– Но как вы меня здесь нашли? – сказал я.
– Спросите у Мельникова.
Я спросил у Мельникова по-русски. Он нервничал и проявлял нетерпение.
– Повезло, – ответил он. – Я прикинул, что вы можете оказаться на квартире у Сергеевича, вы тут и оказались. Но послушайте, я не могу здесь долго оставаться. Меня тоже ищут. Можем встретиться в сегодня в три в 15-й коммунальной столовой на Невском. Чтобы зайти, талон не нужен. Там я вам все расскажу. Не ночуйте в одном месте больше двух ночей подряд.
– Хорошо, – сказал я, – значит, в три в 15-й столовой.
– И больше не ходите к Вере, – добавил он, спеша к выходу. – Там что-то не то. До встречи.
– Одевайтесь, – сказал Марш, когда Мельников ушел, – и я сейчас же провожу вас до места, куда вы сможете приходить регулярно. Но вообще слушайтесь Мельникова, я не встречал человека умнее его.
Степановна, лучась удовольствием и гордостью от того, что у нее в доме целых два англичанина, и одновременно беспокоясь из-за того же, принесла чай, и я рассказал Маршу о своем задании в России. Хотя он не имел связей с разведкой, он знал людей, которые их имели, и назвал мне имена нескольких человек, к кому можно было снова обратиться за помощью. Некоторые из них занимали высокие должности в военном министерстве и адмиралтействе.
Однако перед Маршем стояла более насущная задача, чем разведка. Большевики подозревали его и других англичан в том, что они помогали тайно бежать из страны гражданам союзных государств, которым отказали в выдаче паспортов. Было арестовано множество иностранцев, а
Маршу удалось ускользнуть. Но его жену взяли вместо него в качестве заложницы, и эта беда не давала ему покоя.
Миссис Марш заключили в печально известную тюрьму в доме номер 2 по Гороховой улице, где располагалась ЧК, и Марш ждал сведений от связанного с чекистами человека о том, нельзя ли организовать ей побег.
– Этот человек, – рассказал Марш, – до революции служил, как я полагаю, в охранке (личной тайной полиции царя), а сейчас на какой-то конторской должности в советском учреждении. Большевики снова берут агентов царской полиции на работу в ЧК, так что у него там крепкие связи и он в курсе почти всего происходящего. Он лжец, и его словам трудно верить, но, – Марш смолк и потер большой и указательный пальцы, намекая, что сделка скреплена деньгами, – если дать этому типу больше, чем большевики, то он может кое-что провернуть. Понимаете?
Марш ввел меня в курс дела вплоть до последних петроградских событий. Кроме того, он сказал, что сможет найти мне ночлег на несколько дней, пока я где-нибудь не обоснуюсь. У него в городе были широкие знакомства, и многие из его друзей жили тихо, не высовываясь, зарабатывая себе на жизнь в советских учреждениях.
– Лучше нам уходить сейчас, – сказал он, когда мы допили чай. – Я пойду вперед, потому что не надо нам расхаживать вместе. Следуйте за мной минут через пять, и вы найдете меня у свалки возле Казанского собора.
– У свалки возле Казанского? Так вы тоже знаете эту свалку? – спросил я, вспоминая, как собирался прятаться в том самом месте.
– Еще бы! – воскликнул он. – После побега провел там первую ночь. А теперь я пошел. Когда увидите, что я ухожу прочь от свалки, идите за мной, но держитесь как можно дальше. Увидимся.
– Кстати, – сказал я, когда он выходил, – эта свалка – не является ли она приютом для… для бездомных и нищих англичан или кого другого, не знаете?
– Нет, не знаю, – засмеялся он. – А что?
– Да ничего. Просто подумал.
Я проводил Марша и услышал, как его шаги отдаются эхом на каменной лестнице.
– Сегодня вечером я не вернусь, Степановна, – сказал я, готовясь следовать за ним. – Не могу выразить, насколько я вам благодарен…
– Ах, Иван Павлович! – воскликнула добрая женщина. – Можете приходить в любое время, когда захотите. А если что случится, – добавила она, понизив голос, – мы скажем, что вы наш родственник. Кому какое дело.
