.
Морозов вспомнил, как Шабалин с друзьями из отдела принёс ему в госпиталь маленького чёрненького щенка, поднял над головой, и щенок, заскулив, описался от страха, а он, Морозов, схватил его, засунул под одеяло, и тот притих и, пригревшись, уснул. Тогда Морозов вдруг категорично заявил, что малыш останется с ним в госпитале. И он остался. Среди ночи продрал свои младенческие глаза, не заплакал, нет, а как-то неистово стал лизать заклеенную рану Морозова. А потом с обходом пришла пожилая медсестра и потом позвала доктора, и они, вместо того, чтобы всыпать оперу по первое число и выкинуть из палаты собаку, взяли Мурзика на руки и стали, смеясь, его ласкать. Затем принесли молоко. Мурзик, смачно чавкая, всю тарелку вылакал и со знанием дела наделал несколько луж прямо под капельницей. Тогда медсестра забрала Мурзика к себе, приводила каждый день к Морозову, и тот вскоре энергично пошёл на поправку. (А до этого он в трезвом уме и твёрдой памяти, на полном серьёзе вёл переговоры о переезде в хоспис).
Когда Морозова выписали – медсестра даже прослезилась и попросила, чтобы они с Мурзиком хотя бы иногда навещали её. Морозов пообещал. Но ему всегда было некогда. А потом он узнал, что медсестра умерла.
Морозов знал, что Шабалин тогда тоже мог взять Мурзика к себе на время и взял бы! Но тот жил с тёщей в тёщиной квартире. И боевая тёща была крайне опасна, так как могла в припадке гнева прибить собаку каким-нибудь кухонным предметом.
Морозов никому не разрешал играть со своей овчаркой. Шабалин был исключением. Морозову даже нравилось наблюдать, как радуется Мурзик его приходу, как ласкается. И сейчас он сидел за столом и улыбался.
– Сокровище, а не собака! – приговаривал Шабалин. – Знали, кого тебе дарим. Голубых кровей пёс. Аристократ, блин! В крутом питомнике взяли.
Морозов тряхнул головой.
– Раз уж ты здесь… – начал он.
– Ага, – кивнул Шабалин.
– Давай с тобой поразмыслим, как он, – и Морозов ткнул пальцем в стол, где веером были разложены фотографии жертв.
– Мы с тобой уже три года по-маньякски мыслим. Только «умный» там, а мы, тупые, здесь.
– Но сегодня, согласись, неординарный случай.
– Ага.
– Увидим мир с позиций «умника» и ответим на поставленный вопрос. Что надо спросить?
Шабалин в упор взглянул на Морозова.
– Тебе Анька Зубова нравится?
– А тебе твоя тёща? – парировал Морозов.
– Ой, – скривился Шабалин. – Можно подумать, я боюсь. Да с ейной дочкой, можно сказать, из-за сыновей живу! Парней жалко. Как расти будут без отца?
– Сердобольный папаша…
– Не сердобольный, а ответственный! – вскинулся Шабалин. – Тебе-то легко говорить! Отец – генерал. Хороший, конечно, мужик, не спорю. Но со связями. А значит, ты у них под крылышком. Легко быть независимым, когда всё есть! Взял – развёлся. Другая понравилась – привёл. Есть же куда привести! Квартира от родителей. И у жены своя квартира. Не жизнь у тебя, а малина.
Морозов угрожающе сдвинул брови. Шабалин увидел это, поэтому ещё сильнее стал тискать Мурзика, даже нервно трепать за уши. Морозова сердить нельзя. В гневе он – «фантомас разбушевался». Редко, но метко.
– Короче! – процедил Морозов.
– Полюбил я… – вдруг выдохнул Шабалин.
И Морозов, закрыв руками лицо, беззвучно затрясся в хохоте.
– Я тебе, как другу, а ты, – начал канючить Шабалин. – Анька неоперившаяся ещё. Детство играет в одном месте. Я вот ландышей припас. Несколько букетов! Чтоб полная корзинка набралась. Кстати, корзинку прикупил! Под зубовскую дверь поставил. У мамки в деревне ещё ириса целая грядка, да ехать далеко. А жене после того, как она мне не дала, а меня смена тяжёлая была, и разрядка требовалась, так вот… Шиш ей!
Тут Морозов дал выход своим чувствам.
