«Сучка! Тварь!» – слышится голос, похожий на шипение гигантской змеи. Он раздается издалека, словно из другого мира.
Страх накатил удушливой волной, словно лицо закрыли подушкой.
Женщина заметалась на широкой кровати, но проснуться не смогла. Сон не выпускал ее из своих черных безжалостных лап.
Во сне все повторялось. Ей четырнадцать лет. Она снова взбирается на забор заброшенного дома. Рите жутко интересно, какие призраки здесь живут. Чем-то этот дом притягивает ее.
Острый гвоздь снова вонзается в ляжку, и тонкий ручеек крови стекает вниз, по длинной, тонкой, чуть загорелой ноге.
Она закусывает губу от боли, но ее взгляд по-прежнему покорен, почти загипнотизирован домом.
Старым и немного страшным.
Но это даже возбуждало.
Она перелезла через забор – как когда-то – и очутилась в запущенном саду.
Девочка подошла к дому и осторожно заглянула в разбитое окно, представлявшее собой кусочек стекла и перекосившуюся раму.
Она попыталась рассмотреть помещение, отчего-то до безумия притягивающее ее. Инстинкт еще не оперившейся репортерши.
Неожиданно чьи-то холодные руки обхватили ее сзади. Одна сжала рот, вторая стиснула талию.
И не вырваться. Слишком силен тот, кто ее держит.
– Отпусти! – мычит она, пытаясь ударить локтями или, как учили в книжках по самообороне, каблуком по голени. Правда, каблуков нет – вьетнамки. Да и те начинают соскальзывать с ног, пока она пытается разыграть супер-героиню боевика. Смешно! Пистолет, конечно, есть – когда-то отец подарил, заметив вскользь, что она – слишком красива, чтобы ходить без оружия. Матери они об этом ничего не сказали. Только в выходные, когда она иногда уезжала к дальним родственникам, папа учил ее стрелять на дальнем участке сада. Но пистолет остался дома. Как раз сегодня она забыла взять его с собой.
Чужая рука освобождает ее рот, и она кричит. Но вокруг никого нет. Сама видела, пока сюда лезла. В радиусе пяти километров – пустота. Ни одного человека, даже животных нет.
Только она… одна. И страшный КТО-ТО сзади. Напавший на нее.
Рука освобождается, чтобы… скользнуть на грудь, сжать.
Она впервые в жизни пожалела об отсутствии лифчика. Раньше ей нравилось демонстрировать почти женскую, идеальную фигурку всем. Показывать – да, но трогать она никому не позволяла.
Чужая ладонь до боли сжимает грудь, тискает ее. Вторая рука медленно скользит по спине вниз, переходит на тонкую талию, затем опускается еще ниже, по округлому бедру на… то самое интимное место.
– Нет, пожалуйста, нет! – она мотает головой так, что ее длинные золотисто-русые волосы с чуть красноватым отливом разлетаются во все стороны, стекают по спине шелковым плащом.
– Раздвинь ножки, сучка! Или тебе нежить! Мерзкая тварь!
Мужской голос вызывает такой жуткий страх, что она невольно подчиняется.
Рука протискивается под слишком короткую юбку и забирается в нижнее белье. Длинные пальцы пытаются проникнуть внутрь.
– НЕЕТ! – крик звучит еще жалобней, еще отчаянней.
Она пытается сопротивляться, собирая все свои силы, но…
Тело и руки. Они словно железные. Ее разворачивают и швыряют прямо на траву. Так внезапно, с такой силой ударяя головой, что перед глазами сверкают золотые точки. Юбка разорвана, кружевные трусики тоже откинуты в сторону. Сильные пальцы раздирают ее топик.
– Хм, а ты красива! – звучит оценивающе, но немного небрежно и презрительно. – Ты пыталась залезть в МОИ дом! И за это я тебя накажу! Мне кажется, – голос звучит почти ласково, – что на самом деле ты – шлюха. А они обожают раздвигать ножки!
Она с трудом сфокусировала взгляд на мужчине, лежащем на ней, худощавый, но с развитыми мускулами, белой кожей и красивым, чувственным лицом. Особенно ее поразили синие глаза.