– Хорошо, – сказал я, – но не сегодня. До свидания, до свидания.
Пока Степановна и Варя провожали меня, я увидел у кухонной двери Дмитрия, который бесстрастно мусолил корку черного хлеба.
У свалки возле Казанского собора я высмотрел огромную фигуру Марша, сидевшего на камне. Увидев меня через дорогу, он встал и двинулся вперед, ссутулившись и подняв воротник, ныряя в переулки и избегая больших улиц. Я шел за ним поодаль. В конце концов мы вышли на Сенной рынок, пересекли его и погрузились в лабиринт улиц южной части города. Марш скрылся в арке, и, следуя по его стопам, я очутился в темном, грязном, вонючем дворе с черными ходами с обеих сторон. Марш стоял у лестницы слева.
– Квартира номер 5 на третьем этаже, – сказал он. – Можно подняться вместе.
Узкая лестница была завалена мусором. Марш трижды громко стукнул кулаком в дверь с номером 5, и ее открыла женщина в простом черном платье, которая приветствовала Марша возгласами радости и облегчения.
– Ага, Мария, – шумно воскликнул он, – а вот и я, как видишь, пока не зацапали. И не зацапают, если только у меня на плечах голова, а не тыква!
Мария была его экономкой. Она вопросительно посмотрела на меня, очевидно сомневаясь, следует ли меня впускать. Марш громогласно расхохотался.
– Все нормально, Мария! – крикнул он. – Пропусти его. Это мой товарищ – товарищ по несчастью и – ха-ха-ха! – да и с виду тоже мы с ним вылитые «товарищи», а, Мария?
Мария с любопытством улыбнулась.
– Да уж, настоящие «товарищи», – медленно произнесла она.
– Кстати, – спросил Марш, когда мы проходили в комнаты, – под каким именем вы тут?
– Афиренко, – сказал я. – Но это по документам. Скажите Марии, что меня зовут Иван Ильич.
Мария поставила самовар и достала черный хлеб и масло.
– Эта квартира, – сказал Марш с набитым ртом, – принадлежала моему деловому партнеру. Красные взяли его по ошибке, перепутали с кем-то другим. Этот болван чуть не… (тут Марш использовал непарламентское выражение) от страха, когда его арестовали. Три дня просидел в каталажке. Ему уже сказали, что расстреляют, как вдруг, к счастью для него, поймали того, кого нужно. Тогда его выпустили, и я переправил его через границу. Скоро о нем забудут. Днем это одно из самых безопасных мест в городе.
В квартире почти не было мебели. В одной комнате стоял голый обеденный стол, в другой – письменный. Дополняли обстановку старый диван и несколько стульев. Окна были настолько грязные, что стали непрозрачными и почти не пропускали света с узенькой улочки. Хотя было около полудня, на столе в комнате, где мы сидели, горела керосинка. Электричество подавали все реже и реже, лишь на несколько часов по вечерам.
Марш сидел и рассказывал о своих приключениях и работе, которую выполнял для граждан из государств-союзников. Его ферму в деревне захватили и разграбили, бизнес в городе разорился, он долгое время находился под подозрением и все же упорно отказывался уезжать. Но он непрерывно думал об арестованной жене. Время от времени бурный поток его речи внезапно прерывался. Он проводил рукой по лбу, и в его глазах появлялось отстраненное и тревожное выражение.
– Если бы только это была обычная тюрьма, – говорил он, – если бы это были люди. Но эти!.. Кстати, вы пойдете со мной к Полицейскому? Я встречаюсь с ним через полчаса.
Полицейским мы договорились называть того бывшего царского чиновника, о котором Марш говорил утром. Я на миг задумался. Возможно, Полицейский мне потом пригодится. Я согласился.
Велев Марии ждать нас обоих примерно в это же время завтра утром, мы вышли из дома через черный ход, как и вошли. Снова Марш шел впереди, а я поодаль следовал за его сгорбленной фигурой, пока он петлял по переулкам. Он сказал мне, что квартира, куда мы идем, принадлежит одному бывшему журналисту, который теперь служит конторщиком в управлении общественных работ, и именно у этого журналиста он и договорился встретиться с Полицейским.