Хохотал он от души, но по-дружески. Увлечение Шабалина новенькой ничего хорошего не сулило. «Поматросит она его и бросит, – сокрушался про себя Морозов. – Он, как ответственный, честно подаст на развод и уйдёт от тёщи из тёщиной квартиры, возьмёт квартиру в ипотеку, запряжётся на пару-тройку других работ, а Анька Зубова ему от ворот-поворот; натешится, наиграется и дёру! А он квартиру ипотечную ей оставит, а сам… Обратно вернуться? Сломанная кость никогда не срастётся, как прежде. Короче, роман с новенькой означает «сломать Шабалину жизнь».
– Я вот денег подкоплю и квартиру в ипотеку возьму! – произнёс Шабалин.
И это Морозов слышал тысячу и один раз. И знал, что своя квартира на долгие годы останется для Шабалина голубой мечтой, не более. Ему, деревенскому парню с Орловщины, дюже подфартило жениться на «подмосквичке», прописаться и жить в Подмосковье. Он не снимал, как другие, квартиру, а жил даже не в двух, а в трёхкомнатной квартире. Пусть в старом доме, пусть в «брежневке». Но у детей – своя комната, у них с женой – своя комната, и у тёщи своя. Правда, тёща была не одна, она делила апартаменты с наглым мордастым котом, которого Шабалин окрестил «Кабысдох» и по возможности пугал пылесосом за то, что тот метил его ботинки.
А ещё у злополучной тёщи был собственный загородный садовый участок, где Шабалин с крестьянским размахом уже поставил и домик, и несколько теплиц, и пробурил скважину, а в августе он собственноручно закатывал бесчисленное количество банок солёных огурцом-помидоров, а также квасил бочками капусту. (Свою капусту!) И всё это Шабалину не нравилось. «Я в Москву не за этим ехал!» – не раз заявлял он. Но жизнь даёт нам то, что действительно необходимо. И тёща держит рукастого Шабалина на коротком поводке, чтобы не сбежал. И мечта о вольной столичной жизни так и останется для Шабалина голубой мечтой. Но, вероятно, это к лучшему.
Морозов также знал, что ему, коренному москвичу, со связями, привилегиями, с собственной квартирой, доставшейся от родителей, никогда не быть равным Шабалину. Потому что тот – человек на пять звёздочек, а он, Морозов… Здесь стоит сделать паузу.
В отделе над Шабалиным частенько потешались, принимая за деревенского дурачка. А Морозов думал про себя: «Мы все не стоим грязи из-под его ногтей». А как он мог думать по-другому? Полтора года назад Морозов застрелил одного наркодилера, перекрыв тем самым кислород не очень хорошим ребятам, и те, в свою очередь, искала случая, чтобы с Морозовым поквитаться. Его выследили, когда они с Шабалиным осматривали руины заброшенного завода, где когда-то обнаружили самый первый выпотрошенный труп. Морозов знал, что за ним охота, и был начеку, Шабалин тоже. Когда плохие мальчики со свистом налетели, Шабалин успел впихнуть Морозова в щель между плитами, шепнув, что его не тронут, потому что он сам при исполнении и никого не убивал, затем вышел к бандитам и стал вести переговоры. Те – с места в карьер – стали требовать выдачи напарника. «Где главный?» – убийственно просто полетело в лоб. И понеслось! Морозов только слышал прямые угрозы и странные, тихие, невразумительные ответы Шабалина. Нужно было оттянуть время, и Морозов ждал и корячился в неудобной узкой щели. Он давно уже послал смс в «убойный» отдел и нюхом чуял, что спецназ уже где-то рядом. А высовываться нельзя, потому что хлопнут двоих сразу. И вот долгожданный шум-гам, стрельба, Морозов, вылезая из щели, наткнулся на железный прут и глубоко распорол себе правый бок и часть спины. Он сделал шаг к сидевшему на стуле Шабалину и оцепенел. У того зрачки были в поллица. Он, раздетый до пояса, сидел уже отвязанный, но у него на груди, плечах, спине было множество следов от страшных ожогов. Паяльником! А когда Морозов опустил глаза, то увидел, что у мизинца правой руки отрезана фаланга. Потом Морозов уже ничего не помнил, только голос Шабалина: «Врача! Главного подбили!» Открыв глаза в реанимации, Морозов замычал от боли и тут же спохватился: «Разве можно сравнить с…? Разве он сам смог бы вынести пытки?» Шабалин не выдал. Он не пикнул. Молчал! А потом даже не проходил курса реабилитации. Просто замотал палец, взял несколько отгулов и гонял Кабысдоха на даче. Кстати, не считал свой поступок геройским. Вроде, так и должно быть. И многие оперативники не считали его героем: он же за себя стоял насмерть, выйди Морозов из своего укрытия – бандиты однозначно обоих бы положили. Но эти опера просто не были на месте Морозова и Шабалина и видели всю ситуацию со стороны.
