Kitabı oxu: «Теткины детки. Удивительная история большой, шумной семьи», səhifə 4

– А Витенька? – снова спрашивает она. – Как же Витенька и Маргоша? Он на ней женится?

– Женится, но не на ней.

– А на ком?

Ляля задумывается.

– А-а! – Она беспечно машет рукой. – Найдут на ком его женить! Ты, главное, за него не волнуйся!

Они молчат. Солнечный зайчик перебирается на Лялин нос. Ляля чихает. Наверху, в ветвях деревьев, вздыхает запыхавшийся ветер. Отдохнув, он срывает желтый лист и бросает к Лялиным ногам. Она наклоняется, подбирает его, крутит в руках и втыкает в петлицу на воротнике пальто.

– А Леня? – вдруг спрашивает Татьяна.

– Что Леня?

– Леня на ком должен был жениться?

– На тебе, глупая, на тебе!

– Ну как же…

Но Ляля хватает ее за плечи, поворачивает к себе и целует, и щекочет, и тормошит, и щелкает по носу, и трется носом о ее щеку.

– На тебе, глупая, на тебе!

А платье получилось – чудо что такое! И вырез – трапеция, и крохотный бантик на поясе сзади, и накидка, отделанная серебряным кантом, и хвост – хвост, правда, вышел маловат, Ляля по этому поводу очень сокрушилась, – и роза на корсаже – Ляля розу сорвала, сунула Татьяне в руки и велела немедленно выбросить, иначе она, Ляля, перестанет с ней разговаривать. Да, и серебряная лента. Серебряная лента, которой Ляля, как сеткой, оплела уложенные на затылке тяжелые косы. Чудо! Чудо! Такое чудо, что после свадьбы Татьяна так его ни разу и не надела, хотя собиралась – и в театр, и в гости, и мало ли куда можно такое надеть! Чудо провисело в шкафу ровно тринадцать лет, пока Катька не призвала его к участию в школьном спектакле. Платье было перекроено, перелицовано, перешито и нацеплено на самодовольно ухмыляющуюся Катьку, которая под чутким руководством учительницы труда играла королеву в «Золушке».

– Почему труда? – удивлялся Леонид. – Почему не литературы?

– Ну, папа, ну, ты что, не понимаешь? Золушка же была домработница!

А свадьбу Татьяна не запомнила. По этому поводу она предъявляла своей памяти большие претензии и как-то, через много лет, вдруг сказала Леониду:

– А давай разведемся! – и с удивлением, перерастающим в удовольствие, увидела, как сильно он испугался. – Разведемся и поженимся снова. Хочется все-таки погулять на собственной свадьбе. А то все как люди, а я как сиротинушка. Ничего не помню, как будто не было. Устроим все как тогда, а?

– Что же мы устроим, глупая! Никого не осталось…

Никого не осталось…

Закрывая глаза, она видела живые картинки, будто отпечатанные на белой стене на манер детских диафильмов. Из этих редких картинок, как из разноцветных стекляшек в калейдоскопе, складывалось главное событие ее жизни.

Татьяна видит: она стоит у дверей в большой зал со сдвинутыми паровозиком столами. В руках у нее букет белых роз. Цветы обмялись, шипы колют руки, затянутые в белые кружевные перчатки. Татьяна оглядывается, ища взглядом, кому бы их отдать. Находит Лялю. Ляля мелькает где-то поодаль, косит на нее быстрым украинским взглядом, подмигивает, что-то шепчет на ухо Марье Семеновне. Марья Семеновна машет рукой и громким басом отдает приказания. Ляля качает головой. К Татьяне подводят каких-то старух. Те целуют ее в щеку, обнимают, мнут платье, называют «деточкой», вручают пластмассовый поднос и исчезают.

– Наши двоюродные бабушки с папиной стороны, – шепчет Ляля, забирая у нее поднос.

– Ляля, Лёня пропал!

– Никуда он не пропал, за желатином с Мишкой побежал.

– За каким желатином?

– За обыкновенным. Студень не застыл. Их мама в магазин послала.

– А больше никто не мог сбегать?

– Кто? Все же на свадьбе!

Татьяна видит: Витенька танцует с Маргошей. На Маргоше белое платье с красными цветами. Витенька держит ее за талию, как хрустальную вазу, крутит, кружит, бросает куда-то в сторону, ловит, опрокидывает на одно колено, смеется и, застыв с опрокинутой Маргошей посреди зала, кричит: «Горько!» Татьяна встает, беспомощно озирается.