Журналист жил в полном одиночестве на Литейном проспекте. Я посмотрел, как Марш скрывается за дверью, и выждал немного, удостоверяясь, что за ним не следят. С противоположного тротуара я увидел, как он оглядывается сквозь стеклянную дверь, показывая, что внутри все в порядке, поэтому я дал ему время подняться по лестнице и последовал за ним.
Он позвонил в дверь, обитую клеенкой и войлоком. Через минуту тишины раздалось шарканье тапок, отворилась внутренняя дверь, и чей-то голос произнес:
– Кто там?
– Он думает, что я отвечу, кто там, дурак, – тихо проворчал Марш и добавил чуть громче, настолько, чтобы его услышали за дверью: – Я.
– Кто это «я»? – настаивал голос.
– Я, Петр Сергеевич (громко), чертов тупица (шепотом), – сказал Марш.
Стали открываться замки и засовы, и наконец дверь отворилась едва-едва на цепочке, и пара нервных, помаргивающих глаз уставилась на нас в щель.
– А! – сказало нервное лицо, расплываясь в улыбке. – Иван Петрович!
Дверь снова закрыли, чтобы снять цепочку. Потом она распахнулась, и мы вошли.
– Какого черта вы сразу не открыли? – буркнул Марш. – Вы же знали, что я должен прийти. «Кто там»! Придумали же! Вы что, хотели, чтоб я на весь дом заорал «Это Марш»?
На эту тираду нервный человек ответил выражением ужаса на лице.
– Так чего же вы не открывали? Иван Петрович, Петр Сергеич – да ведь кто угодно может сказаться Иваном Петровичем! Не поэтому ли я и назвался Иваном Петровичем?
– Да, да, – ответил нервный, – но в наше время никогда не знаешь, кто стоит за дверью.
– Что ж, тогда откройте да посмотрите, или в следующий раз я так и заору «Марш!».
Человек смотрел на него с непередаваемым ужасом.
– Ну, ну, – засмеялся Марш, – шучу же. Это мой друг… э-э-э…
– Михаил Михайлович, – вставил я.
– Очень рад знакомству, Михаил Михайлович, – сказал нервный, но вид у него был отнюдь не радостный.
Журналисту было лет тридцать пять, хотя из-за худого и бледного лица, взъерошенных волос и неровной бороды казалось, что ему под пятьдесят. На нем было старое зеленоватое пальто с поднятым воротником, и он шаркал в поношенных теплых тапочках. Квартира находилась на темной стороне улицы, солнце никогда не освещало ее мрачных стен, в ней было сумрачно и затхло и веяло ледяным холодом.
– Ну, как идут дела, Дмитрий Константинович? – спросил Марш.
– Плохо, плохо, Иван Петрович, – кашляя, сказал Журналист. – Я уже третий день не хожу на работу. Вы простите, продолжу заниматься делами: я собирался обедать. Проходите на кухню, там теплее всего.
Журналист, готовя свою полуденную трапезу, варил несколько картофелин на огне на крошечном примусе.
– Двухдневный паек, – с иронией заметил он, приподнимая соленую селедку. – Ну в самом деле, как, по их мнению, можно на это прожить? Да еще полфунта хлеба в придачу. Вот как они кормят буржуев взамен на то, что мы на них пашем. А если вы на них не пашете, то вообще ничего не получите. Как говорится, не трудящийся, да не ест13. Но «трудится» только тот, кто работает на них. Если потеешь ради собственной выгоды, это называется «спекуляция», и тебя расстреливают. Тьфу! Да уж, до чего дошла наша Россиюшка! Разве не правда, что нас превратили в стадо овец?
Продолжая в том же духе, Журналист почистил свою вонючую селедку и принялся есть ее с картошкой, жадно, но бережно, зная, что чем быстрее он покончит со своей скудной трапезой, тем скорее почувствует, что больше ничего не осталось. Обглодав скелет, он пососал хвост и потыкал вилкой селедочью голову – не осталось ли хоть кусочка мяса?