– Ты изнасилуешь меня? – шепчет она пересохшими от страха губами.
– Да, моя дорогая. Ты счастлива? Моя порочная девочка…
Он быстро расстегивает ширинку потертых джинсов и, закинув ее ноги себе на плечи, входит в нее, неотрывно глядя на ее лицо.
Она вдруг понимает, что ему нравятся боль и страдание, он наслаждается этим, смакует ее переживания. И становится страшно. Как никогда.
– М-м-м, так ты девственница… Это приятно.
Молодой мужчина наклоняется так, что его волосы щекочут ее обнаженное тело. Кусает за грудь, почти вгрызаясь в нежную плоть. – Как бы я хотел тебя съесть!
Она снова кричит, запрокидывая голову, ощущая сильную боль внутри. Там, где огромный член разрывал ее узкое отверстие.
– Пожалуйста! – шепчет она, впиваясь в него длинными пальцами, пытаясь оттолкнуть, сбросить с себя. Тщетно.
– Не надо было лезть туда, куда не стоило! Не будь такой любопытной, сучка!
Незнакомец сильно и резко движется. Его одежда царапает нежную фарфоровую кожу.
Она кричит, кричит, стонет, умоляет, выгибается в его стальных объятиях. Видя только чистое наслаждение на его лице и исковерканные гримасой чувственные губы.
В последний момент он выходит из ее тела и выплескивает на плоский живот белый фонтанчик спермы.
– Не хочу, чтобы ты от меня залетела! Нечего всяким тварям от меня рожать! – поясняет он ей. Совсем молодой, оказывается, парень. Или он просто кажется таким молодым, потому что глаза… Они страшные. И слишком жестокие, они полны нечеловеческой мудрости и хитрости. Словно у змеи, наделенной интеллектом.
– Запомни меня, тварь! – он проводит ладонью по ее лицу, затем гладит по волосам. Она ощущает его сперму внизу, стекающую по животу, словно отвратительная белая гниль. – Я был твоим первым мужчиной! А теперь переворачивайся! Я хочу попробовать твою упругую попку!
Она дрожит и съеживается, вдруг понимая – осознание приходит изнутри, древний инстинкт самосохранения, – что ему следует повиноваться. Хотя и безусловное повиновение – отнюдь не гарантия выживания.
Она послушно становится на четвереньки и почти сразу же ощущает в себе его вновь вставший член, который снова разрывает, причиняя сильную боль, теперь уже разрывая анус. Она тихо стонет, кусая себя за руку, чтобы не кричать.
Он хватает ее за грудь и больно сжимает в такт своим сильным толчкам. Он мучает ее еще несколько часов так, что она близка к глубокому обмороку.
Мужчина кажется каким-то полукентавром с невероятной силой. Синеглазый брюнет не знает усталости. В какой-то миг, когда его лицо снова слишком близко, она вдруг понимает, что в другой обстановке… Да, она бы с ним флиртовала. И даже подралась бы с другими девчонками. Ради такой красоты, такого невероятного совершенства!
Но интуиция подсказывает, что он может любить только так. Насилуя, жестоко, до боли и крови, до синяков и царапин. Наслаждаясь криками, мольбами и слезами жертвы. Только так – и никак иначе!
Закончив свое грязное дело, он отошел, насмешливо рассматривая поверженное ниц тело, почти превращенное в грязную тряпку.
Рите часто снится этот взгляд.
– И что мне с тобой теперь делать? Может, убить? У меня в кармане нож. Ношу на всякий случай, знаешь ли. Но, пожалуй, я оставлю тебе жизнь. Мне нравится думать, что ты до конца своих дней будешь видеть меня в своих кошмарных снах!
Мужчина хмыкает и уходит, медленно, вразвалочку, словно после обычной прогулки.
«Газовый баллончик! У меня где-то он был!» – бьется в голове настойчивая мысль, которая пересиливает боль и стыд. И почему она оставила сумку возле забора?
Мозг радостно ухватывается за цель, лишь бы не вспоминать, не переживать заново весь этот кошмар. Она ползет к своей сумочке и начинает лихорадочно в ней рыться.
Она слышит шаги – ОН возвращается! Наверное, все-таки решил, что безопаснее – убить. Нет, потому что ему НРАВИТСЯ убивать. Особенно, когда перед ним – беззащитная жертва.