– Ляля, Лёня пропал! – шепчет она пробегающей мимо Ляле.

– Никуда он не пропал, на вокзал с Мишкой поехал.

– Зачем?!

– Тетя Соня едет из Ревды. Специально на свадьбу. Надо встретить.

К Татьяне подходит Алла с грузной носатой старухой.

– Тетя Лина, Аллина мама, – шепчет Ляля из-за спины.

– Большое спасибо! – бормочет Татьяна, принимая из рук старухи огромную напольную вазу, и с тоской думает, что если эту вазу поместить в их комнатку, то ей, Татьяне, там уже не останется места.

Алла улыбается розовыми подкрашенными губами, щурит подведенные глаза. Улыбка у нее как ушат ледяной воды.

– Вазу отправим на дачу, – шепчет Ляля. – Будем в ней яблоки мочить. А то девать некуда, такой, знаешь ли, урожай!

Татьяна видит: Арик встает из-за стола. В одной руке – рюмка водки, в другой – вилка с куском селедки. Арик слегка покачивается, роняет вилку на пол и цепляется скрюченными пальцами за край стола.

– Тост! – объявляет Арик и слегка икает. – Хочу тост! Хочу сказать тост за первую брачную ночь! Надеюсь, она никого не разочарует! – Арик подмигивает Татьяне, ухмыляется, опрокидывает в себя водку, руками хватает с блюда кусок селедки, засовывает в рот и облизывает узкие губы.

Татьяна видит: они с Лялей выходят из зала. В крошечном коридорчике перед туалетом стоят Леонид и Миша. Леонид держит что-то в руках – оно извивается, корчится, дрыгает ногами. Мелькает коричневая лысина. Из-за плеча Леонида высовывается длинный кривой нос. Леонид размахивается.

– Это тебе за тост! – зло говорит он и бьет.

Татьяне кажется, что кусок сырого мяса шмякают об стену.

– Лёня! – кричит она.

Леонид опускает руки. Коричневая лысина отползает в угол.

Татьяна видит: Ляля сидит за столом, поводит круглыми темными глазами, поигрывает резкими украинскими бровями, выстукивает ритм короткими толстенькими пальчиками, тихоньким голоском, похожим на колокольчик, выпевает что-то дэмоническое. Вдруг взлетает, выбегает на середину зала, вскидывает руки, перебирает каблучками, потряхивает плечами и выдает цыганочку с выходом. Миша выскакивает вслед за ней, подхватывает на руки, целует смеющееся лицо и так, целуя, уносит куда-то прочь.

Татьяна видит: маленькая комнатка с горой пальто и плащей. Широко распахнутые глаза Рины – таких глаз Татьяна не видела у нее потом никогда. Рина смотрит прямо на Татьяну. Во взгляде – вызов и превосходство. Ноги широко расставлены. Юбка задрана. Татьяна видит белую резинку, отстегнувшуюся от чулка. Резинка ритмично бьется о Ринину ногу металлической петлей. Раз-два. Раз-два. Рина впивается ногтями в чью-то твидовую спину. Спина ритмично ездит по Рине. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Татьяне не видно, кому принадлежит спина, но отчего-то она уверена, что коричневая лысина мелькнет сейчас из-за груды пальто и плащей.

– Вот так, – слышит Татьяна. – Вот так. И черт с вами! И с вашими брачными ночами! И…

Раздается ругательство. Рина судорожно прижимает к себе спину. Татьяна выбегает из комнатки и натыкается на Лялю.

– Там… – бормочет она. – Там, в гардеробе, Рина и… и Арик!

– Ну и что? – смеется Ляля. – Тебе-то что? Он тебя хотел, а она его. Вот и получила.

Татьяна видит: она сидит на кровати в их с Леонидом комнате. Золотое платье лежит на стуле. Волосы, как сеткой, оплетены серебряной лентой. Татьяна поднимает руки и начинает выплетать ее из волос. Входит Марья Семеновна. На ней длинная белая ночная рубашка с украинской вышивкой по вороту. Тяжелые косы лежат на груди почти параллельно полу.

– Ложись, деточка! – говорит Марья Семеновна.

– А Лёня?

– Лёня сейчас придет. Надо же кому-то проводить Шуру и Муру!

– А Миша?

– Он повез Лину с Аллой. Спи!