– Плюс тысяча рублей в месяц, – продолжал он. – Вот у меня двухдневный паек – хватило на один обед, а что купишь на тысячу рублей? Несколько фунтов картошки, фунт или два хлеба с маслом? Тогда на дрова ничего не остается, ведь раньше-то они стоили пять рубликов за сажень, а теперь все пятьсот!
Из кармана пальто Марш достал полфунта хлеба.
– Вот, Дмитрий Константинович, – сказал он, суя ему сверток, – кушайте на здоровье!
Лицо Журналиста преобразилось. Измученное выражение исчезло. Он поднял глаза, его рот застыл в полуулыбке восторга и недоверия, а в запавших глазах заискрилось детское удовольствие и благодарность.
– Это мне? – воскликнул он, не веря своим глазам. – А как же вы? Вам же наверняка самому не хватает, особенно с тех пор как…
– Насчет меня не тревожьтесь, – сказал Марш со своей добродушной улыбкой. – Вы знаете Марию? Она настоящее чудо! Умеет достать все. На моей ферме она умудрилась спасти несколько мешков картошки и довольно много хлеба и спрятать все это здесь, в городе. Но послушайте, Дмитрий Константинович, ко мне скоро должны прийти – тот же человек, что и позавчера. Я проведу его в другую комнату, чтобы он вас не видел.
Я видел, что Журналиста снедает страх из-за того, что придется принимать незваного гостя Марша, но он ничего не сказал. Бережно завернул хлеб в бумагу и убрал в буфет. Через минуту прозвучало три резких звонка. Марш поспешил к двери, впустил своего гостя и провел его в кабинет Журналиста.
– Вы тоже можете войти, – сказал он мне, заглянув в кухню.
– Михаил Иваныч, – прошептал я, показывая на себя, пока мы шли.
Марш представил меня.
– Мой друг Михаил Иваныч Шмидт, – сказал он.
Первым делом при виде человека, которого Марш звал Полицейским, я чуть не рассмеялся, потому что мне редко доводилось видеть человека, менее похожего на стража порядка, чем этот коротышка, который встал и поклонился нам. Я не буду описывать его слишком подробно, скажу только, что он был невысокого роста, краснолицый и невзрачный. Однако, несмотря на это, его манера держать себя свидетельствовала о том, что он очень высокого мнения о собственной персоне. Он пожал нам руки и сел с комическим достоинством.
– Продолжайте, Алексей Фомич, – сказал Марш. – Пусть мой друг тоже послушает, как обстоят дела. Возможно, он как-то поможет.
– Мадам Марш, как я уже говорил, – продолжил Полицейский, – содержится в камере номер 4 с тридцатью восемью другими женщинами разного положения, там есть и титулованные дамы, и прислуга, и проститутки. Камера небольшая, и, боюсь, условия там далеко не из приятных. Мои информаторы сообщают, что ее допрашивают каждый день по несколько часов, чтобы заставить раскрыть местонахождение месье Марша, о чем, по их мнению, ей известно. К сожалению, ее дело осложняется тем, что она путается в показаниях, ведь после нескольких часов допроса зачастую трудно сохранить ясность ума. А путаные и бессвязные ответы, даже если они даны без умысла, влекут за собой новые и еще более настойчивые допросы.
Марш следил за каждым его словом с вниманием, которое не скрылось от глаз Полицейского.
– Но разве нельзя договориться со следователями? – сказал он. – У всякого есть своя цена, черт побери.
– Да, это часто так, – продолжал Полицейский притворно утешительным тоном. – Следователя нередко можно склонить к тому, чтобы он обернул улики в пользу подозреваемого. Но в данном случае, к несчастью, бесполезно предлагать им обычный подкуп, ведь даже если невиновность мадам Марш будет доказана на сто процентов, ее все равно будут держать в заложницах вплоть до обнаружения месье Марша.
Лицо Марша исказилось.
– Этого я и боялся, – глухо сказал он. – Каковы шансы на побег?
