Kitabı oxu: «Сморода река»

Şrift:

* * *

Призрачно все в этом мире бушующем.
Есть только миг – за него и держись!
Есть только миг между прошлым и будущим,
Именно он называется жизнь…

Приключения добровольно мобилизованного
Мини-повесть

Самое начало лета 2021 года, жара и туннель на Волоколамском шоссе, под каналом имени Москвы. Мы с женой в счастливом ожидании рождения дочери – и в тот момент стоим в автомобиле в пробке в этом самом туннеле. А автомобиль хорош, специально создан японцами для счастливых людей. Небольшая ярко-зеленого цвета малолитражка «Хонда» с огромной откидной крышей. Почти кабриолет! И так это классно: лето, долгожданная жара, небо прямо над головой. Бывает, что живешь день за днем, и каждый день суета, дела, радости, печали, и все это на камеру мобильного телефона фиксируешь (ведь счастлив, надо запечатлеть!), и кажется, что уж в наш-то век все для памяти запечатлел, – а памяти и не нужны эти фото. Память сама решает, что надо запомнить. И помнит самое лучшее. Без фотокамер, смартфонов и прочего прогресса. Вот и тот день она для меня запомнила в красках и деталях.

Плавный поворот и одновременный спуск эстакады. И у меня умиротворенное состояние, на редкость спокойное в замершей почти без движения пробке. И небо, бездонное небо над нами. Из-за отсутствия крыши полное ощущение, что небо просто вместе с нами въезжает в туннель и дарит нам счастье. Я не много могу вспомнить таких счастливых дней, пропитанных тихим всепоглощающим и в то же время беспричинным счастьем.

Пробка медленно движется, и уже выезд из туннеля на другой стороне, и прямо перед нашей машиной встраивается в ряд автомобиль с огромной эмблемой воздушно-десантных войск на заднем стекле. «Никто, кроме нас! Где мы – там победа!»

– Знаешь, – говорю я жене, – если бы у меня было девять жизней, как у кота, то одну бы я обязательно посвятил ВДВ.

– ВДВ? И что же там хорошего?

– Настоящая мужская работа. Прямо маскулинность как она есть!

– И что, ты бы так же ходил второго августа, прыгал в фонтан и бил бутылки о голову?

– Ну а почему бы и нет? Все, кто рассуждает о том, что так себя десантники не ведут, и предпринимают прочие попытки сделать из людей, напичканных тестостероном, каких-то «уси-пуси котиков на мягких лапках», просто не понимают сути войск ВДВ. Удаль и пренебрежение всем. Ведь, в сущности, это войска для того, чтобы ценой своей жизни обеспечить прорыв фронта. И я бы тоже ходил купаться в фонтане, обнимался бы со своими сослуживцами. Это достойно! А кто против, так пусть идет второго августа и говорит им в лицо. Нельзя из тихого паиньки сделать воина, готового в один момент поставить все, что есть, на карту и вытянуть билет в один конец. Такие люди априори не могут быть тихими и пушистыми.

– А как же твоя мечта не идти в медицину, а стать летчиком? – спросила жена, задев самые сокровенные мечты.

– Ну так вначале авиация, только истребительная! Чтобы, как папа, на самом красивом в мире самолете летать, на Су–27! А вторая жизнь тогда – ВДВ!

– То есть медицина в твои жизненные планы не входит? – поинтересовалась с легкой хитринкой в голосе моя ненаглядная жена.

– Не, ну медицина… – я задумался.

Вот работаю врачом, с медициной связался еще в школе, и, по сути, вся жизнь-то в медицине. Именно что вся: работа днем и ночью, бесконечные дежурства и вызовы… Сколько у меня вообще было другой, своей, жизни? Но всегда тянет в небо.

– Ладно, третья жизнь – медицине. Но только сразу анестезиологом-реаниматологом, чтобы без всяких окружных карьерных путей.

Постепенно закончилось «бутылочное горлышко» вытекавших из туннеля дорог – и движение ускорялось. А мы так и ехали за машиной с парашютом и лозунгом «Никто, кроме нас!» – и никто из нас не знал, к чему приведет этот разговор и этот девиз.