Татьяна забирается под одеяло, отворачивается к стене и закрывает глаза.

Татьяна помнит. Скрипят пружины. Леонид ложится рядом, прижимается к ее спине, кладет руку ей на живот. Татьяна поворачивается к нему. Ей горячо, сладко и щекотно.

– Страшно? – спрашивает Леонид.

– Нет, – шепчет Татьяна.

Что-то внизу и внутри ее дрожит, пульсирует, раскрывается навстречу ему и не закрывается больше никогда.

Татьяна видит: раннее утро. Марья Семеновна входит к ним в комнату. На ней строгий синий костюм. Волосы забраны высоко наверх. Она подходит к их кровати и трясет Леонида за плечо.

– Что? – бормочет Леонид и шарит рукой под одеялом, ищет Татьяну.

Татьяна забивается в уголок.

– Вставай! – говорит Марья Семеновна, поднимает с пола серебряную ленту и сует ее в ящик комода. – Михалыч приехал.

Леонид вскакивает, натягивает брюки, рубашку, сует ноги в башмаки.

– Кто? Кто приехал? – пищит из-под одеяла Татьяна.

– Михалыч. По-русски – приемщик стеклотары. Бутылки надо сдать, а то матушка знаешь какой нагоняй устроит!

– Не знаю.

– Ну, узнаешь еще. Не все сразу!

И он хлопает дверью.

– Держите! – Ляля шлепает на стол пачку бумажек. – Билеты на теплоход. До Углича и обратно. На три дня. Конечно, не медовый месяц, но все-таки какое-никакое свадебное путешествие. И заметьте, полный полупансион!

– Лялька, ты… ты… ты Новый год! А что такое полный полупансион? Я думала – или полный, или полу.

– Это значит – вот вам еще двадцать пять рублей на мороженое и прочие глупости. Сильно не напивайтесь, знайте меру!

– Не-ет, Ляль, не надо! – Татьяна прячет руки за спину и делает шаг назад.

– Надо, надо! Свадебный подарок. Мы с Мишкой на завтраках экономили.

– На каких завтраках?

– На школьных, каких же еще! Особо не обольщайтесь – каюта третьего класса.

Каюта третьего класса – две полки, одна над другой, в длинном ряду таких же полок. Справа – полотняная занавеска. Слева – полотняная занавеска. За занавесками – такие же татьяны и Леониды.

– А как же мы… – шепчет Татьяна.

– Потерпим три дня? – шепчет в ответ Леонид.

– А туалет где?

– Туалет на верхней палубе.

– Шутишь?

– Ну вот еще! А что, тебе так сильно надо в туалет? Потерпишь три дня!

– А окна?

– Не окна, а иллюминаторы. В трюмах не бывает.

– Ага, значит, мы в трюме. А где разбойничий груз?

– Вот он, мой разбойничий груз!

Он хватает ее и валит на койку. Она хохочет, отбивается.

– Сумасшедший! Здесь же люди!

– Так тебе люди дороже?

– Мне репутация дороже! Я, между прочим, замужняя женщина!

– А я, между прочим, женатый мужчина!

– Вот и веди себя поскромнее.

– Женатые мужчины в командировках и отпусках скромно себя не ведут.

– А как же «потерпим три дня»?

– Н-да, срезала.

И все смешно. И то, что на палубу надо подниматься по узкой деревянной лесенке, и то, что лесенка называется трап, а комнатка, где стоит пианино «Красный Октябрь», – кают-компания – «Какая такая компания? Вдруг ты у меня свяжешься с плохой компанией?», – и ноги вытирать о швабру с веревками – смешно, и камбуз – «Давай кто больше на – уз! Картуз, арбуз…» – «Вантуз!» – «Туз!» – «Ну, тебе, как заядлой картежнице, это ближе!», – и на экскурсии в Угличе, когда строгая очкастая экскурсоводша, похожая на Надежду Константиновну Крупскую, рассказывает, как колокол сослали в Сибирь, тоже смешно – «В Сибирь-то зачем! Он что, декабрист? А жена у него была?» – «У кого, у колокола?» – «Ну да, декабристка!» – «Молодые люди! Вот вы, сзади! Да-да, я к вам обращаюсь! Если вас не занимает экскурсия, вы вполне можете выйти!» – «Нас как раз очень даже занимает!», и платки – расписные платки в художественном салончике на угличской главной площади. Так, по счету – Ляле, матери, Марье Семеновне, Рине, Шуре, Муре…

– Танька, опомнись! Денег уже не осталось!