– Я как раз хотел перейти к этой теме, – вкрадчиво сказал Полицейский. – Я уже навожу соответствующие справки. Но на подготовку уйдет несколько дней. Придется заручиться помощью нескольких человек. И я боюсь, что… мне неловко… – добавил он тоном елейного сочувствия, – неловко поднимать этот вопрос… но, боюсь, что этот способ потребует несколько больших… м-м-м… денежных вложений. Прошу прощения…
– Деньги? – вскричал Марш. – Проклятье, вы что, не понимаете, что речь идет о моей жене? Сколько вам надо?
– О, месье Марш, – увещевательным тоном ответил Полицейский, поднимая руку, – вы прекрасно знаете, что лично мне ничего не надо. Я делаю это из дружеского расположения к вам… и к нашим доблестным союзникам. Но надо дать тюремному уборщику – это пять тысяч, потом двум надзирателям – еще десять тысяч, две тысячи посреднику, да на то, на се…
– Хватит! – прервал его Марш. – Скажите, сколько это будет стоить.
Лицо Полицейского исказилось мукой.
– Может быть, двадцать пять, – сказал он, – может, тридцать тысяч рублей.
– Тридцать тысяч. Вы их получите. Я уже дал вам десять тысяч, вот еще десять. Остальные десять получите в тот день, когда моя жена выйдет из тюрьмы.
Полицейский взял банкноты и с видом оскорбленного достоинства, будто ему было унизительно возиться с деньгами, спрятал их во внутренний карман.
– Когда будут новости? – спросил Марш.
– Думаю, послезавтра. Если хотите, заходите ко мне домой, это совершенно безопасно.
– Хорошо, встретимся там. А теперь, если вы никуда не торопитесь, я пойду посмотрю, не найдется ли чая. Тут чертовски холодно.
Когда Марш ушел на кухню, коротышка Полицейский отважился заговорить.
– Ох, что за времена, что за времена, – вздохнул он. – Кто бы подумал, что такое возможно? Вы живете в Петрограде, Михаил Иваныч?
– Да.
– Служите где-то, быть может?
– Да.
Наступило молчание.
– Должно быть, интересная у вас была работа, – заметил я, – в прежние времена.
– Что вы имеете в виду?
– Вы же были связаны с полицией, разве нет?
Я сразу же понял, что совершил ошибку. Коротышка побагровел.
– Прошу прощения, – поспешил я добавить, – думал, что вы служили в охранке.
Похоже, я сделал только хуже. Полицейский сел очень прямо, лицо его горело, он стал похож на индюка.
– Нет-с, – сказал он, как ему казалось, ледяным тоном, – вас ввели в огромное заблуждение. Я никогда не был связан ни с полицией, ни с охранкой. При царе, сударь мой, я вращался в придворных кругах. Я имел доступ к самому покойнику, его императорскому величеству, и был вхож во дворец.
В этот миг, к счастью для меня, вернулся Марш с тремя стаканами чаю, извинился, что нет сахара, и разговор неизбежно обратился к теме голода. Наконец Полицейский встал, чтобы откланяться.
– Кстати, Алексей Фомич, – сказал Марш, – вы не можете подыскать мне место для ночлега на сегодня?
– Для ночлега на сегодня? Почту за честь, месье Марш, если вы воспользуетесь моим гостеприимством. У меня есть лишняя кровать, хотя, боюсь, не смогу вас попотчевать роскошными яствами. Но все-таки, сколько ни есть…
– Благодарю вас. Я постараюсь прийти ровно в девять.
– Дайте три коротких звонка, и я сам открою дверь, – сказал Полицейский.
После его ухода я рассказал Маршу о нашем разговоре и спросил, что имел в виду этот человечек насчет «вращения в придворных кругах». Марш развеселился.
– О, он был чем-то вроде частного детектива, – сказал он. – И теперь воображает о себе невесть что. «Доступ к самому императору», ну надо же! Его волнуют только деньги. Он прикарманит большую часть из этих тридцати тысяч. Но он и боится нас. Он на сто процентов уверен, что союзники вступят в Петроград, так что, если хотите вести с ним дела, скажите ему, что вы англичанин, и он рассыплется перед вами мелким бесом. Кстати, надо бы посвятить Дмитрия Константиновича в наш секрет, потому что вам эта квартира будет очень полезна. Журналист – страшный трус, но купите ему чего-нибудь съестного, а еще лучше заплатите за дрова, и можете пользоваться его квартирой, как вам заблагорассудится.
