Kitabı oxu: «Хроники здесь и сейчас. Том Первый»

Пролог: О том, как читать эту книгу

Вот ты и держишь в руках эту книгу. Ты чувствуешь, как тяжесть её ложится на твои ладони — тяжесть, подобная той, с какой ложится в руку хорошо выделанная вещь, камень, нагретый солнцем, или старая деревянная ложка... Ты слышишь, как шуршат страницы, когда ты их перелистываешь? Этот звук похож на шорох листвы за окном в тот миг, когда ветер решает сменить направление... или на шум дождя, который начинается, когда ты уже укутался в плед.

Не нужно пытаться понять эту книгу. Не нужно искать в ней тайн, интриг или разгадок, спрятанных на последних страницах. Здесь нет злодея и нет героя. Здесь нет путешествия, которое должно закончиться торжеством в последней главе. Путешествие здесь — одно-единственное, и оно уже идёт. Это путешествие длиною в твой день, от одного утра до другого, от одного вздоха до следующего.

Ты умеешь дышать, не задумываясь об этом. Ты умеешь слышать звуки — гул холодильника на кухне, далёкий крик чайки или трамвайный звон за стеной — даже когда ты их не слушаешь. Так и здесь: не нужно вслушиваться в слова с усилием. Можно просто позволить им быть. Можно просто позволить им течь сквозь тебя, как течёт вода в старых трубах этого большого дома, — не спрашивая, куда и зачем.

Не пытайся расслабиться специально. Это было бы лишней работой. Расслабление — как сон: оно приходит само, когда ты перестаёшь его ждать. Оно приходит, как приходит покой в старый дом, когда за окнами гаснет свет и только уличный фонарь продолжает свой тихий дозор, прочерчивая золотую полосу на твоей стене.

Можно просто сидеть. Здесь, сейчас. В своём кресле. Или на краешке кровати. Завернувшись в плед, который пахнет домом, или просто накинув на плечи старый свитер. Если на кухне закипел чайник — можно встать и налить себе чаю, держа кружку в ладонях, чувствуя, как тепло переходит от обожжённой глины в твои пальцы. Можно смотреть в окно на дождь, на мокрый асфальт, на светящиеся окна напротив, где живут другие люди, и не думать о них ничего.

Если на твоих коленях лежит кот и мурлычет — не прогоняй его. Его мурлыканье — древний звук, старше городов, старше книг. В нём — успокоение самого мироздания.

А если нет кота — ничего. Можно просто чувствовать тяжесть своего тела, опирающегося на подушку, и слышать, как бьётся сердце, делая свою работу без твоего участия.

И ещё одно, самое главное правило этой книги, которое я хочу тебе открыть: ты имеешь право не дочитать её. Ты имеешь право закрыть её на любой странице, положить на тумбочку, уронить на пол и уснуть. Ты имеешь право вернуться к ней завтра или не возвращаться никогда. Потому что то, что в ней написано, всегда будет с тобой. Оно уже здесь. В комнате, где ты сейчас находишься. В свете лампы, падающем на эти строки. В шорохе шин за окном, в далёком сигнале автомобиля, в запахе жареных семечек из ларька у остановки.

Это — хроники твоего мира. Мира, где нет ничего лишнего. Где каждая трещина на потолке — как старая река на карте, а каждый звук льющейся воды — как голос подземного источника.

И когда ты захочешь войти в него, достаточно просто открыть эту книгу... и начать читать. Когда ты откроешь эту книгу, мир вокруг начнёт меняться. Но меняться будешь не ты — ты просто начнёшь замечать то, что всегда было здесь.

А теперь... переверни страницу.

Часть первая. Утро мира

Глава 1. Пробуждение тела в темноте

Ты ещё не открыл глаза... и не нужно.

Ты лежишь. Есть только это ощущение — поверхности, которая держит тебя. Она тверда. Или мягка. Ты можешь не называть это кроватью, диваном, постелью. Просто — поверхность. Просто — опора.

Одеяло... оно здесь. Ты чувствуешь его тяжесть. Оно давит на грудь... или сбилось где-то у ног... или почти сползло на пол, оставляя плечи открытыми утренней прохладе... Можно просто заметить это. Тяжесть. Тепло. Или прохладу там, где ткань не касается кожи.

В комнате темно. Или уже не темно, но глаза пока не знают этого. Свет из-за шторы — если он есть — ещё не проник сквозь веки. Ты в своём укрытии. Между сном и тем, что люди называют днём.

