Рост индустриальности, новые классы, новые формы и отношения в производстве сформировали только один аспект более крупного движения духовных и психологических изменений, в котором философская мысль, религия и литература сыграли свою роль. Против желаний царей, которые продолжали управлять империей как патерналистские землевладельцы, они невольно подменили концепцию общества девятнадцатого века как поля битвы за конфликтующие силы, за идею гармоничного механизма, построенную и управляемую всемогущим Провидением. Последняя идея уже была поколеблена в России Петром I, чья вихревая энергия привела к мучительной, но во многом поверхностной медикаментозной трансформации теократической России; был также брошен вызов декабристам и одиноким повстанцем «замечательного десятилетия» сороковых годов XIX века. Но теперь общество в целом распалось и разоблачило глубоко сидящие проблемы и дилеммы.
По-прежнему не было партий и почти не было политических организаций: только движения и индивидуумы. Бок о бок с новыми экономическими процессами, ключом к этому периоду является развитие идей и людей, которые заполнили переполненный холст, каждый из которых олицетворял разные темпераменты и работал исходя из новизны ситуации.
Можно выделить, грубо говоря, три группы людей и мнений: консервативная, либеральная и радикальная, хотя каждая из этих групп оттеняет соседние, пересекаясь с другими верноподданцами и даже порой восставая против самих себя.
Каким бы сильным ни был правящий, консервативный класс в России, он жил в страхе перед насильственной революцией изнутри и влияние извне отсутствовало, ему не хватало интеллектуального источника, чтобы сформулировать свои убеждения, как это сделал Эдмунд Бёрк для англичан или Жозеф де Местр для французской аристократии, чтобы опровергнуть идеалы Французской революции. Это правда, что Иван Аксаков, Катков и даже Победоносцев по-разному предлагали себя в качестве истцов проблемы рабочих. Они могли бы претендовать на титул русского Бёрка, но это определенно несправедливо по отношению к настоящему Бёрку, за исключением того, возможно, что они разделяли его несогласие с вторжением рациональных принципов в политическую жизнь и его презрение к «звездному идеализму». Так называемый «официальный национализм» с его трехсторонней формулой «православие, самодержавие, народность», сделанной в качестве девиза для режима Николая I, продолжал быть превознесённым в официальных заявлениях и консервативной прессе. Но в нём не было ни интеллектуальных, ни моральных, ни культурных признаков содержания, и он ни на что полагался, кроме как на вооруженную охрану государства. Интеллигенция была рассеяна в разное время в неожиданные места, и иногда её находили и под Короной. Но немногие монархи там мало уважали интеллект, или были настолько стерильны в интеллектуальных и культурных отношениях. как последние четыре Романовых. Государственная мудрость для них и их прямых сторонников заключалась в том, чтобы вести войны или заключать мир за границей, и политике сохранения власти у себя дома. Идеи рассматривались в лучшем случае как полезное оружие политической войны, но в основном как подрывные доктрины, которые представляют угрозу стабильности, в то время, как имеющиеся интеллигентные люди использовались в качестве инструментов и бывали выброшены, когда их полезность притуплялась, или когда их интеллект был слишком очевиден и откровенен.
Погодин и Шевирев продолжали проповедовать, что, говоря словами знаменитого замечания Бенкендорфа Чаадаеву (сделанного по-французски), «le passé de la Russie a été étonnant, son présent plus que splendide, et son avenir dépasse tout ce qu’une imagination audacieuse peut imaginer»10. Теперь к ним присоединился чрезвычайно влиятельный и способный политический журналист Катков, который, после 1862 года, под влиянием растущего революционного движения и польского восстания 1863 года, был призван экстремальной реакцией и завоевал заслуженный титул «диктатора русской прессы». Им также помогали такие люди, как биограф Каткова Николай Любимов, историк Устрялов, популярные писатели Болеслав Маркевич и Дмитрий Аверкиев, и прежде всего самый зловещий триумвират русской реакции: Победоносцев, Дмитрий Толстой и князь Владимир Мещерский. Туманный, экстравагантный национализм Погодина в их руках превратился в бесстыдный jingoism11, в племенной, религиозный шовинизм, и в антисемитизм. Они выразили широко распространенные и официально поощряемые страх или недоверие к общественному мнению, хотя они и платили время от времени пустословием. Им не нравились споры, и они никогда не спрашивали и не допускали вопросов, когда было известно, что ответы могут быть неприятными. Они были авторитарны и утверждали, что они ответственны перед Богом за существующий социальный и политический порядок, хотя они и не проявляли терпения к мистические рассуждениям о вечной судьбе России. Консервативная пресса, официальные и полуофициальные сообщения, меморандумы и переписка изобилуют морализаторством, любимыми лозунгами и фразами, такими как «священное самодержавие», «любящий христианин», «монарх и армия», «незыблемость религиозные веры», связанных с «бережливостью и богатством», «утратой традиций», «опасным подчинением низших сословий мыслям и высказываниям, неслыханным среди простых людей всего несколько лет назад», и так далее. Последние преступления обычно приписывали недостойным мотивам, и считалось, что враг существующего порядка был либо бесчестным, либо сумасшедшим.