* * *

Вы когда-нибудь лежали в плотном ковре травы у самого начала взлетно-посадочной полосы, чтобы над вами каждые несколько минут на высоте… ну, может, десятка метров проносился самый красивый, самый лучший самолет в мире – Су–27? Нет? Тогда у вас точно не было детства. А у меня оно было – самое лучшее детство мальчишки, которое только возможно в этом мире: детство на военном аэродроме, среди лучших самолетов. Все летние каникулы мы гоняли на велосипедах на аэродром, а там были идеально-изящные, словно изваянные авиационным Микеланджело красавцы Су–27 и приземистые, немного коренастые МиГ–23. Как взлетают ночью в режиме форсажа эти красивые машины! Звук двигателей самолета – для нас, пацанов, это лучшая музыка.

Нас не гоняли никогда с аэродрома, мы с детства каким-то образом впитывали аэродромный этикет: нельзя ни в коем случае выезжать на ВПП¹ на велосипеде. Даже в выходной или в плохую погоду туда может приземлиться самолет. Если идут полеты, можно и нужно смотреть, как самолеты взлетают и садятся, а еще можно наблюдать, как по рулежной дорожке величаво рулит самолет в сторону ВПП, останавливается, клюнув изящным носом, в конце рулежной дорожки, прямо перед ВПП. Там происходило великое для нас таинство: проверка вертикального и горизонтального оперения: части самолета оживали, исполняя причудливые движения – отклоняя рули направления и высоты в разные стороны. Техник самолета, наблюдавший за этим, после выполнения всех действий спокойно и чуть устало подавал знак, что все в порядке, и самолет устремлялся вперед, а через пару секунд голубой стрелой взмывал вверх! Когда через много лет в страну хлынули видеомагнитофоны – и все засматривались фильмом «Топ Ган», мы его не понимали… Никто так не прыгает на нашем аэродроме, нет здесь таких ужимок и дешевого театра. Наш аэродром – это солидно, мощно, спокойно и немного устало, но точно по-мужски. Наверное, тогда и появилось уважение к нашей армии за ее «настоящесть», мужественность. Вот у нас все делается четко, и если уж сделали самолет, то это будет лучший самолет, если тренировочные полеты, то это тяжелый труд и работа, а не цирковые кривляния.

А как прекрасны парные взлеты! После красоты парного взлета истребителей я так и не смог понять всякого рода танцы и тем более балет. Нет для меня ничего красивее взлета пары Су–27 или МиГ–23.

После того как самолет с рулежной дорожки выруливал на ВПП и взлетал, можно было проехать через «рулежку» на велосипеде и затем вдоль нее мимо стоянки прилета. На стоянку нельзя, там готовят самолеты к вылету. И ехать на велосипеде можно только по одному краю площадки, спереди от самолетов, а по тому краю, который сзади них, нельзя: при «газовке» самолета попадешь под реактивную струю – и все, привет! Со стоянки прилета мы выезжали снова на рулежную дорожку, но по которой самолет уже с ВПП заруливал после полета. Перед поворотом на «рулежку» с ВПП был пост сбора тормозных парашютов. Святая святых для пацанов! Иногда нас допускали помогать собирать тормозные парашюты и после «трудового дня» могли пожертвовать отработанный вытяжной парашют от тормозного парашюта. С его помощью мы ловили раков в многочисленных озерах вокруг аэродрома и варили их в котелках или железных банках. А наличие такого парашюта заметно выделяло тебя из толпы сверстников. Это достойный трофей!

И вся эта жизнь кипела на аэродроме, с которого в отряд космонавтов уехал служить второй в истории человечества космонавт Герман Титов; и я это всегда знал и гордился этим фактом, и для меня это до сих пор важно. А до этого мой папа служил в дивизии, в состав которой в Великую Отечественную войну входила знаменитая эскадрилья, а потом и полк – «Нормандия – Неман». В 1982 или 1983 году был юбилей образования уникальной эскадрильи, в гарнизонном Доме офицеров проходил праздничный вечер в честь сего события, и это – одно из первых моих осознанных детских воспоминаний.