А Морозов задавался ответом: «Смог бы он или нет?» Смог бы, наверное, но закричал бы, не удержался, не вынес бы пыток. Хотя железный прут располосовал его так, что пришлось постоять в очереди за билетом на тот свет.
Но пришёл Шабалин. Успокаивал. Принёс Мурзика. И Морозов подумал: «Битый небитого везёт». Он считал, что сам должен успокаивать Шабалина, потому что в неоплатным долгу перед ним. А Шабалин абсолютно не видел в своём поступке подвига. Однако когда его тёща увидела, что с ним сделали,, осознав прямую опасность, исходящую от его работы, ультимативно потребовала, чтобы тот увольнялся. Шабалин, закончивший школу милиции, закочевряжился – стаж идёт, выслуга не за горами. Тогда тёща «сделала» ему сотрясение мозга. (Не хотела, просто не рассчитала удар).
…Шабалин давно ушёл домой. И Морозов тоже собрался, да Зубову ждал. И вот она явилась. С шаурмой. «Ждала, когда Шаблин уйдёт», – подумал Морозов. И тут его невиданный доселе охватил приступ злобы. Шабалин голодный был, а она шаурму заныкала!
– Что так долго? – резко спросил Морозов.
– Очередь, – попыталась улыбнуться она.
– Поздно уже. Мурзик, домой! – рявкнул он собаке, и пёс послушно встал в стойку.
У Анны глаза наполнились слезами. Но она взяла себя в руки и проглотила обиду.
– Я хотела объяснить, почему квартиру отписали племяннику Ивану Воскобойникову.
– Ну? – буркнул Морозов, быстро складывая бумаги на столе и не глядя на новенькую.
– Потому что мать Ивана и эта вот – родные сёстры. И квартира раньше принадлежала матери Воскобойникова. Но она разрешила жить сестре бессрочно, сама уехала в деревню. Потом умерла. И эта сестра разрешила жить племяннице Валерии. Но перед смертью отписала всё Ивану. По совести. То есть пусть живёт, но квартира – Ивана.
– Понял. Без пол-литра не разобраться. Домой, товарищ старший лейтенант, домой!
Морозов встал в дверях и беспардонно выключил свет.
– Я не новенькая, – прошептала в темноте Зубова. – Вы ведь меня за глаза новенькой называете? А я у вас работаю второй год.
Но и это не разжалобило Морозова.
– Закроете кабинет, ключи дежурному, – распорядился он и строевым шагом затопал по коридору. А девушка ещё долго стояла в кабинет, очень долго, пока не забеспокоился дежурный и не напомнил, что ей уже, действительно, пора.
4
«ХОСПИС»
4
Хоспис по указанному адресу Мария нашла не без труда, хотя он и был близ дороги. Здание затерялось среди беспорядочно настроенных разнокалиберных коттеджей.
Этот частный хоспис, как и многие частные пансионаты для пожилых, располагался в загородной зоне, на свежем воздухе, в особняке, коих россияне понастроили в последнее время энное количество, устав от тесных московских клетушек и с головой бросившись расширять жилищные пространства для своих семей. Новое время давало новые возможности, а все мы живём по законам времени.
Мария прошла по глинистой дороге и остановилась у массивного забора, отмеченного цифрой три. «Номер совпадает. Здесь!» – перевела она дух и нажала на кнопку звонка. Минуты через две послышались шаги, и заскрежетал замок. Дверь открыла симпатичная девушка в бриджах и футболке.
– Мария Парамонова? – вместо приветствия спросила девушка.
– Да, – ответила Мария. – Здравствуйте!
– Добрый день, – дружелюбно откликнулась она. – Проходите!
Девушка покосилась на её большие челночные сумки.
– С вещами уже?
– С вещами, – как бы извиняясь, пролепетала Мария.
– Но сегодня будет только предварительное собеседование. Может, вы нам не подойдёте?
– Может. Тогда уйду, – просто заметила Мария. – С вещами. Не бросать же их. Куда я их дену?
– Мы недавно открылись. Набираем персонал. Нам нужны надёжные и исполнительные сотрудники, и мы берём не всех! – торжественно заключила девушка.
Мария понимающе улыбнулась. Конечно, ухаживать за умирающими может не каждый, человек, надо проверить, всё верно.