Она рыдает, вытряхивая все содержимое сумочки на траву. Наконец, в дрожащих руках оказывается баллончик. Так сложно вспомнить, как он работает, повернуть его в нужную сторону, положить палец на специальный выступ-кнопочку.
И девушке удается обезвредить противника, и, пока он, ругаясь, протирает глаза, побежать изо всех сил, теряя вьетнамки, задыхаясь от сильного бега, почти теряя сознание.
И вот уже она – совершенно голая и грязная, в крови, грязи и сперме – посреди гостиной. Мама устроила званный ужин, пригласив к столу самых почетных гостей, старых друзей дома. К своему ужасу, словно сквозь пелену тумана, Рита Свои видит, что за столом, кроме отца и матери, сидит подруга матери, уже немолодая Мишель Браун и… Антуан де Вилл, уже немолодой, с седеющими длинными волосами, мужчина, который уже много лет был другом-покровителем их семьи. Она всегда немного робела в его присутствии: как же, директор частной школы для «избранных», куда берут лишь детей очень состоятельных англичан.
У всех шок. Из опрокинутых бокалов плавно вытекает вино… как темно-красная кровь. Ее мать – стройная шатенка – страшно бледнеет и близка к обмороку. У отца появляется совершенно страдальческое выражение, глаза наполняются ужасом, недоумением и болью. Мишель вытаращила глаза, застыв с поднятой кверху вилкой, на которой нанизан кусок мяса.
Антуан сориентировался первым. Резво вскочил с места и кинулся к шторе, сорвал ее с окна и бросился к Рите, обернув вокруг нее тяжелую атласную ткань. Ее трясет от новых рыданий, унижения и стыда.
В какой-то момент приходит в голову мысль, что лучше б ее убил тот страшный незнакомец.
– Тише, девочка, тише! – мужчина осторожно гладит ее по волосам. И ей почему-то не противно, хотя ее снова касается мужчина. Она приникает к нему всем телом, дрожа словно от озноба.
Мужчина не отстраняется, хотя ему, наверное, очень неловко, так как ее грудь выпирает из ткани, рвется наружу, вжимается в его худую грудную клетку.
Она снова плачет, уткнувшись лицом в его плечо.
– Мишель, ее нужно вымыть. А потом съезди к мадам Жастине – моему личному врачу. Думаю, в больницу обращаться не стоит, не так ли, Ролан? – обращается он к ее отцу.
– О, Боже, что случилось? Что сделали с моей доченькой?! – рыдает ее мать-красавица, бывшая ученица де Вилла.
Рита еще сильнее вжимается в теплое, такое уютное тело уже немолодого человека. Рита почему-то чувствует себя в безопасности. Ей тепло и спокойно, словно в коконе из теплых одеял.
– Не кричи, Мэри! – глухим, сорванным голосом командует отец. – Не усугубляй ситуацию. Но я хочу знать, КТО это сделал!!! А все из-за твоего нездорового любопытства, Рита! Вечно ты лезешь во всякие опасные места!
– Перестань говорить глупости, Ролан! – голос Антуана звучит неожиданно сурово и непреклонно. – Не надо внушать ей чувство вины! Ей и так изрядно досталось, – в его голосе звучит жалость и боль. Он крепче прижимает ее к себе, тихонечко поглаживая по волосам и спине. – Все прошло, детка, все уже прошло!
… Следующие несколько часов стали адом. Мишель с мадам Жастиной кудахтают над ней, как наседки над раненым цыпленком. Ее бережно отмывают в душе, затем смазывают какими-то мазями, заставляют выпить какую-то гадость. Ей становится лучше, но только телесно. И совсем плохо – душевно.
Сон. Это был еще один кошмар. Прошлое никак не желало ее отпускать из своей паутины. Рита Свои, довольно известная репортерша, очаровательный корреспондент довольно гламурного журнала «Женские штучки», встала с кровати и, шатаясь, отправилась на кухню. Отточенными движениями, отрепетированными годами – не одного лишнего жеста, – приготовила себе успокаивающий чай. Села на удобный стул и уставилась в окно, превращенное ночью в зеркало. Мягкий свет светящегося шара, прикрепленного на потолке, подчеркивал тонкие черты красивого лица и длинные ноги. Ночная рубашка мягко струилась вдоль стройного тела.