Ты дышишь... Воздух входит... и выходит... сам. Ты можешь не управлять этим. Грудная клетка поднимается... и опускается... Может быть, одеяло чуть заметно движется в такт этому древнему ритму. Ритму, с которого начинается всё.

Где-то далеко... очень далеко... или совсем рядом... за стеной... просыпается мир. Слышишь? Сначала — тишина. А потом, сквозь неё — звук. Едва различимый. Трамвай. Первый. Или последний? Он идёт по рельсам, где-то там, за мокрыми от ночного дождя крышами. Звук нарастает... и затихает... уплывает... оставляя после себя тишину, которая стала глубже.

Ты всё ещё здесь. В своём теле.

И можно медленно... очень медленно... словно водя пальцем по карте, нанести эту карту заново.

Вот... твои ступни. Они есть. Они лежат там, в конце тела. Может быть, им тепло под одеялом. Может быть, они высунулись наружу и чувствуют утренний воздух — прохладный, свежий, как вода из-под крана. Можно пошевелить пальцами... чуть-чуть... просто чтобы напомнить им, что они есть... или не шевелить... пусть лежат...

Вот... икры. Мышцы ног. Тяжесть тела, уходящая в матрас. Где-то там, глубоко, может быть, чувствуется усталость вчерашнего дня... или лёгкость... или ничего... просто ощущение, что они есть. Это не важно.

Вот... колени. Согнуты? Выпрямлены? Одно касается другого? Простыня под ними — гладкая... или сбилась в складки... Можно чувствовать эту фактуру кожей... или не чувствовать...

Вот... бёдра. Самая широкая часть тела, лежащая в постели. Тяжесть. Опора. Ты опираешься на постель, а постель опирается на пол, а пол — на землю, которая, как говорят древние предания, покоится на спинах огромных существ... но это не важно сейчас. Сейчас важно только то, что ты лежишь.

Вот... живот. Он поднимается и опускается с каждым вдохом. Можно положить на него руку... или просто представить, что рука лежит... и чувствовать это движение... живое... непрерывное... как волны в море, которое никогда не останавливается.

Вот... грудь. Клетка, что хранит сердце. Оно бьётся где-то внутри. Тук... тук... тук... Ты можешь слышать его, если прислушаться... или не слышать... но оно бьётся. Оно делало это всю ночь, пока ты спал и видел сны, которые уже забыл. Оно будет биться и дальше. Ему не нужно напоминать.

Вот... руки. Они лежат вдоль тела... или на груди... или одна закинута за голову... Можно почувствовать пальцы... каждый по отдельности... или все вместе... Тепло кожи... пульс в кончиках пальцев... лёгкое прикосновение к простыне...

Вот... плечи. Напряжены? Можно позволить им упасть... расслабиться... но не нужно специально расслаблять. Можно просто заметить, что они есть, и позволить им быть такими, какие они есть.

Вот... шея. Голова лежит на подушке. Подушка нагрелась за ночь — твоим теплом. Она приняла форму твоей головы. Можно чувствовать это тепло щекой... затылком... Можно чуть заметно повернуть голову, если хочется... или оставить как есть.

Вот... лицо. Мышцы вокруг глаз... губ... челюсти... Можно заметить, сжаты ли зубы... Можно разомкнуть их чуть-чуть... Язык спокойно лежит во рту, касаясь нёба или зубов... Дыхание проходит через нос... или через рот... Тёплый воздух касается губ...

И где-то там, за окном, слышен новый звук. Не трамвай. Что-то другое. Может быть, птица. Одна. Она поёт в городе, среди железа и камня, и её голос — как напоминание о том, что мир шире этих стен. Она поёт, и ты слышишь её... или можешь не слышать... но она есть.

Свет за шторой становится чуть светлее... или темнее... если набежала туча... Не нужно проверять.

Ты лежишь. Ты дышишь. Сердце бьётся.

И можно просто полежать ещё немного... минуту... две... пока тело само не решит, что пора... А можно и не решать. Можно остаться здесь, на границе, где сны уже отпустили, а мысли ещё не пришли.

Но если мысли всё же приходят — пусть приходят. Можно просто наблюдать за ними, как за теми трамваями за окном: они появляются... проезжают... исчезают... а ты остаёшься лежать, чувствуя тяжесть одеяла и поверхность под собой.