Есть все основания полагать, что многие представители официального консерватизма были искренними, правдивыми и верными людьми. В злодеев их превратили не их индивидуальные качества, но рабство их собственных убеждений – вся иерархия существующего порядка, от которого они зависели, с которыми они идентифицировали себя и для обслуживания которого были задействованы все средства и силы. Таким образом, они воплотили в себе все атавистические предрассудки, которые обезобразили социальную и духовную сцену России до конца монархии. Они были консерваторами, но только одной частью консерваторов атрофированной России, не имеющей моральных и интеллектуальных рефлексов, от неспособности или нежелания распознать реальные источники разочарования.
Другая консервативная Россия была представлена еще двумя менее отчетливыми, но взаимозависимыми группами: славянофилы и почвенники. Судьба ранних славянофилов не вписывается в рамки этого повествования. Хомяков, братья Киреевские, и Константин Аксаков не пережили освобождения. Их влиятельные последователи и союзники включали в себя Ивана Аксакова (1823—86), Александра Кошелева (1806—83), и редактора наиболее значимого журнала славянофилов, «Русская беседа», Юрия Самарина (1819—76), князя Владимира Черкасского (1824—78) и Александра Гильфердинга (1831—72). Они продолжали поддерживать основу славянофильской веры, и в целом не потеряли естественную порядочность и энтузиазм, которыми отличались их более выдающиеся предшественники. Но они были менее идеалистичны, менее щедры, и менее отданны утешениям патриархата, любви и романтической ностальгии, хотя и продолжали считать греховным все, что разделяло русский народ. Основа славянофильского представления в том, что общественная жизнь и культура нации могут существуют как чистая сущность, развивающаяся в соответствии с установленной схемой, божественно задуманным национальным гением, и отступление от этой модели сопровождается нежелательными социальными изменениями и является результатом коварно развращающего влияния извне; это понятие все больше становится устройством для отвлечения внимания от внутренних источников конфликтов и изменений. Хомяков в целом был культурным европейцем, без презрения к человечеству и порой даже мог видеть. обе стороны проблемы. Он и его товарищи-славянофилы были менее всего осведомлены о некоторых трудностях, связанных с отношением их мифов к реалиям истории, их безвестность и рассеянность в основном встречается в тех частях их доктрины, которые идут от воображаемых ими нравственных и социальных миров; их преемники ничего не знали о таких трудностях, и они легко и беспрепятственно использовали славянофильскую мифологию, как замену светским целям.
Правда, Иван Аксаков с Самариным и Кошелевым, защищали право на свободу слова. Но они также отображали большинство узких политических и националистических предрассудков, которые выдавали современный официальный консерватизм. Это стало особенно ясно в случае с Аксаковым, когда он добрался до высоты его политического влияния. История с поддержкой движения за освобождение балканских славян стимулировала распространение великого русского национализма и панславизма. «Славянофильство без всяких фантазий, но и без всякого стыда», как это описал Владимир Соловьев. В отличие от многих другие русских, Аксаков стал панславистом не потому, что он почувствовал «желание сделать что-то, чтобы избежать невыносимой апатии и скуки» (Пипин), но от глубокой и страстной убеждённости. Политика России на Балканах была для него «реализацией нашей священной миссии», которую ни Русское Княжеское министерство, ни даже царь не разделяли, но которыми они умели пользоваться до тех пор, пока не стало ясно. что интересам России лучше служить, отказавшись от дальнейших приключений на Балканах. У Аксакова было разбито сердце, когда он оказался преданным богами собственного творения.
Процесс, который сделал славянофилов глашатаями реакции, может быть рассмотрен в дальнейшем в карьере Аксакова как журналиста. Он начал редактирование «Дня» со смелых призывов к свободе. Но вскоре голос Аксакова стал почти неразличимым среди официальной прессы по основным вопросам дня, в частности, отношению правительства к крестьянскому вопросу, репрессивным мерам против университетов и радикальной интеллигенции, гнёт в Польше и политику России на Балканах и на Востоке. «День» перестал публиковаться главным образом потому, что он стал убыточным и, как откровенно признался сам Аксаков, его преемники, газеты «Москва» и «Россия» существовали только до тех пор, пока они отражали правительственную линию.