Женщина обхватила изящными, тонкими пальцами с длинными ногтями, выкрашенными в алый цвет, чашку тонкого фарфора и немного отпила, пытаясь отогнать ночные кошмары. Она поправила несколько пышных прядей, спускающихся на лицо.
Пытаясь забыть, сосредоточиться на том, что она имела. На своей славе, пусть и скандальной, красивой внешности – ей всего двадцать четыре года, самый расцвет, уютном особняке на окраине Лондона, значительном счете в банке.
Но… слишком многое надо было забыть. И то, чего она добилась, не могло перекрыть всех ужасов, которые она пережила.
Воспоминания снова накатили. Как волны, разрушающие города. Она не могла бороться с призраками прошлого.
И женщина смаковала их вместе с глотками чуть терпковатого, горького чая.
… В больничном крыле частной школы «Дауэртс» тихо, ведь сейчас каникулы.
«И никто никогда не узнает о моем позоре!» – пытается хоть как-то утешить себя девушка. Ее раздражали оханья и аханья мадам Жастины и Мишель Браун. Женщины вели себя так, словно ее жизнь окончена. Будто она уже никогда не сможет стать прежней.
По ее просьбе никто не сообщил в полицию о случившемся. Она не хотела, чтобы кто-нибудь смаковал ее боль. К тому же… они все равно бы не смогли ей помочь. Ей не хотелось проходить через унижения допросов, а, тем более, суда. Чтобы ее фотография появилась в газете?!! И оборвала ее карьеру навсегда? Она всегда мечтала стать известной, скандальной журналисткой, как ее мама, Мэри Вэллоу, в свое время работающая на телеканале «Мэджик Фэрроу». Довольно давно, еще до ее рождения и даже зачатия, Рита это знала, мама была очень известным скандальным репортером. И ее очень даже ценили на телеканале.
До сих пор в гостиной хранились многочисленные награды и дипломы, а также вырезки из пожелтевших газет в рамочках.
Рита знала, что ее мама гордилась прошлым успехом. Но никогда не рассказывала, отчего вдруг однажды забросила такую отличную карьеру – и стала обычной домохозяйкой, ни разу больше не написав ни строчки, и отклоняя все предложения, которые приходили и до сих пор от других телеканалов, так как уже немолодая женщина была по-прежнему красива. И, как считала сама Рита, все также талантлива. Однако, несмотря на то, что мать забросила свою карьеру, она очень хотела, чтобы ее дочь продолжила семейную традицию – и тоже стала журналисткой.
Известной и скандальной, конечно же.
Но, когда Рита попыталась поступить на факультет политической журналистики, мать неожиданно отговорила ее и приказным тоном посоветовала подать документы на обычную, газетную журналистику.
«Я хочу, чтобы ты работала в каком-нибудь женском журнальчике. Сейчас это престижно, а также… безопасно. Я не хочу, чтобы ты пострадала, моя девочка! Журналистов по-прежнему убивают во всем мире. И в каждой из стран есть доска памяти, на которой написаны их имена и названия изданий, на которые они работали. Я вовсе не хочу, чтобы ты стала смертницей, дорогая! Поверь мне, жизнь дороже сенсаций! Лучше уж занимайся звездами и гламуром».
«Я не могу позволить этому изнасилованию превратить меня в жалкое ничтожество, в посмешище!» – твердила она тогда, сжимая одеяло, глядя на потолок, где расходились трещины.
Лежа на узкой больничной койке, она попыталась забыть весь этот кошмар, но в ее сердце навсегда поселилась боль. В глубине души девушка надеялась, что кто-то прикончит этого ублюдка.
Отомстит и за нее.
Но она ничего о нем не услышала. Да и кто бы стал его ловить, если она не подала на него в полицию? Не написала заявление, не дала показания? Не позволила соскрести с себя пробы его спермы. А, значит, дала ему огромную фору и позволила убежать, оставшись безнаказанным.