– Так я тебе и не покупаю!

И начали жить. Вернулись – и начали жить.

– Ты, деточка, если что не знаешь, спрашивай, не стесняйся.

По своему хозяйству Марья Семеновна водила Татьяну, как по музею. Вот экспонаты: чайник фарфоровый заварной, Кузнецовского завода, каждый вечер после ужина заварить свежий чай и подать на круглом мельхиоровом подносе; вот вазочка хрустальная с красноватым отливом для брусничного варенья, а та, с синеватым, для крыжовенного, крыжовник прокалывать в шести местах, чтобы выпустил сок; вот ситечко металлическое, сквозь ситечко протираешь картошку для пюре, а мять не надо, Леня не любит, рыбу сначала режь на куски, потом потроши, так удобнее; вот доска для мяса, вот для рыбы, вот для хлеба, помечены специальными зазубринами, для рыбы мыть холодной водой, для мяса – горячей, хлебную можно не мыть, смахнешь крошки, и все; вон наше ведро, под столом, выносить будешь каждое утро, а вечером не надо, примета плохая, Леню не проси, он все равно забудет. Тряпочки стирать с мылом, вешать вот сюда, на крючок, и не жалей горчицы для посуды, белье кипятить с содой и не меньше двух часов, а если меньше, остается серый налет. И капусту! Капусту шинкуй тоньше, что это у тебя такие ломти, как в столовой?

Татьяне все это было удивительно. Не то чтобы она дома ничего не делала – и посуду мыла, и пол, и в магазин бегала, и картошку чистила. Просто они с матерью как-то не обращали внимания на эту сторону жизни. Кто первый придет домой – ставит на огонь картошку, разделывает селедку, кидает в кипяток гречку или макароны. Вот и все хозяйство. Самое удивительное, что и у Марьи Семеновны особого хозяйства тоже не было. Днем она работала большим профсоюзным начальником, приходила поздно, часто раздраженная, наскоро выпивала чашку чаю, не снимая чулок, ложилась на кровать, отворачивалась к стене. Ко сну отходила примерно через полчаса. Вставала и начинала семейную жизнь.

Хозяйства не было – было другое. Правила. По воскресеньям – родственный обед с мясными щами – «Сбегай к меховщику, возьми кусочек по рубль пятьдесят, если очень костистое, тогда по два, только маленький!». По субботам ходили в баню, тут недалеко, на Маши Порываевой. У бани встречались с Лялей и Мишей. У них, впрочем, и своя ванна имелась. Прямо посреди подвальной кухоньки было врыто чугунное корыто на ножках, очень мешавшее Лялиному стремительному передвижению от плиты к двери и обратно. Горячей воды к этой ванне так и не провели. Холодной, правда, тоже. Увидев ее впервые, Ляля с Татьяной долго искали краны, трубы и прочие атрибуты водоснабжения, но ничего не обнаружили. Просто торчит посреди кухни корыто, неизвестно кем и зачем поставленное. Большое разочарование для людей, всю жизнь греющих воду в кастрюльках. Так вот, баня. Однажды пришли, а баня закрыта. Так, с полотенцами, шайками и вениками, пошли гулять по Москве, добрели аж до Лефортова.

– Будем грязными, но счастливыми! – сказала Ляля.

По средам стирали. По пятницам гладили. По понедельникам мыли коммунальные удобства. По субботам ходили на рынок. Кто, когда установил эти правила? Почему их нельзя было нарушать? Татьяна не знала.

Знала только, что на этих правилах семья стояла, как на подпорках. И чем больше было правил, тем устойчивей становилась семья. А все эти ситечки, вазочки, досочки, тряпочки были всего лишь материальным воплощением служения семье, которое Марья Семеновна возводила в культ.

Марья Семеновна считалась женщиной крепкой не только телом, но и духом, всячески поддерживала это мнение и любила за общим чайным столом рассказывать историю, которая приключилась с ней еще в Харькове. Татьяна выучила ее наизусть после третьего раза и очень сочувствовала Ляле, которая по сценарию, разработанному Марьей Семеновной, должна была по ходу рассказа поддакивать, делать маленькие поправки и дополнения. Миша с Леонидом от этой обязанности сами себе дали освобождение. Миша без Лялиного руководства к самостоятельным действиям был все равно непригоден, а Леонид, заслышав первые раскатистые аккорды повествования, просто уходил в угол и плюхался в кресло.