Мама, работавшая в Доме офицеров, со сцены рассказывает об истории Великой Отечественной войны, о прославленном соединении, его боевом пути, боевом братстве летчиков разных стран, объединенных борьбой с гнусным врагом, и я у папы на руках слушаю и запоминаю. Великие люди, титаны! А мой папа служит там, где служили они! И мне интересно. А когда я вырасту, то обязательно хочу быть таким, как мой папа! И как эти герои!

Все детство и подростковый период я хотел быть только летчиком! А иначе – кем еще?

* * *

24 февраля 2022 года я смотрел события в прямом эфире и понимал, что наблюдаю лично, как прошлое безвозвратно уходит – и наступает уже непонятное новое. Было странное впечатление. Еще не закончились патрули и куар-коды от ковида, но уже что-то гораздо более странное, страшное и непонятное пока приходит в дома с экранов телевизоров. Пока с экранов…

Ощущение было такое, словно в разбушевавшемся море ты еле-еле пережил натиск огромной волны, выплыл, выгреб и… увидел перед собой такой шторм, что все предыдущие смертельные враз показались так… круги в блюдце с чаем от размешивания сладкого меда.

И накатило дежавю. Январь 1994 года, Дальний Восток, военный гарнизон около Хабаровска. Сразу после Нового года на время каникул в школе размещают «срочников», собранных со всего Дальнего Востока для отправки в Чечню. Первая чеченская вот так вошла в мою жизнь. На меня, девятиклассника, тогда это произвело сильное впечатление: видеть ребят, плохо одетых, практически голодных, в грязной форме, спящих на полу в ожидании отправки в Чечню. Сухпайки у них были хорошие, ничего не сказать: банка тушенки и булка серого хлеба на день. И ходили учителя греть им чай, чтобы в ожидании отправки хотя бы горячим питьем порадовать. Больше ничем и не могли. Педсостав школы находился уже тогда в состоянии перманентной нищеты и забастовки от отсутствия зарплат, мужья учителей, летчики и техники самолетов, также сидели без зарплат, да еще и один из двух летных полков гарнизона как раз был в процессе расформирования. Рады бы помочь и более существенно, да не на что… Слово «волонтер» тогда было совсем неизвестно – и каналов в Телеграме еще не придумали, чтобы помогать военным.

А еще они были обуты в резиновые сапоги. Январь в Хабаровске не очень подходит для такой обуви, и это вызывало не то что возмущение, а скорее гнев! Как так: не валенки, не сапоги, не берцы, а резиновые сапоги?! И только через много лет, в 2024 году, в Запорожье я понял, почему они были в резиновых сапогах…

* * *

Зимой 2022 года до событий зимы года 2024 в Запорожье было еще далеко. На работе всякую свободную минуту я просматривал тогда только набиравшие подписчиков каналы военкоров.

Гостомель… Ужас, восторг и преклонение. Подобного не осуществлял никто. Это золотая вершина армейского искусства, и ни одна армия мира не сможет даже приблизиться к такому уровню.

И еще из того же периода врезались в память кадры проезда наших автомобильных колонн на полном ходу через херсонскую дамбу. Дух захватило от этого зрелища!

И опять воспоминания… 2004 год. Зима. Грандиозные то ли учения, то ли, как шептали тогда знающие люди, проверка и оценка реального состояния армии после «святых девяностых». Утреннее построение в парке части и постановка задачи от проверяющего «из верхов»: совершить марш-бросок, имитируя марш колонны в тыловой район. После обеда технику выстроили на плацу перед гаражами. Ну, сейчас проверят – и разойдемся… Как бы не так, проверяющий полковник отдает «боевой» приказ: колонна выдвигается из парка, выходит на дорогу и все-таки совершает марш-бросок по объездной трассе, а затем возвращается в парк. Ни много ни мало! И сейчас вы поймете удивление местных участников процесса…