Тогда она пыталась проанализировать свое поведение. Что это, страх? Неужели она, та, которая собиралась стать скандальной журналисткой желтой прессы, испугалась настолько, что побоялась пойти в полицию?
Да, и страх тоже. Он выглядел настоящим психопатом, несмотря на молодую и красивую внешность. Что-то в нем было настолько глубоко фанатичное и демоническое, что Рита не хотела даже помыслить о том, чтобы когда-нибудь с ним столкнуться, встретиться взглядом.
Пусть даже через пуленепробиваемую стену в комнате опознания полицейского участка.
Нет, нет и еще раз – нет!
Каждый нерв содрогался от ужаса.
К тому же, она знала, что про ее изнасилование напишут все газеты.
Как же, такая «вкусная» тема. Юная красота, девственница, жестко изнасилованная, едва неубитая. К тому же, начинающим маньяком с внешностью кинозвезды.
К тому же жертва – дочь известной в прошлом, скандальной журналистки. Тоже явно с темным прошлым, учитывая настойчивое замалчивание матерью объяснения того, почему она ушла с телеканала, и бросила все, включая свою популярность. Потеря известности и статуса. А также огромной зарплаты.
Замуж за довольно состоятельного английского бизнесмена Мэри Вэллоу вышла только через три года после того, как осталась без работы.
Рита это точно знала, так как однажды подслушала разговор родителей. Отец снова интересовался, отчего его жена в свое время ушла с перспективной работы.
Мать же отмачивалась, сухо сообщив, что не хочет ворошить прошлое.
И зачем, если работа оказалась настолько ужасной, мать тянет в эту сферу ее?
Тогда, лежа без сна на узкой койке, ощущая тупую боль во всем теле, несмотря на уколы обезболивания и проведенную операцию – в интимных местах пришлось даже зашивать, – Рита впервые осознала, насколько мало она знает собственную мать.
«Что ж, в каждой семье есть свои тайны. Надеюсь, она хоть никого не убила…» – подумалось ей тогда.
Кривая улыбка рассекла высохшие губы. Даже радоваться тогда ей было больно.
Когда она окончательно выздоровела и даже немного успокоилась благодаря антидепрессантам, в палату к ней пришел… сам Антуан де Вилл. Мужчина с длинными седыми волосами, с неправильными, но симпатичными чертами, сухопарый, что подчеркивалось возрастом (ему было уже шестьдесят лет), был непривычно смущен, а его голубые глаза блестели сочувствием.
Он приветливо и несколько смущенно улыбнулся:
– Рита, твои родители попросили, чтобы ты пока пожила у меня дома. Ты не против?
Она снова вспомнила ясный взгляд директора и, по совместительству, владельца частной школы: казалось, что из его глаз исходили солнечные лучи, освещающие все вокруг.
Девушка слабо улыбнулась и кивнула:
– Да, я буду рада… если не причиню вам неудобств.
– Что ты, никаких неудобств! В моем особняке три служанки. Им и так часто нечем заняться, так как я почти все свое время провожу в «Дауэртсе». Ты пока собирайся, твой отец уже отослал мне твои вещи, которые пригодятся в моем доме. Только, извини, но я не смогу уделять тебе много времени. Ты сама все понимаешь…
– Я понимаю. Вы очень заняты, – девушка вызывающе уставилась на мужчину. – Не думаю, что это меня будет особенно беспокоить.
– Я зайду к тебе через час, будь готова. Мой шофер уже ждет нас. Хотя, я знаю, что ты любишь мотоциклы, – он лукаво улыбнулся. – Знаешь, когда-то я и сам ими увлекался. Ветер, скорость – лучшее средство, для того, чтобы забыться.
Она невольно представила себе солидного профессора на мотоцикле, в кожаном «прикиде», и чуть не рассмеялась, но вовремя прикусила губу.
– А вы уверены, что не свалились бы с него, профессор?
Мягкая ответная улыбка:
– Я очень старался. Как видишь, цел и невредим.
Всю дорогу ее смешил образ уже седеющего мужчины на мотоцикле. Это было забавно. Особенно вкупе с его всегда серьезным видом и сдержанностью. Правда, в этой личности чувствовалась власть, а не незаметность. Власть серого кардинала.