Аналогичное развитие событий можно наблюдать и в отношении еврейского вопроса в России. За пределами церковных кругов антисемитизм был зажжён ещё Николаем I. Антисемитские идеи стали всё более и более заметными во второй половине девятнадцатого века, и эпигоны славянофильства сыграли заметную роль в этом. Хомяков не был замечен в антисемитизме. Иван Киреевский не любил евреев, но не декларировал это. Самарин, как видно из его переписки, несомненно был антисемитом, и газеты Аксакова «Москва» и «Россия» показывают роль врея-официанта, одного из первых в России, пропагандирующего кошмар Скрытой Еврейской Руки – дьявольского заговора разрушения христианства и Святой Руси. На самом деле он не поощрял иудейские погромы, которые стали постоянными во время и после царствования Александра III, но он сделал все, чтобы оправдать их или объяснить. В этом смысле была установлена прямая связь между славянофилами и «Союзом русского народа», который вместе с «Чёрной сотней», был главным неофициальным государственным агентством по еврейским погромам.
Можно сказать, что ни одна из групп в русской история, сознательно или неосознанно, не добивалась такого же положения, как славянофилы во второй половине девятнадцатого века. Они отдалились инстинктивно от «официальной» России; они традиционно считали всю политическую власть и весь государственный аппарат в своей основе злокачественным наростом на теле политики; вместо этого они верили в семью, в естественные, спонтанные законы социальной эволюции, в органическое царство и в неизбежность конфликта между централизацией и свободой. Но они никогда не преуспевали, объясняя, почему семьи, естественная эволюция или органическое царство должно с меньшей вероятностью, чем светские государства, посягать на свободу своих подданных. Эта фундаментальная неясность вовлекает славянофилов в своего рода цепь социальных реакций, в конце которых они оказались сидящими со столпами бюрократии в важных правительственных комитетах, решая судьбу крестьян, местного самоуправления и Польши (Кошелин, Самарин, Черкасский), становясь суровыми гражданскими губернаторами (Черкасский), выступающие за военную диктатуру в Польше (Самарин) и порку крестьян в России. (Черкасский, Самарин), фактически продвигая и одобряя слова Черкасского: «Интересы правительства посредством умеренных уступок, сделанных своевременно и с помощью проявления искренней доброй воли».
Новой и более интересной версией славянофильства было почвенничество, апологетами которого были Аполлоны Григорьев (1822—64), Достоевский, философ и критик Николай Страхов (1828—96). Их главным органом сначала был «Москвитянин», где Григорьев, драматург Островский и их друзья были известны как «юные москвичи», а затем и Санкт-Петербургское «Время», возродившееся после того, как была закрыта в 1863 году «Эпоха» под редакцией Федора Достоевского и его брата Михаила.
Григорьев, который называл себя последним из романтиков, был одним из самых замечательных и страстных фигур среди людей шестидесятых годов девятнадцатого века, достаточно значимый поэт, оказавший значительное влияние на русских символисты. Его работа, не меньше, чем его жизнь, страдала от последствий его долгов (в результате чего он провел последние годы своей жизни в долговой тюрьме), от привычной наглости и дикого разврата. Но этому противостояли удивительные чувствительность и воображение, и честность, которая сделала его неприемлемым для редакторов, для которых он пытался работать на протяжении всей своей литературной карьеры. Только Достоевский, который использовал его как прототип. для одного из своих любимых персонажей, Дмитрия Карамазова, казалось, смог его понять и оценить.
Главная забота почвенников и Григорьева была более литературной, чем социально-политической. Они постулировали своего рода обезличенный, недифференцированный volksgeist12, который находит свой выход через некоторых писателей, таких как Островский и, даже, хоть и замысловато, через Пушкина. Только те, кто выражает спонтанно первобытную почву, отстаивая законченность человека и бесспорную гармонию с узором жизни, в котором он родился, заслуживают имя настоящих художников. Важность к жизни отдельных людей и общин давал их «земной вес», почва была единственной верной и священной ценностью. Те, кто бросил ее, автоматически присоединились к классу бесполезных людей, которые сеют смерть и разрушение, отчасти неожидаемая аналогия с противоположной школой радикальной литературной критики, где литература существовала не для того, чтобы радовать читателя или даже изображать жизнь, но для установления общения.