Ты здесь. Ты есть.

И когда ты будешь готов... когда тело само потянется... когда пальцы ног захотят пошевелиться сильнее... можно будет открыть глаза и увидеть этот новый день.

Но не сейчас.

Сейчас — ещё темно. Или уже светло, но глаза закрыты.

И это — утро мира. Твоего мира. Который начинается здесь и сейчас.

Глава 2. Голоса за стеной

Ты ещё лежишь... Или уже приподнялся на локте... Или просто открыл глаза и смотришь в потолок, где утренний свет рисует тени, которых не было ночью.

И вот тогда... когда тело нашло своё положение, а дыхание успокоилось после первого движения... ты начинаешь слышать.

Сначала это просто гул. Низкий, ровный, никогда не прекращающийся. Он идёт оттуда, из кухни, из-за белой дверцы, где живёт холодильник. Он гудит — монотонно, уверенно, как старый слуга, который не спит веками, охраняя холод и покой продуктов. Ты можешь не замечать его годами, но он есть. Он всегда есть. Если он вдруг замолкнет — ты проснёшься среди ночи от тишины, которая станет громче любого шума. Но сейчас он гудит... Гудит... И этот гул — как ковёр, на который ложатся все остальные звуки.

А потом...

Где-то наверху, за потолком, раздаются шаги. Сосед. Или соседка. Человек, чьего лица ты никогда не увидишь, но чью походку изучил за годы. Тяжёлые шаги... или лёгкие... быстрые... или медленные, шаркающие, как у старика, который несёт чашку к плите. Тук... тук... тук... Он идёт от комнаты к кухне. Или в ванную. Там, наверху, сейчас тоже утро. Тоже начинается день.

И можно представить... или не представлять... как он трогает выключатель, как зажигается свет, как открывается кран... Потому что следом, сквозь трубы, идёт другой звук — вода. Она течёт где-то в стенах. Шум воды в старых трубах — особенный звук. Он похож на голос подземной реки, заключённой в железо. Вода журчит, свистит, ухает, когда кто-то открывает кран слишком резко... и эти звуки разносятся по всему стояку, напоминая каждому, что дом жив. Что дом дышит водой, как тело дышит кровью.

За другой стеной — лай. Собака. Маленькая, судя по голосу — звонкому, отрывистому. Она требует завтрака. Или требует, чтобы её вывели. Или просто лает на звук лифта, который сейчас, кажется, тоже проснулся и поехал... Вниз? Вверх? Лифт гудит, лязгает, и этот звук уходит в шахту, затихая где-то в глубине подъезда.

А вот и лифт остановился. Хлопнула дверь. Кто-то вышел. Шаги по лестнице... или прямо мимо твоей двери... быстрые, цокающие — каблуки. Женщина спешит на работу. Или мужчина в ботинках на твёрдой подошве. Шаги удаляются... затихают на лестничной клетке... хлопает ещё одна дверь — входная, внизу.

И снова — тишина... Но не полная. Потому что где-то далеко, за окнами, уже завёлся мотор. Машина прогревается. Рычит негромко, басовито, как большой зверь, которого выпустили погулять, но привязали цепью к столбу.

С улицы доносится голос. Человеческий. Слова не разобрать — слишком далеко, слишком много стен и стёкол между вами. Просто интонация. Кто-то кому-то что-то говорит. Может быть, про погоду. Может быть, про то, что хлеб забыл купить. Может быть, про любовь или про смерть — но отсюда это звучит одинаково: как напоминание, что мир не пуст.

А в соседней квартире, за стеной изоляции, зашуршало. Включили телевизор. Знакомая музыка из утренней передачи... или новости... голос диктора — ровный, безэмоциональный, перечисляющий события, которые случились где-то далеко, пока ты спал. Слова смешиваются с гулом холодильника, с лаем собаки, с шагами наверху, с водой в трубах — и всё это становится одной большой песнью. Песнью пробуждающегося дома.

И ты слушаешь... или не слушаешь... Можно просто лежать и позволять этим звукам быть. Они не трогают тебя. Они проходят сквозь тебя, как облака проходят сквозь небо, не оставляя следа. Ты — тишина. А звуки — просто гости. Они приходят... и уходят... а тишина остаётся.