История была такая. Однажды к Марье Семеновне, в ту пору молодой матери одной маленькой Ляли, пришел человечек. Приличный такой, небольшой, аккуратный – в мерлушковой шапке и добротном сером пальто на ватине. Человечек представился, назвал ее по имени-отчеству и сказал, что он сотрудник мужа Марьи Семеновны, в это самое время находящегося на работе, в райпотребсоюзе. Мужа тоже назвал по имени-отчеству. Потом человечек поежился, помялся, поморгал, как бы не решаясь сообщить печальное известие, потупился и сказал, чтобы она, Марья Семеновна крепилась, что ничего непоправимого не произошло, но только что, буквально полчаса назад, в райпотребсоюз нагрянул ОБХСС, и муж Марьи Семеновны поручил ему (тут были названы фамилия, имя и отчество) бежать как можно скорее и предупредить ее, чтобы она взяла все деньги, серебряные ложки, два отреза габардина, хрустальную вазу и каракулевый полушубок (вещи были названы очень точно и даже описаны, как будто человечек знал их в лицо), так вот, чтобы все это она взяла, упаковала, отнесла тете Фане Зильберштейн на улицу Ленина и спрятала. Адрес тети Фани бы назван верно, и фамилия, и имя, и степень родства – тетушка мужа по матери. На этом человечек откланялся и отбыл обратно в райпотребсоюз на встречу, как он выразился, с ОБХСС.

Марья Семеновна сначала заметалась, кинулась завязывать в носовой платок серебряные ложки, но вдруг остановилась, задумалась, положила ложки обратно в буфет и села ждать. Ничего не произошло. Вечером муж был подвергнут допросу со стороны Марьи Семеновны. Выяснилось, что никакого ОБХСС не было, что никакого человечка в мерлушковой шапке он к Марье Семеновне не посылал и даже не представляет, кто бы это мог быть. Однако человечек все про них знал, и это наводило на размышления. «Может, из органов?» – подумала Марья Семеновна, но мысль эту сразу же и отмела. Не будут органы заниматься глупыми розыгрышами с серебряными ложками. А через неделю в городской газете была опубликована статья о разоблачении преступной группировки, «занимавшейся обманом трудящихся с целью отъема ценных вещей и денег». Один из членов банды приходил домой к женам более или менее ответственных работников, называл фамилию и имя мужа, фамилию и адрес родственников, далее следовала сцена, разыгранная с Марьей Семеновной. А когда бедная жена выбегала из подъезда с узелком в руках, к ней подъезжала черная машина, из которой выходили люди в военной форме, производили «изъятие» вещей и велели «идти домой, ждать дальнейших указаний». Что остановило Марью Семеновну, почему она не послушалась мерлушкового человечка, она и сама не знала. Но хладнокровием своим очень гордилась. А серебряные ложки потом пригодились. Они их в войну проели. Если бы не ложки, Лёнька бы не выжил, он ведь тогда совсем крошечный был.

– Марьсеменна, а лук с морковью для борща пережаривать?

– Пережаривать, деточка, пережаривать!

– А свеклу?

– И свеклу.

– Может, сначала сварить, а потом на терке? Она так мягче.

– А вот самодеятельности, деточка, не надо.

– Мы так с мамой делали.

Марьсеменна качает головой. Татьяна пережаривает свеклу.

– Марьсеменна, да я все вымою, вы идите!

– Хорошо, деточка, хорошо, только я лучше постою. Вот тут, в уголочке, пройдись. И тут еще. Тряпочку, тряпочку отжимай как следует!

И гости… Гости почти каждый вечер. Вот тогда Татьяна узнала, как это, когда по вечерам за столом собирается двадцать человек. Приезжали со всех концов Москвы – дядюшки и тетушки, племянники и племянницы, братья и сестры, родные и двоюродные, близкие и далекие. Громко пели украинские песни и – тихо, плотно прикрыв дверь в общий коридор, – еврейские, местечковые. Капа солировала. Изя сидел, опустив в чашку большое печальное лицо. Рина поглядывала из-за плотных подушечек век. Тетка Шура во главе стола вела беседу. Тетка Мура выгружала из сумки баночку с форшмаком.