Выдвигаемся. В медслужбе части было два автомобиля: УАЗ-«буханка» и «Газель». УАЗ проигнорировал вообще приглашение совершить марш. Отказался он, сославшись на отсутствие двигателя. Выдвинули «Газель». Я, кстати, через полгода после прибытия в часть в тот день впервые сел в эту самую «Газель». Полностью расхлябанная, лежащая на заднем мосту, еле передвигающаяся, она была за разъездную и дежурную машину: краска, доски, гвозди, запчасти, заправить принтер, за зарплатой, отвезти платежки в банк – все это ржаво-белая «Газель» с мигалками. Других машин, кроме пары грузовиков и подъемного крана, на ходу в части не было. Да еще и ОСАГО только внедрили. И опять «санитарка» оказалась единственной, на которую оформляли полис. Я его ни разу не видел.

Разбрелись по машинам. Прозвучала команда к началу движения – и ожидаемо почти половина машин просто не запустилась. Ладно, продолжаем «водные процедуры»: все, кто смог, начинают движение. Медицина, как и положено, замыкает колонну на марше, а первой идет машина с проверяющим. Выезд из парка не выдержало еще несколько автомобилей. По дороге к гарнизонному КПП одна за другой они просто останавливались. Кто-то из водителей не заправил авто (грозное слово – ЛИМИТЫ! Да еще и тот мизер тщательно разворовывался – и до рядовых водителей доходили слезы дизтоплива и бензина), часть машин ломалась, закипала (!) – или отказывали тормоза, рулевое и все, что может отказать. Итог был неожиданно ожидаемый: до КПП доползла только «Газель», в последний момент ставшая вторым автомобилем в колонне из нее самой и командирского «козлика» с проверяющим. На том и завершили «ползок-бросок».

…А сейчас я наблюдал в прямом эфире, как мощная колонна воздушно-десантных войск проносится на скорости 60–70 км/ч по дамбе херсонского моста, и душа заходилась в тихом восторге! Вереница техники, которой конца и края не было видно, выныривала из-за горизонта и исчезала на другом берегу Днепра. Это Армия России!!!

Смотрел я видео и репортажи. Самолеты летают, ракеты уходят, пушки стреляют, самоходки куда-то самовыезжают. Но и кадры разгромленных колонн ведь тоже есть. А мозг услужливо в это время вспоминает страницы когда-то выученных учебников и конспектов. Там формулы планирования сил и средств для боевых действий в обороне и наступлении. А еще штаты медицинских служб разных подразделений, этапность оказания помощи, медицинская сортировка – и все это снится ночами. Душа-то не на месте. Ведь меня готовили к этому. Специально учили такому. А я почему-то сейчас не там…

…Не задалась у меня военная служба после выпуска. Как к скоту относились в части к личному составу. Рабочий день с утра и пока командир не распустит. Построились в шесть вечера, он посмотрел из окна кабинета в штабе и решил, что пусть еще послужат Родине. Через два часа снова надо строиться. А после 20.00 пора совещание организовать, узнать, что мы за день наработали.

Целыми днями занимались НИЧЕМ, потому что, чтобы заниматься чем-то, надо, чтобы что-то было, а ничего нет. Поэтому и необходимо найти кучу совершенно неотложных, важных, полезных дел о которых на пятничном совещании можно долго и пространно говорить. Есть такой армейский термин: ИБД – имитация бурной деятельности, вот это и входило в круг обязанностей. Медициной не пахнет, а отчетами о том, чего нет в избытке, – очень даже пахло. Для оказания помощи не было ничего, кроме зеленки, и все, что больше мозоли, отправлялось в гарнизонный госпиталь на трамвае в сопровождении фельдшера. В чем смысл моей учебы в течение семи лет?!