На душе стало легко. А может, всему причиной ярко-голубое небо и по-летнему радостное солнце?
Особняк Антуана де Вилла казался совершенно незаметным, хотя имел четыре этажа, так он зарос вьющимися растениями, мхом и плесенью. Темно-серый камень стен даже на фоне голубого неба, подсвеченного солнцем, выглядел, как унылые стены гробниц. Ее охватила тоска, неожиданно сменившая восторженное настроение.
Они опустились возле крыльца. Антуан рассеяно пошарил в своих безразмерных карманах и выудил изогнутый ключ. Помахав им с торжеством, он отпер двери.
Три немолодых, но резвых служанки выбежали их встречать, долго и нудно приветствовали, а потом позвали кушать.
Рите очень понравилась ее комната – светлая, с изящной, старинной мебелью.
Она прошлась по всему помещению, потрогала ладошкой деревянную мебель, немного пыльные обои, шершавые гобелены, хрустальные вазы с искусственными розами – почему-то белыми, фарфоровые статуэтки. Все хранило странное тепло, будто законсервированное, застоявшееся в веках прикосновение чужих нежных, теплых, ласковых ладоней.
Ночью Антуан де Вилл проснулся от ощущения касания женского тела. Резко открыв глаза и моментально проснувшись, он, несказанно удивившись, обнаружил рядом с собой в постели… обнаженную Риту.
Соблазнительное тело вжималось в его худощавую плоть, и ночная рубашка совсем не помогала бороться с искушением.
Слабый свет ночника подсвечивал ее удивительные глаза, которые меняли свой цвет в зависимости от переполнявших ее эмоций. Обычно глаза были бирюзовыми, но иногда становились темно-синими, когда ей было страшно или больно, а иногда – изумрудными, когда ее переполняли положительные эмоции. Пышные волосы подчеркивали тонкое, идеальное, почти кукольное личико. Она казалась неземным созданием. Директор снова вспомнил, что ее бабушка была первой красавицей среди аристократок. А одна дальняя родственница – сводила мужчин с ума одним взглядом и до самой смерти обладала множеством восторженных поклонников.
Поначалу он пришел к ошибочному выводу, что девушка страдает лунатизмом и не осознает своих действий.
– Антуан, – томно прошептала она, прижимаясь еще сильнее.
– Девочка… уходи, – тихо ответил он, ощущая противную дрожь. Он впервые за много лет снова ощутил себя… мужчиной. Живым. О, эти сказочные глаза, в которых так легко было утонуть, как в ядовитом омуте. Мужчина ощутил ее боль.
– Нет, – Рита прикусила губу, протянула тонкую руку и погладила его по седым волосам. – Я не хочу уходить. И я не уйду. Пожалуйста, – в ее голосе было столько мольбы и печали. – Не прогоняй меня! Мне так плохо!
Ее тело начала бить дрожь.
– Люби меня! Пожалуйста!
– Но… тебе всего четырнадцать! А я – уже почти старик!
Мягкий смешок прирожденной соблазнительницы. Лунный свет серебрил ее роскошные волосы. В глазах вспыхнул огонь, которому не мог противиться ни один мужчина.
«О Бог мой, я должен сопротивляться, предотвратить это!»
Но… белые пальцы скользят по его телу… вниз. Чары юности. Он оказался неподготовлен – она застала его врасплох.
Словно удар молнии прямо в сердце, он мгновенно и слишком чувственно ощутил сразу ВСЕ: высокая грудь, прижавшаяся к его груди, теплое, ароматное дыхание, тонкие, длинные ноги, обхватившие его тело, стройную, гибкую талию. Эти грешные глаза.
– Давай же! – шепчет соблазнительница. – Я хочу! Хочу тебя!
Серебристое сияние луны окутывает их обоих.
Рита слабо улыбается. Антуан снова не остался у нее ночевать. И словно трещина появляется в ее спокойствии, она не может уснуть без него. Потому что страх душит ее. И ночные кошмары оборачиваются жуткими воспоминаниями.
Женщина взглянула на золотистые часы, похожие на макет луны, – всего три часа ночи. А ей не спится.