– Ну, Му-усенька! – капризно тянул Витенька, и Марья Семеновна подкладывала ему на тарелку пирожок. – Ну, Му-усенька! Вы должны меня понять! Совершенно невозможно жить в таком окружении! Отец – алкоголик! Что будет с мамочкой, когда она узнает! И эти запахи! Вы представляете себе запах перегара с жареным луком? И потом, это же совершенно не мой культурный уровень! В доме ни одной книги! Ну, Му-усенька! Ну что же мне делать?

Алла смотрела на Витеньку, проводила пальцем по идеально прочерченной брови. Снова открывалась дверь, входили двоюродные бабушки с папиной стороны.

– Марьсеменна, можно я лягу? Завтра вставать рано.

– Посиди, деточка, посиди. Сейчас придет дядя Абрам, ты его еще не знаешь.

– А Лёня…

– Лёня пусть спит, он очень устает.

Марья Семеновна лезла в буфет. Когда к столу совсем ничего не оставалось, из буфета вынималась банка засахаренного прошлогоднего варенья, резался большой батон белого хлеба.

– Лялька, не раздевайся, надо за хлебом сбегать.

– Пошли вместе. Мама, мы купим мороженое?

– Купите.

Но чаще:

– Какое мороженое, вы с ума сошли! Если будет докторская, возьмите двести граммов для мальчиков.

– Ага, для мальчиков, как же, – проворчала Ляля, когда они выскочили на улицу. – Ну что, к меховщику?

– Лялька, а почему меховщик?

– Ми! Миховщик. Так во время нэпа хозяина лавки звали. С тех пор так и повелось. Катюш! Нам двести граммов докторской и два довесочка граммов по сто пятьдесят.

Катюша смеется из-за прилавка.

– Что-то тебя давно не видно.

– А мы с Мишкой переехали.

– А это кто?

– Это Таня, Лёнькина жена.

– Так Лёнька женился?

– Угу.

– Ну, повезло тебе, девка!

– Ляль, а ты всех продавщиц по имени знаешь?

– Ага. Ты с ней дружи, она хорошая.

– У тебя все хорошие. А почему мне повезло?

– Лёнька красавец. – И помолчав: – Как я. В кино пойдем завтра?

– Не знаю, если Марьсеменна отпустит. И денег нет.

– Ну, я договорюсь.

В кино Марья Семеновна могла отпустить, а могла – нет. Зависело от обстоятельств. Гости важные или важные дела – стирка штор, субботняя уборка, какое там кино! Или просто: «На прошлой неделе уже были! Достаточно!» И деньги. Денег не было совсем. Сто рублей отдавали Марье Семеновне на питание. Что там у них оставалось, если у нее чистыми шестьдесят восемь, а у него – девяносто пять? Однажды шли с работы. Брели, взявшись за руки и загребая носками ботинок рассыпчатую февральскую снежную крупу. Подойдя к кинотеатру «Форум», остановились.

– Хочу в кино! – объявила Татьяна.

Леонид побренчал медяками в кармане. Вдруг ветер сделал крутой вираж, обжег им лица ледяным поцелуем, закрутил поземку у ног. Когда все утихло, Леонид нагнулся и поднял с земли мятый рубль.

– Спасибо! – крикнул в черное беззвездное небо, и они побежали за билетами.

Марья Семеновна встречала их на пороге комнаты. Молча смерила взглядом, молча повернулась, молча ушла. В тот день неожиданно приехали дальние родственники из Махачкалы, и недовольство по поводу самовольной отлучки было выказано самое недвусмысленное.

– Мы с тобой как шахматные фигуры, – пожаловалась Татьяна, когда они с Леонидом уже лежали в постели. – Куда передвинут, там и стоим.

Он прижал ее к себе:

– А ты не так представляла свою жизнь?

Она покачала головой. Не так! Не так!

– Ну, подожди немножко. Шахматные фигуры не только съедают. Иногда они выходят в дамки.

– Ты все перепутал. Это в шашках, – пробормотала она и начала засыпать.

И, засыпая, думала, что все-таки никакая она не шахматная фигура. «Я рудокоп, – заключила она, пряча нос под одеяло. – Я маленький, но очень упрямый рудокоп. Я грызу породу, ставлю подпорки, и, может быть, мне даже придется заниматься взрывными работами. Я копаю проход в чужой горе и докопаю его до конца». И она уснула.

– Ты посиди, – сказал Леонид. – Посиди тут, только тихо. Я не хочу, чтобы он знал, что ты дома, – и пошел к двери.