Вот и уволился под барабанный бой и со скандалами, порицаниями и выводами аттестационной комиссии о том, что такая сволочь, как я, первый предаст Родину, и расстрелять-то меня бы следовало, да патронов им жаль на меня. Любовь получилась у нас без радости, и расставание принесло лишь облегчение мне – и внезапно рассосавшуюся очередь на мою должность. Долго там свято место было пусто. И всю оставшуюся жизнь я гордо заявлял, что в армию больше ни ногой, никогда и ни под каким соусом. Хочешь насмешить Бога – расскажи ему свои планы…

* * *

Окончание школы пришлось на середину 90-х годов. Гарнизон разваливался, аэродром приходил в запустение, полк МиГ–23 «разогнали» – и вот-вот готовился «под нож» полк, летавший на Су–27. В многоэтажных домах не было ни отопления, ни водоснабжения. Воду приходилось всему гарнизону носить в ведрах, а суровыми дальневосточными зимами согреваться керосиновыми обогревателями. Хорошо, что имелся свет, можно было на ночь в унитаз опускать кипятильник, и тогда он не лопался от замерзающей воды – и оставалось последнее коммунальное благо: канализация.

Авиация не летала, ни военная, ни гражданская. К середине 90-х годов были военные летчики, которые никогда не летали! Да, были: в училищах не имелось топлива, самолеты не ремонтировались, так что по выпуску такие «летчики» имели только практику полетов на тренажерах. В начале моего десятого класса, чтобы определиться, куда поступать, мы поехали в гости к папиному сослуживцу, сын которого учился на третьем курсе летного училища. Порасспросить, как происходит обучение, чтобы я понимал, хочу ли… Тягостным был рассказ того парня-курсанта. Подметают аэродром, «летают» на тренажерах – и к концу третьего курса они еще ни разу не были в небе. Ни одного вылета. А мой папа летать на самолетах начал в ДОСААФе, еще учась в школе… Когда мы вышли из гостей, на душе у меня было муторно – и понятно, что смысла в таком обучении нет, нельзя быть теоретической балериной. Или ты танцуешь на сцене, или нет, а сидя в классе за партой и рисуя схему передвижения по сцене, балериной не стать. Вот тогда я и вспомнил про то, что мне нравятся химия и биология. А куда идти с такими интересами? В мединститут.

Это было для меня, конечно, весьма непривычно. Я ведь очень долго искренне считал, что все, кто не военные летчики-истребители, – алкоголики. Да, именно так. Потому что им же завтра не на полеты в первую смену и тем более не на разведку погоды вылетать в 4.30 утра. И не во вторую смену тоже. А если люди не летчики, то чем же им заниматься в их бессмысленной жизни в огромных городах? Только горе заливать.

Так вот пришлось оставить мечту. И здравствуй, медицина!

* * *

Учеба в мединституте в середине девяностых годов тоже была занятием, лишенным перспективы. Мы учились из чистого, практически академического интереса. Зарплаты тогда бюджетникам платили максимально редко, да и зарплаты те были… пособие на жизнь впроголодь. Платная медицина, возможно, где-то и существовала в тот момент, но точно не в Хабаровске, где я учился. Поэтому мы были уверены, что после окончания нас не ждут финансовые райские кущи, и учились из любопытства, из нарождавшейся любви к профессии, да просто потому что поступили. И что интересно: почему-то о нас тогда искренне заботилась администрация университета. Всем было пофиг на всех, а у нас – не так. На фоне всеобщей разрухи в стране, коммунального и прочего коллапса в общежитиях была чистота, работали лифты, кухни, были горячая вода, отопление и смена постельного белья раз в неделю. И даже находились деньги на текущие ремонты общежитий летом.

Профессорско-преподавательский состав называл нас, как правило, по имени-отчеству, а занятия были интересными. Вот мы и учились, так как выбора тогда и не имелось: не было никаких подработок, курьеров и прочего. После третьего курса те, кому повезло, устраивались медбратьями и медсестрами – и то не по финансовым причинам: зарплата студента на такой подработке едва покрывала проездной к месту работы и обратно. Но это была возможность заранее присмотреть медицинскую специальность, да и интересно все же. И любовь между студентами и студентками была чистой, без финансовой тени, так как оставались мы в основной массе все одинаково нищими и бесперспективными.