Рита откинула голову, помассировала виски. Завтра – отвратительнейший день в ее жизни. И снова она ничего ЕМУ не расскажет. Антуану необязательно знать, какой тварью она бывает. Хотя… иногда ей кажется, что он читает ВСЕ ее мысли. Но никогда не упрекает. И от этого становится так больно!
Ей надо выспаться. Завтра нужно быть во всеоружии. Покорить этих гребаных аристократов де Ноблэ!
Она резко вскочила и кинулась к шкафчику, где хранилось снотворное. Взяла таблетку из бутылочки, запила ее водой и отправилась в кровать.
Рита Свои застыла перед зеркалом. Ее широко распахнутые, пустые глаза, казалось, ничего не видели. Бледно-розовый деловой костюм, легкий слой макияжа, изящные золотые часики с крошечными бриллиантиками, бриллианты в ушах, золотое кольцо с изумрудом.
Все ее естество противилось визиту к де Ноблэ. Интуиция просто кричала об опасности. Но… начальник послал именно ее взять интервью у семьи состоятельных аристократов, сохранивших древнее, огромное поместье с большим участком земли. И она не могла отказаться. К тому же, это интервью не было сложным – все в стиле «женского журнальчика». «Какие фасоны платьев предпочитает леди де Ноблэ? Когда будет следующий бал в особняке?» Ну и так далее.
И все-таки она побаивалась. Странные слухи ходили об этой семейке в узких журналистских кругах. Хотя написать об этом никто не осмеливался – так как ни одному журналу или газете не хотелось судиться с миллионерами.
Накинув легкий плащ, женщина стиснула сумочку и отправилась к выходу, где ее ждал розовый лимузин, заказанный редакцией, чтобы отправиться к поместью де Ноблэ, где ее уже ждали.
Возле красивого озера и ухоженного парка счастливая семейная пара Леопольд и Элеонора де Ноблэ смотрелись, как красочная картина с изысканным фоном. Вокруг них бегал десятилетний мальчик с тонкими чертами лица, конечно же, натуральный блондин, как и оба родителя. Он срывал цветы и швырял их в воду, стараясь попасть в лебедей.
– Рита, мы так рады вас видеть, – чопорно улыбнулась красавица в белом платье, обвешанная золотом и бриллиантами, сверкающими под лучами солнца так, что глазам становилось больно.
Леопольд поднес руку Риты к губам, уставившись прямо в глаза:
– Рита Свои, лучшая репортерша нашего любимого журнала, какая честь!
Впрочем, его голос звучал язвительно и холодно. А глаза… Ей сразу же захотелось убежать.
Сыночек остановился и поглядел на нее так, словно прикидывал, как поудобнее схватить и утопить в озере.
– Сучка! – крикнул он, тыкая в нее пальцем.
– Простите его, Ритуля, вы понимаете… наш сынок просто много читает, и случайно прочел статьи про вас из враждебных вашему журналу газет, – улыбнулась Элеонора. – Вы же не обижаетесь на ребенка?
Ее прозрачный взгляд прожег молодую женщину насквозь.
– Конечно же, нет, – мило улыбнулась Рита. – У вас очень красивый сын.
Оба супруга немедленно просияли.
«Но держите этого малолетнего выродка от меня подальше!» – про себя добавила она, жалея, что не может сказать это вслух.
– Тогда прошу вас, – женщина по-свойски взяла ее под руку, и они двинулись по посыпанной гравием дорожке вдоль клумб с яркими, изысканными цветами.
Рита поднесла бокал к губам, чувствуя себя приговоренной. Все ее чувства вопят, что в вино что-то подмешено!
– Дорогая? – Леопольд наливает жене из той же бутылки. У Риты немного отлегло от сердца – ну не стал бы он травить свою жену! Значит, яд исключается!
И что у нее за странные мысли? Не следовало снова на ночь смотреть фильмы ужасов.
Вкус вина показался ей немного странным, но она мужественно пила, стараясь еще при этом не кривиться, и даже улыбалась.