Татьяна метнулась за ним, уцепилась за рубашку.

– Лёнь, не надо, правда, не надо, ну его.

Леонид взял ее за запястье, отцепил руку и аккуратно посадил на кровать.

– Ну что вы все, честное слово! То надо, то не надо! Не делай из мухи слона, ладно? Сиди тихо, и все!

На лице его появилось нечто жесткое, голодное. Это волчье выражение последнее время появлялось у него часто. И Ляля широко раскрывала глаза, постукивала толстенькими пальчиками по столу. И Миша, взглянув на Лялю, качал головой, будто соглашаясь с какой-то ужасной несправедливостью, мол, делать нечего, приходится мириться. И Марья Семеновна, отвернувшись к окну, пускала в форточку сизые струи дыма. И тетка Шура хваталась за сердце, а тетка Мура за кошелек. Хотя – спросите – при чем тут кошелек? Ни при чем совершенно. Не поможет тут кошелек и ничего не поможет, раз человек такой. И Изя, склонив голову и сгорбившись, уносил домой свое большое печальное лицо. И Витенька, покачиваясь на стуле, говорил, капризно растягивая слова: «Ну, Мусенька! Ну хоть вы меня поймите! Совершенно невозможно жить в таком окружении!» И Рина, прижав руку ко рту, вдруг выбегала из комнаты. Ляля с Татьяной бежали за ней и, стоя у дверей уборной, слышали натужное тявканье и всхлипы. Из уборной Рина выходила бледная, отирая платком потное лицо. Ляля вела ее на кухню, умывала, наливала крепкого чая с лимоном. Рина смотрела на чай и снова бежала в уборную. «Ну, Му-у-усенька!» – протяжно выпевал Витенька. Ляля подходила к нему, поднимала со стула и подталкивала к выходу: «Иди, иди! Потом!» Витенька идти не хотел, упирался, оглядывался и делал обиженное лицо. Марья Семеновна махала рукой: мол, иди уж, горе! Без тебя тут…

– Поговори с ним, – сказала она Леониду как-то вечером, когда Рина с холодным компрессом на голове лежала в их с Татьяной комнатке.

– Почему я? Мишка старше, пусть он и говорит.

– Миша не умеет, ты знаешь. А Лялю он слушать не будет.

– У нее отец есть.

– Не мели ерунды! Ты себе представляешь Изю в этой роли? Так поговоришь или нет?

– Ну хорошо. Пусть приходит в субботу. Только ты к Ляльке уходи. Нечего тут создавать атмосферу всеобщего ажиотажа.

В субботу Арик явился на разговор. В дверную щелку Татьяна видела, как он прошелся по комнате своей развинченной танцующей походкой, лихо заломил кепчонку, плюхнулся на стул и положил ногу на ногу. Леонид сидел полуотвернувшись и задумчиво глядел в окно.

– Ну давай! – проговорил Арик блудливым голосом и облизнул узкие губы. – Давай воспитывай!

– Давать?

– Ага, давай-давай!

– На!

Леонид выкинул руку и со всего маху впечатал кулак в Арикову скулу. Что-то хрустнуло, потом треснуло, ножка стула подломилась, Арик выругался и рухнул на пол. Татьяна зажмурилась. Открыв глаза, она увидела, как Арик, по-обезьяньи отталкиваясь руками от пола и волоча за собой остатки стула, на заднице пятится к двери. Там он попытался встать, но нога, застрявшая в стуле, никак не хотела вылезать наружу. Арик чертыхался, падал на колени и так, на коленях, наконец, вывалился в коридор. Леонид сидел за столом полуотвернувшись и задумчиво глядел в окно.

Татьяна вышла из комнатки, подошла к Леониду сзади, обняла руками за шею и поцеловала в макушку. Он погладил ее руки и тоже поцеловал – в сгиб локтя.

– При встречах с ним я становлюсь удивительно однообразным.

– Он теперь тебе мстить будет? – сказала она с полувопросительной-полуутвердительной интонацией.

– Не будет, – зло ответил Леонид. – Он знаешь кому мстит? Кто его боится.

– Я боюсь, – прошептала Татьяна.

– Ты дурочка. Что он тебе может сделать?

– Скажет какую-нибудь гадость, а ты поверишь.

– Ну, значит, я дурак. Я дурак?

– Ага. – Она провела рукой по его волосам. – Завтра пойдем стул купим.