Они вошли во двор. «Респектабельно, – заметила Мария. – Ландшафтный дизайн, что ни говори!» В точку попала! Декоративный можжевельник, декоративная сосна и ряд подстриженных пирамидкой кустарников. Шеренга свисающих кашпо с настурциями. Две клумбы. Даже грядки, возле которых стояли небольшие таблички с надписями: «Лук. Укроп». А вот две литые чугунные скамейки с прехорошенькими подушками. Ничего не скажешь, мило.
Мария откровенно загляделась, а потом вздрогнула: из-за кустарников вдруг поднялся здоровенный мужик. Он был в рабочей спецовке и, понятно, что работал он именно здесь, в этом доме. Вид у него был недружелюбный, если не сказать больше, пугающий. И Мария мгновенно отвернулась, чтобы не встретиться с ним взглядом. Она быстро окинула глазами особняк, отметив его добротный вид и кричащую роскошь. «Красный кирпич! – отметила она. – В три этажа! Панорамные окна. И Эркер есть. Два французских балкончика на втором этаже. Сколько же стоит аренда в таком доме?»
Они зашли в тамбур.
– Вон тапочки, – кивнула девушка, показав глазами на ряд новеньких тапок на полках для обуви.
Мария сняла свои старые ботинки и стала переобуваться. Она выбрала самые яркие тапки в крупную клетку, и с нескрываемым удовольствием втиснулась в них. «Ну, и прихожая, – опять удивилась она. – Мебель на заказ; все полки и тумбы белые, а кушетки с подушками в такую же клетку, как эти тапки. И ложки для обуви есть. Да какие ложки! С вырезанными коньками, с фигурками разными. И крем для обуви, и губки для обуви».
– Вот сюда, в гостиную, – позвала девушка.
Мария прошла и остановилась. Вглядываясь в пространство.
– Я, наверное, перепутала, – внезапно догадалась она. – Я резюме не туда отправила! Мне в хоспис надо!
– Это хоспис, – серьёзно ответила девушка. – Пойдёмте.
И она пошли дальше.
Огромная просторная гостиная потрясала воображение. Нет, может, она и не была столь хороша, если б вам заранее сказали, что вы идёте, к примеру, к банкиру в гости, или к какому-другому состоятельному перцу. Но Мария искала работу в хосписе и приехала работать в хоспис. А тут такие хоромы!
У эркерного окна стоял длинный стол, покрытый изящной красивой скатертью и накрытый ещё поверх прозрачной плёнкой, которую можно было увидеть, лишь присмотревшись и которая придавала своеобразный шарм столу, переливаясь на солнце. Вокруг стола – шеренга стульев в элегантных специально сшитых чехлах. А на столе – поднос с графином воды и пластмассовыми стаканами и три небольшие причудливые вазочки с живыми ландышами.
Мария подняла глаза вверх – эркерное окно во все три этажа! И струящийся узорный тюль тоже во все три этажа, а по краям – горчичного цвета шторы с ламбрекенами.
Она не заметила, как девушка куда-то ушла. Мария продолжала разглядывать гостиную, которая удивляла её всё больше и больше.
В глубине зала – огромный плоский телевизор, возле которого – три длинных дивана в чехлах, и, понятно, что диваны выполнены на заказ. Да и стеллажи, на которых стоит телевизор, тоже. А на них – всякая всячина! Журналы с цветными фотографиями, книжки разные. Целая библиотека! Ой! Что это? Мария внимательно присмотрелась: поделки! Она сделала шаг поближе, чтобы лучше их рассмотреть: фигурки из пластилина, фигурки из картона и цветной бумаги. И делали их не кое-как, здесь чувствовалась рука мастера. А вон – лото. Но кого лото удивишь? Но это лото в потрясающей упаковке! В подарочной пластмассовой коробке с выбитыми цифрами. Некоторые, увидев такое лото в магазине, купили бы его именно из-за подарочной коробки. И ещё рядом с лото ряд настольных игр: шахматы, нарды, шашки, и тоже в необычных упаковках. Всё так аккуратненько, гламурненько, как в игрушечном домике.
Мария опять задумалась: «Куда попала?»
Ей приходилось работать в хосписе. Но работала она только волонтёром. Приходила, помогала, развлекала, а потом домой. И фломастеры с карандашами приносила с собой, рисовать больных учила, конкурсы разные устраивала, выставки даже! Но всё равно это носило другой характер характер, всё было проще. И шахматы были, и лото, и библиотека, но без завитушек-финтифлюшек. Не до этого там было, не до этого. В основном приходилось мыть, убирать, отскребать, переодевать. Один описался, другого стошнило. После химиотерапии всех больных без исключения тошнило, выворачивало наизнанку, и, если не помогать убирать санитаркам и медсёстрам, то, вообще, завал.