Поэтому мы посвятили нервного хозяина, бывшего журналиста, в важную тайну, и когда Марш спросил: «Вы же не возражаете, если он иногда будет ночевать у вас на диване?» – Дмитрий Константинович чуть не умер от страха. Его тонкие губы затрепетали, а подергивающаяся улыбка и наполненные слезами глаза яснее любых слов взмолились: «О, ради бога, оставьте меня в покое!» Но я смело сказал:
– Только я не люблю спать на холоде, Дмитрий Константинович. Может быть, вы достанете мне дров? Вот вам деньги на сажень дров; мы их, конечно, разделим.
Тогда его истерзанное заботами, тревожное лицо снова резко изменилось, как тогда, когда Марш дал ему хлеба.
– Ах, превосходно, превосходно, – воскликнул он в экстазе, его страхи полностью рассеялись в ожидании грядущего тепла. – Я сегодня же принесу дров, и у вас будут простыни и одеяла, и я устрою вас со всеми удобствами.
Итак, было решено, что, если Мельников не найдет для меня более подходящего места, я вернусь к Журналисту тем же вечером.
Пришла пора подумать о том, как не опоздать на встречу с Мельниковым в общественной столовой. Поэтому я попрощался с Маршем, договорившись встретиться с ним в пустой квартире номер 5 на следующее утро. Размышляя о событиях дня, я спустился по лестнице и снова вышел на Литейный проспект. Мне казалось, что с тех пор, как я прошел по этой же улице в день моего приезда в Петроград после перехода границы, миновала целая вечность, а на самом деле всего два дня. Интересно, какие новости будут у Мельникова?
Повернув за угол Невского проспекта, я заметил толпу у столовой, куда направлялся. Я последовал за людьми, торопливо переходившими улицу. У входа в столовую стояли двое матросов с винтовками с примкнутыми штыками, а люди поодиночке выходили из здания, ведомые милицией. В темном вестибюле можно было смутно различить, как кого-то обыскивают. Люди стояли без пальто, у них проверяли документы и внимательно осматривали одежду.
Я подождал, не выйдет ли оттуда Мельников. Через миг я почувствовал, что кто-то хлопает меня по плечу, и, оглянувшись, встретился взглядом с Зоринским, тем офицером, который подошел ко мне в кафе Веры Александровны в день моего приезда. Зоринский знаком предложил мне отойти в сторону вместе с ним.
– У вас тут назначена встреча с Мельниковым? – спросил он. – Вам повезло, что вы не успели зайти внутрь. Там облава. Я сам чуть было не попался, но, слава богу, опоздал. Мельникова арестовали одним из первых и уже увезли.
– Какова причина облавы? – спросил я, обескураженный таким оборотом.
– Да кто знает? – ответил Зоринский. – Такое случается периодически. Видимо, за Мельниковым следили уже несколько дней, и, может быть, облаву устроили из-за него. Как бы там ни было, дело серьезное, ведь он известная личность.
Люди начали расходиться, обыск явно близился к концу.
– Как вы поступите? – спросил мой собеседник.
– Не знаю, – отозвался я, не желая поверять своих планов Зоринскому.
– Надо подумать, как его вытащить, – сказал он. – Мельников – мой старый друг, но вы, как я полагаю, заинтересованы в его освобождении не меньше меня.
– А это возможно? – воскликнул я. – Конечно, я заинтересован.
– Тогда предлагаю вам пойти ко мне, и мы обо всем переговорим. Я живут тут недалеко.
Желая поскорее узнать, как спасти Мельникова, я согласился. Мы вышли на Троицкую улицу и вошли в большой дом по правую руку.
– Как мне вас называть? – спросил Зоринский, пока мы шагали по лестнице.
Я был поражен тактичностью его вопроса и ответил:
– Павлом Иванычем.
Зоринский жил в большой, роскошно обставленной квартире без каких-либо признаков покушения на имущество.