Их положительные герои (пушкинский Белкин, лермонтовский Максим Максимыч, Мышкин Достоевского, Шатов и прежде всего странная, загадочная фигура калекой идиотки Марии Тимофеевны в «Бесах») были приняты, унижены и оскорблены, в единстве с землей и Богом, а не с теми, независимыми, сознательными и утончёнными. «Кроткие» и «хищные» составляли «парадоксы органической критики»: так называлась главный критическая работа Григорьева.
Как и у славянофилов, такие слова, как «органический», «природа», «земля», приобрели мистическое значение, на котором стоит большая часть аргументов почвенников. Всё, что привело к разлуке со священным лоном земли было современным грехом, индивидуалистической самодостаточностью Западной Европы, выкорчеванной в пыльник, класс радикальной интеллигенции, падшие люди, виновные в ненависти к Великой Матери и России. Будь то от преувеличенной гордости за смирение или от неспособности переварить историю, почвенники, не меньше, а, возможно, и больше, чем славянофилы, вечно были русскими, всегда пытаясь определить Россию, всегда доказывая, что ты прав и воссоздаешь свою страну, личность, но в отличие от славянофилов, они думали в психологических, а не исторических терминах, и им не хватало славянофильского центра для разработки широких и синтетических взглядов на историю.
Именно Достоевский и Григорьев в значительной степени ответственны за открытие «русской души» – той любопытной, неразумной и нелепой грани славянофильского осуждения во спасение, как духовного, так и мирского, приходящего в Россию.
Россия, для почвенников, означала, в первую очередь, «простой народ»: его страдания и отставка, его «кротость», мудрость и эксцентричность; его жизнь в круглогодичном неослабевающем труде, его верования, обычаи, праздники и суеверия. Когда Григорьев говорил о русской культуре, он имел в виду мир драм Островского, с их домашней тиранией, с. их жестокими и издевательскими отцами, матерями, дядями и тётями рядом с беспомощными и невинными провинциалами; или это означало бездыханно ускоряющиеся тройки и опьяняющие цыганские напевы; или, опять же, это означало, что культура, которая породила или отразила фольклор есть культура живописи, пышное деревенское зрелище, крестьянских ремесленников и крестьянское духовенство, которое Лесков описывал и восхвалял, но в котором не жил. Это была Россия, далекая от официального консерватизма, от бюрократии, от либерализма или даже от популизма, но это предоставляло убежище тем, кто не смог или не захотел увидеть, что настоящие крестьяне все чаще предпочитают выживание и водку.
Однако, почвенники были отягощены многими противоречиями, которые остались совершенно чужими для психологического и социально гораздо более последовательного отношения славянофилов. Они видели дом человека в мире органической природы, но они сами и их литературные герои были убедительны только тем, что они страдали от разделения, и отчуждения. Ни сострадания Достоевского к пораженным, ни блудное человечество, ни одинокий Прометей, «хищный» герой, которым Григорьев боязливо прикрывался, несмотря ни на что, ни даже более отстранённая философская похвала Страхова, желание человека «вырваться из всей совокупности вещей и разорвать его связи с миром» на самом деле не совместимы с идеалом немой буколической ценности. И правда, почвенники отражали все духовные и социальные конфликты пост-реформенного периода Россия и выставили на обозрение многие особенности выкорчеванной, огнеупорно-бунтарской интеллигенции, которая вызвала их величайшее неодобрение, но которую, тем не менее, сам Достоевский превозносил в образе «русского странника».
Достоевский, правда, верил, что Слово Божье было в России, а не в Палестине, но, в то же время, он признался, что его inamorata13 была далеко не безупречна, и быть русским для него означало быть нравственно и интеллектуально распятым. Он жил во зле и трагической судьбе человека вопреки не только радикальным «оптимистам», но и признанным божественным и человеческим санкциям за более жестокие размышления об истории. Он был традиционалистом, который верил в революцию, или, наоборот, революционером, который искал скрепы в традициях среди неопределенности и беспокойства, связанными с революционным опытом. Эти двусмысленности, несомненно, политического аспекта, но они были вызваны не столько отсутствием смелости обвинить страну, которую он любил, в том, что характерная черта неспособности сочетать две или более разрозненные стороны своей природы и вера в то, что может быть только вымышленным целым. Когда он пытался это сделать, (как, например, в статьях, публиковавшихся в журналах «Время» и «Эпоха», и до крайнего реакционного «Гражданина», или даже в более позднем «Дневнике писателя») он упал намного ниже того, как он думал, чего он достиг. Справедливо сказано, что расхождения, которые возникают между его романами и его почвенной журналистикой – это, как правило, фальшивка.