– Добрый день!
Мария обернулась. Перед ней стоял импозантный молодой человек в белом медицинском халате, роста выше среднего, очень подтянутый, гладко выбритый и коротко подстриженный. Девушка, которая открывала дверь, стояла поодаль.
– Арсений Арнольдович Журбицкий! – представился он и протянул руку. – А это моя супруга Анастасия.
– Очень приятно, – на автомате откликнулась Мария и пожала ему руку. – Маша.
– Так уж и Маша? – улыбнулся он.
– Маша, – улыбнулась она в ответ. – Или просто Мария!
– Мне нравится и то, и другое, – галантно заметил Арсений. – Пройдёмте в мой кабинет. Сумки можете оставить здесь.
…
Кабинет Арсения Арнольдовича находился впритык с гостиной. Когда Мария только дотронулась до двери, в её голове машинально пронеслось: «Из натурального дуба».
Кабинет был просторный и по-деловому обставленный: массивный длинный стол, ряд кожаных вращающихся кресел, кожаный диван у стены. Но мебельная стенка из красного дерева заслуживала отдельного разговора, так как не совсем вписывалась в общий аскетичный тон. Представьте, великолепные полки были застеклены витражами, да с такими необычными картинами, что можно было только сидеть за столом, слушать в полуха этого джентльмена и рассматривать удивительные узоры. «Че Гевара», – ахнула про себя Мария, расшифровав одну из картинок. Другие кубинские мотивы на витражах её мало занимали, но портрет борца за свободу привёл в замешательство и восторг. Портрет словно говорил, знайте, люди здесь живут серьёзные и свободолюбивые и шутки с ними плохи. Другие картинки, словно вынырнувшие из книг Хэмингуэя, с сигарами, со стариком и большой рыбой, не особо впечатляли. (Мария знала, что любовь к свободе для Хэмингуэя плохо закончилась – застрелился он на Кубе).
– Присаживайтесь! – показал Арсений на кожаное вращающееся кресло.
Мария присела, выпрямив спину и запихнув свои сумищи под стол. Потом спохватилась и полезла за документами.
– Вот паспорт, медицинская книжка.
– И медицинская книжка имеется? Это хорошо, – заметил Арсений.
– Мне же уже приходилось в хосписе работать. Без медицинской комиссии не допустят. У меня и все прививки поставлены, – забеспокоилась Мария.
– Ну, и чудненько, – улыбнулся Арсений, взял в руки документы и включил свой компьютер. – Расскажите о себе.
Мария пожала плечами.
– Сорок лет. Из Сибири.
– Это я знаю, – по-доброму перебил её он. – И что санитаркой в больнице работали, и что в монастыре что-то там такое делали. А до монастыря?
– Работала в обители милосердия, здесь в Москве – растерялась Мария, понимая куда клонит Арсений, стараясь обойти тему о прежней жизни..
– Понял. А до обители? Где вы учились? Кем хотели стать? Где работали до того момента, как переехали в столицу? Ну, не всегда же вы поклоны били?
– Что значит, поклоны? Что значит, били? – Мария сделала робкую попытку прикинуться обиженной и отвертеться от последующих расспросов, понимая, что врать нехорошо, а правда для неё слишком болезненна и неприятна (на поверхности лежит – её жизнь не устроена, и она, по сути, «сбитый лётчик»).
– Не стоит придираться к словам, – примирительно сказал Арсений. – Поймите, я же должен хотя бы приблизительно знать, с каким человеком имею дело.
– А вы не боитесь, я вас обману? – вскинулась вдруг Мария и потрогала ногой сумки, почувствовав, что разговор не клеится, и её сейчас попросят отсюда, если не дадут пинком под зад.
– А это уж путь будет на вашей совести. Видите ли, вы не из тех людей, которые привыкли к чёрной работе. Это видно невооружённым глазом. Тяжёлый физический труд не для вас. А в хосписе – работа чёрная. Здесь за постояльцами нужно убирать мочу, кал. Если бы вы были столь убеждённой верующей – приняли бы постриг и ходили бы сейчас в апостольнике, а не сидели бы со мной за одним столом, – Арсений вальяжно откинулся на спинку стула. – Закономерно, что много вопросов возникает. Так расскажите! Рассказывайте, как считаете нужным. Мы не в прокуратуре.
Pulsuz fraqment bitdi.