– А вы удобно устроились, – заметил я, опускаясь в глубокое кожаное кресло.
– Да, мы неплохо поживаем, – ответил он. – Видите ли, моя жена актриса. Она получает столько провизии, сколько хочет, и нашу квартиру освободили от реквизиции мебели и уплотнения рабочими. Если хотите, как-нибудь вечером сходим посмотреть, как она танцует. Жена зарегистрировала меня как помощника управляющего у себя в театре, так что я тоже получаю там дополнительный паек. Это все не так уж трудно организовать, знаете ли! Поэтому я сам себе хозяин и живу, как многие другие, за счет щедрого пролетарского режима. Мое хобби, – прибавил он беззаботно, – контршпионаж.
– Что? – непроизвольно воскликнул я.
– Контршпионаж, – повторил он с улыбкой.
Когда он улыбался, один край его искривленных губ оставался неподвижен, а другой вздергивался, упираясь в щеку.
– Что вас так удивляет? Tout le monde est contre-révolutionnaire14– вопрос лишь в том, пассивно или активно.
Он достал из ящика стола отпечатанный листок и передал мне.
– Вас это, случайно, не интересует?
Я взглянул на листок. В тексте было полно неисправленных орфографических ошибок, то есть его печатала неопытная рука, притом в большой спешке. Я пробежал глазами несколько строк, и документ сразу же полностью завладел моим вниманием. Это был доклад, датированный позавчерашним днем, о секретных переговорах большевистских властей и лидеров небольшевистских партий относительно возможного формирования коалиционного правительства. Из переговоров ничего не вышло, но сама информация представляла огромную важность, так как показывала обеспокоенность большевистских вождей и выявила четкую позицию эсеров и меньшевиков по отношению к военной контрреволюции.
– Он настоящий? – с сомнением осведомился я.
– Этот доклад, – ответил Зоринский, – в настоящий момент рассматривает центральный комитет петроградских меньшевиков. Его составил член меньшевистской делегации и тайно отправил в Петроград, так как большевики не позволяют своим противникам свободно общаться друг с другом. Я видел оригинал и заполучил копию на два часа раньше, чем он попал в меньшевистский комитет.
У меня тут же возникло подозрение, что это подделка, но я не видел причин стряпать такой документ просто тот случай, если подвернется жертва для одурачивания. Я вернул листок.
– Можете оставить у себя, – сказал Зоринский. – Я должен был отдать его Мельникову, а он, несомненно, отдал бы его вам. Вскоре я жду новых сообщений. Да, – добавил он бесстрастно, похлопывая по подлокотнику кресла, на котором сидел, – забавная игра – шпионаж. В свое время я предоставил вашему капитану Кромби немало сведений. Но не удивлен, что вы обо мне не слышали, ведь я всегда предпочитал держаться в тени.
Он достал большой портсигар, позвонил в колокольчик и велел подать чаю.
– Не знаю, что вы, союзники, планируете предпринять относительно России, – заметил он, предлагая мне прикурить. – Мне кажется вполне возможным, что вы предоставите нам барахтаться и дальше, как делали до сих пор. Между тем в России куча народу подпольно занимается или думает, что занимается, шпионажем или строит планы, как сбросить красных. Вам это интересно?
– Чрезвычайно.
– Итак, слышали вы о генерале Ф.?
Зоринский принялся объяснять мне внутренний механизм контрреволюционного движения, который он, по-видимому, знал до мельчайших подробностей. По его словам, существуют боевые «группы», которые планируют захватывать армейские склады, взрывать мосты, совершать налеты на казну.
– У них никогда ничего не получится, – насмешливо сказал он, – потому что они все организуют по-идиотски. Лучше всех эсеры: это фанатики вроде большевиков. Остальные даже не могут сказать, чего добиваются.
Опрятная горничная в чистом белом фартуке принесла чай с печеньем, сахаром и лимоном. Зоринский продолжал говорить, демонстрируя прекрасную осведомленность о том, кто где находится и чем занимается.