На следующий день Арик, сияя свежевспаханной ссадиной и лиловым синяком, сделал Рине предложение по всей форме политеса. С цветами, тортом и шампанским. Изя плакал. Капа, подперев кулачками грудь, пела «Пою тебя, бог Гименей!». Тетка Шура хваталась за сердце. Тетка Мура – за кошелек, что в этой ситуации было с ее стороны весьма предусмотрительно. «Деточка! Кровиночка!» – восклицали они одинаковыми голосами и прижимали одинаковые ручки к одинаковой пухлой груди. Рина, низко наклонив голову, стреляла взглядами из-за плотных подушечек век. Никто не знал, что она думает по этому поводу и думает ли вообще.

Платье решили шить лиловое. Тетка Шура вытащила из шкафа отрез шелка чудного цвета лесных колокольчиков. С голубыми прожилками.

– Платье под цвет синяка жениха! – шепнула Татьяна Ляле.

Та прыснула, закрыла рот ладошкой и ткнула Татьяну кулачком в бок.

На самом деле в цвет платья был не синяк, а сама Рина – бледно-лиловая, с голубыми прожилками, она стояла перед зеркалом, а Кара ползала вокруг нее с булавками во рту. Ляля, как обычно, сидела у окна с чашечкой кофе и сигаретой. Татьяна пристроилась в углу.

– А цвэт! – говорила Кара, плюясь булавками. – Кто придумал этот цвэт! Зачем ей этот цвэт! Это не цвэт, это издевательство!

Рина бледнела еще больше, низко опускала голову, сутулилась.

– А ты в чем? – спросила у Татьяны Ляля.

– Ни в чем.

– А золотое?

Татьяна покачала головой. Ей не хотелось идти на эту свадьбу в своем заветном золотом. Казалось, она как-то оскорбит то, что случилось с ней несколько месяцев назад, если ее свадебное платье примет участие в происходящем сейчас между Риной и Ариком.

– Так что же тогда? Юбку с блузкой?

– Ничего. Не пойду, и все.

Сказав это, она испытала странное облегчение, будто остался позади визит к зубному врачу.

– Ну, это ты брось!

Ляля посмотрела на Кару. Кара посмотрела на Лялю. Потом метнулась к шкафу и вытащила кусок шелка. Ткань была черной, с тонкими контурами красных роз. Изнанка – красная, с тонкими черными контурами.

– Мало! – сказала Ляля.

– Ничего! Сделаем без рукавов. На черную сторону. И декольте. А на корсаж – красную розу.

– Розу не надо!

– Надо!

Татьяна засмеялась:

– Ваш вечный спор о розе!

Розу сделали. В этом черном платье без рукавов с красной розой на корсаже Татьяна была на свадьбе Рины и Арика самой красивой. Девушка из итальянского кино. Это все сказали. И Леонид, прищелкнувший от восхищения языком, когда она вышла из их комнатки, чтобы ехать за Риной. И Марья Семеновна, одобрительно покачавшая головой. И Капа, со знанием дела пропустившая ткань сквозь пальцы. И Шуры-Муры, прижавшие к одинаковой груди одинаковые ручки. И Арик, посмотревший на нее так, что холодок прошелся по позвоночнику. Татьяна отвернулась от него, как отворачивается голый человек, думая, что так никто не заметит его наготы. Ариков взгляд потом целый вечер ее преследовал. Татьяна краснела, злилась, пряталась за Леонида, но узкие губы улыбались, щурился коричневый круглый глаз, и Татьяна знала, что ей никуда не скрыться.

Когда приехали за Риной, чтобы везти ее в ЗАГС, она сидела на кровати, свесив тонкие бледные ноги в полуспущенных капроновых чулках.

– Ты что! – крикнула Ляля. – Не готова?!

Рина подняла лицо. Ляля задохнулась, проглотила готовые сорваться слова и кинулась к ней.

– Ты что?.. Девочка моя!.. Кто тебя?.. Кто тебя обидел?.. – бормотала она, и Татьяна удивлялась, откуда у Ляли появились такие слова, да еще для Рины. Но Ляля прижимала к груди Ринину растрепанную голову, гладила мокрые щеки, целовала заплаканные глаза. Рина отворачивалась, прятала взгляд, молча указывала на дверь. За ней распевалась Капа.

– Она… Она сказала, что я уродина. Особенно сейчас. Что я никому не нужна. Что он из жалости…