Вера почвенников была средством понимания всего и прощающая всех, что так часто превращается в «новое платье короля», которое на самом деле является наготой. Они представляли слишком много того, что было самодовольным, удушающим и претенциозным, и от того в них возникла философия управления самоудовлетворённым национализмом и могильными идолами установленного порядка в России. Действительно, немногие идеи так легко поддавались эксплуатации со стороны и были настолько во власти деспотичного общества и политического климата, как и идеи славянофилов и почвенников, особенно во времена правления двух последних Романовых. Достоевскому есть что ответить в этом отношении; и его колоссальный талант совсем не оправдывает его. Но в шестидесятые годы его взгляды и его образ мышления мало влияли на официальное консервативное мнение, как и на читающую общественность.
Два других имени должны быть упомянуты при изучении типов консерватизма: Николай Данилевский (1822—95) и Константин Леонтьев (1831—91). Значение Данилевского сегодня заключается в предвкушении представления Шпенглера о сменяющих друг друга культурах как национальной персонификации, а также циклический или биологический взгляд на историю, которую он проглотил целиком и изложил в книге под названием «Россия и Европа». Его план показывал преемственность, которая привела к декадентству германо-романской или европейской цивилизации, которая вот-вот должна была увенчаться возвышением русско-славянской культуры, должной стать последним словом в человеческом развитии. Понятие близости повторяющихся закономерностей в истории нашли некоторый отклик и среди других русских мыслителей до и после Данилевского и стимулировали интересную дискуссию среди более поздних русских историографов. Но его главный тезис принадлежит сказочному миру – сказка и не заслуживает серьезного рассмотрения.
Тем не менее, Данилевский бессознательно продемонстрировал пустоту славянофильской веры в превосходство русской и славянской культуры по сравнению с «Европой», которой не хватает религиозных и идеологических атрибутов. В его книге изложены неизбежность «исторического» конфликта между славянами и Западной Европой, который, по его мнению, должен была закончиться в финале «падением Запада». Знаменательно, что «Россия и Европа» Данилевского появилась в том же году (1869), когда много говорилось о «Мнении о восточном вопросе» его друга, политического журналиста генерала Ростислава Фадеева, в котором последний постулировал вооруженный конфликт между славянами и Западной Европой как необходимое условия для выполнения исторической судьбы России. Фадеев артикулирует будущих славянофилов-генералов Драгомирова, Черняева, Скобелева и других, сыгравших выдающуюся роль в российской военной экспансии на Балканах, в Средней Азии и на Дальнем Востоке в царствование Александра II; он зашел так далеко, что заявил, что Россия обладает особой, присущей ей доктриной военной стратегии и тактики, которую они считали гарантией непобедимости России. Их героем, однако, был не бесстрастный, загадочный Кутузов, который защищал Россию против Наполеона, противник пересечения русских границ в погоне за врагом с целью «спасения Европы», но динамичный, агрессивный Суворов, возглавивший русскую армию в завоевании Польши. Имя Данилевского часто встречается рядом с Леонтьевым, о котором здесь можно упомянуть лишь мимоходом, потому что, как и у Лескова, его основные произведения относятся к более позднему периоду, но идея Леонтьева о культуре во многом обязана биологической интерпретации истории Данилевским и, как в случае со славянофилами и почвенниками, его великий и непочтительный гений жил в служении власти, традициям и реакции. Тем не менее, Леонтьев был в значительной степени аутсайдером и источником смущения его консервативных союзников и спонсоров. Его мускулистый, непримиримый ум, который так же бунтовал против идеалов совершенного эволюционного человека и «коллективной демократической посредственности», как это было против патриархального московского славянофильства и богоносного русского национализма Достоевского или любого другого идеологически подневольного состояния. «Боже правый! Я что, патриот?», – восклицал Леонтьев. – «Презираю ли я или люблю ли я страну? Я дрожу, чтобы ответить. Мне кажется, что я люблю ее как мать, но презираю её, как скучного дурака или козла».
Его мир сформировался из греха и неумолимой необходимости, и всего, что, внушало надежду или любовь, что было для него как искушение дурацкого рая. В то же время он видел мир вокруг себя местом бесконечной драмы и очарования, с его неудачами, его добротой и не менее драгоценным злодеянием. Он был замученный язычник, родившийся слишком поздно, который закончил свою жизнь монахом, в настроении кьеркегоровского «страха веры», и предвещал празднование «возвращения» части русской интеллигенции к православной церкви.
Pulsuz fraqment bitdi.