Вот шаги наверху стихли — значит, сосед сел завтракать, или ушёл в ванную, или просто замер, прислушиваясь к чему-то своему. Вот собака за стеной успокоилась — получила, что хотела. Вот телевизор сменил программу — теперь играет музыка, лёгкая, утренняя. Вот вода в трубах перестала течь — кто-то закрыл кран. Вот лифт снова поехал — вниз, увозя кого-то на улицу, в большой город.

И только холодильник гудит не переставая. Верный, постоянный, как сердце дома.

Ты можешь заметить, как эти звуки... вся эта симфония... вместо того чтобы мешать, начинает убаюкивать. В них нет угрозы. В них есть только жизнь. Много жизней, текущих параллельно твоей, в этих бетонных сотах, в этих стеклянных ульях.

И когда ты встанешь... когда твои ноги коснутся пола, и ты сделаешь первый шаг в этот день... эти звуки пойдут с тобой. Но сейчас можно ещё немного полежать... или посидеть... вслушиваясь в то, как мир за стенами дышит, живёт, движется... и не требует от тебя ничего.

Кроме одного: просто быть здесь. Просто слушать. Просто позволять утру войти в тебя через эти голоса — чужие, незнакомые, но такие же настоящие, как стук твоего собственного сердца.

Шаги наверху возобновились. Или это другие шаги? Теперь быстрее, легче — может быть, ребёнок побежал в коридор. Или кошка спрыгнула с шкафа. Не важно.

Вода в трубах загудела снова. Где-то в глубине дома, на первых этажах, кто-то включил стиральную машину, и теперь вода уходит в стояк, журчит, переливается, дышит.

Голоса за стеной. Голоса жизни.

И ты — часть этого. Не слушая, ты слышишь. Не участвуя, ты присутствуешь.

А за окном, сквозь щель в шторе, пробивается луч солнца. Он ложится на пол тонкой полосой, и в ней танцуют пылинки. Танец, который никто не видит. Кроме тебя. Если ты посмотришь. Или не посмотришь — но танец всё равно будет.

Утро продолжается. Мир вокруг тебя поёт свою песню.

И в этой песне есть место всему. Даже тишине между звуками.

Глава 3. Свет за окном

Пора... или не пора, но тело само потянулось, и вот ты уже приподнялся, опираясь на подушку спиной... или сел, свесив ноги с края... И взгляд сам собою, без усилия, обратился к окну.

Штора... она есть. Ткань, отделяющая твой малый мир от большого. Она висит неподвижно... или чуть колышется, если где-то открыта форточка, и ветер, самый робкий из гостей, заходит поиграть с краем. Сквозь неё... сквозь эту тонкую преграду... пробивается свет.

Он другой, чем был ночью. Ночью свет фонарей был жёлтым, маслянистым, он ложился на стены густыми пятнами и не проникал внутрь, а только касался снаружи, напоминая о себе длинными тенями от рам. Сейчас свет иной. Утренний. Он ещё не резкий, не слепящий, — он серовато-голубой, или розоватый, если солнце только встаёт, или золотистый, если день обещает быть ясным.

Ты смотришь... но можно смотреть, не глядя. Можно позволить глазам просто принимать этот свет, как принимают его стены, как принимает его потолок, как принимает его старая батарея под окном, на которой облупилась краска и в этих трещинках тоже живут тени.

Вот на стене напротив — картина, которую рисует каждое утро. Свет из-за шторы просачивается сквозь щель, и там, где ткань не сошлась плотно, он прорезает полумрак длинной полосой. В этой полосе... если присмотреться... или если не присматриваться, а просто позволить себе видеть... танцуют пылинки. Они есть всегда. Они висят в воздухе, невидимые, пока свет не коснётся их. И вот сейчас, в этом луче, они кружатся, поднимаются и опускаются, встречаются и расходятся вновь. Медленный танец. Танец, которому нет конца, потому что воздух всегда движется, даже когда нам кажется, что он застыл.

Пылинки сверкают... золотые... серебряные... их тысячи. И можно смотреть на них, не думая ни о чём. Просто следить взглядом за одной... за другой... за третьей... пока они не растворятся в сиянии.

А свет тем временем движется. Он ползёт по стене незаметно, как растут дети — вроде бы только что был младенец, а уже бегает; так и свет — только что касался подоконника, а теперь уже добрался до середины комнаты. Если поставить метку вчера вечером, утром она окажется не на том месте. Солнце встаёт, и его путь никогда не повторяется в точности. Сегодня оно взошло чуть левее, чем вчера, или чуть правее, и тени от рам ложатся иначе.