– Сегодня нам позвонили из вашего журнала, – продолжал вести непринужденную беседу де Ноблэ, наклоняясь к Рите. Она почти ощущала его дыхание, видела каждую черточку идеального хищного лица, блеск страшных серебристых глаз. Нет, сами по себе глаза были очень красивы, но взгляд… Жестокость, надменность, властность и вспыльчивость. И все это подернуто изморозью. Словно ледяные окошки сумасшедшего дома. – Нашей семье предлагают выбрать постоянного репортера для освещения различных светских мероприятий, которые мы курируем. И вообще, «Женские штучки» всегда ставит статьи про нашу семью на первую страницу. Так что… возможно, мы захотим выбрать вас.
Его взгляд полоснул по ее лицу, как бритвой:
– Что вы думаете по этому поводу, Рита?
Сердце стукнуло и упало вниз.
«Это ж такой шанс! И я наконец-то смогу достигнуть высшей точки в моей карьере!»
– Я была бы… очень рада, – искренне ответила женщина.
– Для вас ведь это важно, Рита? – он еще ближе наклонился к ней. Неожиданное ощущение пронзило сознание – чувство полета. Кровь словно превращалась в фейерверки, в бурлящее шампанское, которым выстрелили в воздух.
– Да, – шепнула она в ответ, ощутив, что губы перестали ее слушаться. Все вокруг словно стало иным. Оно завораживало, сияло, гипнотизировало, дарило ощущение счастья и раскованности. Изящные очертания мебели, горшки с цветами, несколько статуй.
«Чем они меня опоили? Зачем?!» – последняя связная мысль умерла с легким писком.
Леопольд схватил ее за руку и помог встать из-за стола.
– Элеонора, куда? – повернувшись к жене, улыбавшейся с выражением экстаза на нежном лице, уточнил он.
– В мою спальню, – ответила белокурая женщина.
Рита с трудом осознавала реальность. Ей казалось, что она не идет, а мягко плывет по воздуху. И все вокруг – совершенно.
Спальня Элеоноры де Ноблэ была одновременно нежной, женственной и немного аскетической. Ничего лишнего, но то, что есть, идеально и безукоризненно. В изысканном дизайне преобладает цвет слоновой кости и золота.
– Ритуля, тут все свои, думаю, тебе можно снять костюм, – вкрадчиво обратился к ней Леопольд.
Она машинально повиновалась, расстегнув пару пуговиц пиджака. Аристократ, стоявший сзади, помог расстегнуть остальные, и медленно повесил его на спинку стула.
– О, вот это фигурка! – произнес он, обходя вокруг высокую, стройную женщину. – Неплохо, очень даже неплохо!
Она стояла и смотрела, как они рассматривают ее. Как какую-то вещь. Нет, как породистую вороную кобылку, на которой оба собираются проехаться.
Оба.
Проехаться.
Страх липкой волной сжал сердце.
Но возбуждающее средство (или какой-то наркотик), подлитое в вино, снова заставило сознание вспыхнуть множеством золотых искр – словно ветки, горящие в огне, пнули ногой.
– Думаю, что вы можете снять с себя… все, – шелковым голосом произнес мужчина. Он взял свою трость, с которой любил щеголять (хотя по ее мнению трости устарели еще два века назад) стоявшую возле стены, и провел ею – очень чувственно – по ее ноге вверх, затем набалдашником, углубляя, надавливая, усиливая касание. Словно хотел изнасиловать ее этой штукой. Затем поднял выше, задирая короткую юбку.
– Ах, какие красивые трусики! – произнес он цинично. Но в его сузившихся глазах уже проявилась страсть. Словно отражение пламени костра.
– Элеонора, как тебе? – Леопольд обернулся к жене, которая стояла, тяжело дыша, с покрасневшими губами и порозовевшими щеками. Под действием того же наркотика. Ее высокая грудь вздымалась. – Простенько… но мне нравится.
Трость проникла под лифчик. И разорванная деталь женского туалета оказалась на полу.
– Замечательно, – со вкусом произнес мужчина, поглаживая головой змеи ее грудь. – Совсем как у девочки. Тебе нравится? – с нескрываемым интересом спросил блондин, поднимая руку к своим длинным волосам и распуская хвост. Длинные платиновые пряди растеклись по сильным плечам.
– Нет, да… – прошептала женщина, полузакрыв глаза. Потому что желание пронизывало насквозь, увлажняя шелк нижнего белья.
Pulsuz fraqment bitdi.