– Отличный был малый Кромби, – сказал он, имея в виду британского военно-морского атташе. – Жалко, что его убили. Все развалилось. Тем, кто остался после него, пришлось трудновато. Французы и американцы к тому времени уже разъехались, за исключением (он назвал одного француза, который жил на Васильевском острове), но тот почти ничего не делает. У Марша серьезные неприятности, не так ли?
– У Марша? – вставил я. – Так вы и его знаете?
– Не лично, – уточнил Зоринский.
Он сразу же заинтересовался и перегнулся ко мне через подлокотник.
– Кстати, – сказал он с любопытством, – вы, случайно, не знаете, где сейчас Марш?
Мгновение я колебался. А вдруг этот тип, который, кажется, в курсе всего, сможет помочь Маршу? Но сдержался. Интуитивно почувствовал, что разумнее будет ничего не говорить.
– Не имею понятия, – решительно ответил я.
– Тогда откуда же вы знаете о нем?
– Я слышал в Финляндии о его аресте.
Зоринский откинулся на спинку кресла и перевел взгляд на окно.
– По-моему, – заметил я, помолчав, – вам-то, при всей вашей осведомленности, должно быть известно, где он.
– Ага, – воскликнул он, и в полутьме его улыбка была похожа на черную полосу, стершую половину его лица, – но есть одно место, которого я стараюсь избегать, и это дом номер 2 по Гороховой улице! Если кого-то забирают туда, я сразу о нем забываю. Не такой я дурак, чтобы лезть в это заведение с его секретами.
Слова Зоринского вдруг напомнили мне про Мельникова.
– Но вы говорили о том, что есть шанс выручить Мельникова, – сказал я. – Разве он не в том самом доме на Гороховой?
Он повернулся и в упор посмотрел на меня.
– Да, – серьезно сказал он, – с Мельниковым все по-другому. Надо действовать без промедления и нажать на все рычаги. Я знаю человека, который сможет разузнать, как обстоит дело, и сегодня же обращусь к нему. Не хотите остаться на ужин? Жена будет счастлива с вами познакомиться, и она умеет держать язык за зубами.
Не видя особых причин отказываться, я принял приглашение. Зоринский подошел к телефону, и я услышал, как он просит кого-то зайти в девять часов по «срочному делу».
Его жена Елена Ивановна, прелестница небольшого роста, очень похожая на избалованного ребенка, вышла к ужину в розовом японском кимоно. Стол был со вкусом сервирован и украшен цветами. Как и в кафе у Веры Александровны, я снова почувствовал себя неуместным и извинился за неподобающий вид.
– О, прошу вас, не извиняйтесь, – сказала Елена Ивановна, смеясь. – В наше время у всех такой вид. Как ужасно думать обо всем, что творится! Неужели же прошлое миновало навсегда? Как вы думаете? Неужели этих ужасных людей никогда не прогонят?
– Кажется, вы сами не сильно пострадали, Елена Ивановна, – заметил я.
– Да, конечно, должна признать, что к нашей труппе прекрасное отношение, – ответила она. – Даже цветы, как видите, хотя вы представить себе не можете, как ужасно принимать букет от здоровенного амбала-матроса, который вытирает нос рукавом и плюет на пол. Театр каждый вечер набит подобными типами.
– Ваше здоровье, Павел Иваныч, – сказал Зоринский, поднимая стопку с водкой. – Эх! – воскликнул он с наслаждением, причмокивая губами. – Есть места и похуже красной России, вот что я вам скажу.
– В водке у вас недостатка нет? – спросил я.
– Если ты не дурак, у тебя ни в чем не будет недостатка, – бросил Зоринский. – Даже вступать в партию не обязательно. Я не коммунист, – добавил он (отчего-то я этого и не думал), – но держу дверь открытой. Чего я боюсь, так это того, что большевики выполнят свои коммунистические планы. Таков будет новый этап революции, если вы, союзники, не придете и не освободите их от этого тяжкого долга. Ваше здоровье, Павел Иваныч.
Разговор зашел о Великой войне, и Зоринский припомнил несколько любопытных случаев из своей карьеры. Он также высказал свои взгляды на русский народ и революцию.
Pulsuz fraqment bitdi.