Вон тень от цветочного горшка на подоконнике... если там есть цветы... или от бутылки с водой... или просто от старой кружки, забытой с вечера. Она длинная, эта тень, вытянутая, как палец, указывающий в никуда. Она будет укорачиваться по мере того, как день набирает силу, и к полудню совсем спрячется под предметом, чтобы к вечеру вырасти снова, но уже с другой стороны.

Где-то за окном, за стеклом, за шумом просыпающегося города — небо. Ты можешь не видеть его целиком, только кусочек, втиснутый в раму, но это небо — то же самое, что видели твои предки тысячу лет назад. Облака плывут... или стоят на месте, меняя форму прямо на глазах. Вот одно было похоже на корабль, а через минуту — уже на гору, а ещё через минуту распалось на тысячи мелких барашков, и ветер гонит их куда-то за край окна, за горизонт, который отсюда не виден.

Иногда по потолку пробегает блик. Странный, быстрый, живой. Он скользит по белой поверхности, пересекает трещину, ныряет в угол и исчезает. Это свет отразился от стекла проезжающей машины... или от витрины магазина напротив... или просто от лужи на асфальте, если вчера был дождь. Блик живёт своей жизнью. Он не спрашивает разрешения войти — он входит и уходит, когда захочет.

А занавеска снова шевельнулась. Ветер проснулся окончательно и теперь уже не робко касается, а играет всерьёз — надувает ткань пузырём, и свет на мгновение становится ярче, прорываясь в комнату широким потоком, а потом ткань опадает, и полумрак возвращается на своё место. И так — снова, и снова, и снова. Дыхание дома. Вдох и выдох ветра.

Можно подойти ближе... или не подходить. Можно просто сидеть и смотреть, как свет за окном меняет мир, не меняясь сам. Он всё тот же. Свет, который зажигается каждое утро с начала времён. Он освещал пещеры первобытных людей, и древние рукописи в монастырях, и лица матерей, склонённых над колыбелями. И сейчас он освещает твою комнату. Твои руки. Твой пол.

Иногда в этом свете проступают вещи, которых ты не замечал раньше. Вот царапина на подоконнике — откуда она? Может быть, от цветочного горшка, который двигали много раз. Может быть, от кошачьих когтей, если был кот. Может быть, просто старость дерева, которое помнит ещё тех, кто жил здесь до тебя. Свет делает царапину видимой, подчёркивает её тенью, и она становится как старая морщина на лице дома.

А на батарее, в том месте, где облупилась краска, обнажился металл. Он блестит сейчас в утреннем свете — тускло, благородно, как старое серебро. И этот блеск тоже часть утра. Часть картины, которую никогда не повесят в музее, потому что она слишком простая, слишком обыденная. Но в ней — вся глубина мира, если уметь смотреть.

За окном, наверное, уже началась жизнь. Люди идут к остановкам, машины стоят в пробках, открываются магазины, пахнет жареными семечками из ларька и мокрым асфальтом, если ночью был дождь. Но здесь, в комнате, пока только свет и тени. Здесь время течёт иначе. Здесь можно смотреть на облако целую вечность, и никто не спросит, о чём ты думаешь.

И можно не думать ни о чём. Просто смотреть. Просто позволять свету касаться глаз, как он касается стен. Просто замечать, как движутся тени, как плывут пылинки, как колышется занавеска. Просто быть здесь, в этом потоке света, который льётся из окна, не спрашивая, готов ли ты его принять.

Ты готов. Ты всегда готов. Потому что ты — часть этого света. Часть этого утра. Часть этого неба, которое за окном, и той вечности, которая за ним.

А облака всё плывут. Одно за другим. Белые, серые, золотые на солнце. Они плывут над городом, над крышами, над трамваями и троллейбусами, над людьми, которые спешат по делам, и над теми, кто, как ты, сидит у окна и провожает их взглядом. И каждый, кто смотрит на небо в это утро, видит то же самое облако, только с разных сторон. И все они связаны этим облаком, этим светом, этим утром.

Но об этом можно не думать. Можно просто смотреть.

Свет за окном становится ярче. День набирает силу. И когда-нибудь, через много часов, этот же свет начнёт угасать, готовясь уступить место вечеру, а потом ночи. Но это будет потом.

А сейчас — утро. Свет. И ты.