Впрочем, наша студенческая нищета имела классическиечерты героя «Белого солнца пустыни» таможенника Верещагина: «Опять ты мне эту икру поставила. Не могу я ее каждый день, проклятую, есть! Хоть бы хлеба достала!», потому что холодильники в каждой комнате ломились от красной икры. Большинство ребят приехали из сел, расположенных вдоль реки Амур, а там денег ни у кого не было, родители могли детям передать только красную рыбу и красную икру да картошку – все, что можно своим трудом добыть и произвести в хозяйстве. Так и жили; когда сильно хотелось картошки с хлебом, меняли банку – 250 граммов икры на булку хлеба. Вот такой блеск и такая вот нищета…

После четвертого курса я решил переводиться в военно-медицинский институт. Тогда была такая система: в СССР имелись военные факультеты, а в начале девяностых их преобразовали в военно-медицинские институты. Их было четыре, и переводились туда только после четвертого курса. Существовала еще знаменитая и не в меру распиаренная ВМА им. Кирова в Санкт-Петербурге, но там учеба шла с первого курса.

Меня к окончанию четвертого курса медуниверситета все еще не отпускало детское чувство, что все, кто не военные летчики, – пьяницы, а самые достойные люди – именно военные летчики. Ну, не сложилась судьба летчика-истребителя, так стану хоть военным врачом. Да и денежное довольствие слушателя военно-медицинского института было на тот момент выше, чем я получал, работая медбратом в отделении хирургии.

* * *

К лету 2022 года я окончательно понял, что нахожусь сейчас не там, где должен быть. Только-только самому младшему ребенку исполнился годик. А вокруг все такое благостное, словно ничего не происходит, лишь досужие разговоры: а чего это там наши валандаются, не могут навалять каким-то там хохлам?! А у меня под эти речи всплывают перед глазами страницы учебников по планированию сил и средств при ведении боевых действий в наступлении. И соотношение – сколько чего надо для наступления и обороны. И какие потери в обороне и наступлении. Потери. Там потери, а я тут. Трое детей, ипотека (только два года, как купили квартиру). А там такие же ребята, у которых жены, дети, ипотека… Сирот ТАМ не было.

А вот от своевременно не оказанной помощи, от ее отсутствия как раз и будут сироты. И то, что на СВО нехватка врачей, я был уверен на все сто, а радужные рассказы и интервью начальника ГВМУ (Главного военно-медицинского управления) о том, как все круто, вызывали у меня только усталую улыбку. После реформ конца 2000-х годов из пяти военно-медицинских вузов оставался ОДИН! На всю армию. В момент моего увольнения избытка врачей не наблюдалось, а уж спустя более 10 лет после реформ вряд ли добавилось…

В августе все метания и душевные терзания закончились принятием решения: надо ехать. Привести в порядок все дела, решить самый главный вопрос: что делать с финансовыми обязательствами – и стартовать. Душа уже просто не находила себе места, в тылу я был не в своей тарелке.

Бессонные ночи и бесконечные ночные разговоры с женой. Ох, сколько же она всего передумала. Откуда у нее с маленьким ребенком на руках взялись силы услышать о том, что муж собирается ехать на войну?! Не просто услышать, а не сказать ни единого слова поперек, принять его выбор и все возможные последствия, которые этот выбор может повлечь. Но откуда-то же они у нее нашлись, и не просто поддержать меня в моем решении, а дальше, когда все завертелось, еще и помогать мне собирать и оформлять бумаги.

Можно верить или не верить в совпадения, но как раз в те дни, когда все в душе сложилось в целую картину и осталось решить только один вопрос – финансовый, пришло сообщение от моего однокурсника: «Нам очень нужен врач – анестезиолог-реаниматолог». А служил товарищ в воздушно-десантных войсках.

Вот и первая загаданная жизнь, что ли, начинается? Никто год назад не тянул за язык. Добро пожаловать в ВДВ, судьба сделала сама за меня выбор! Наверное, подслушала мои рассуждения и мечты – и решила исполнить. Только вот одно мне до сих пор непонятно: сколько раз в детстве я грезил об автомобиле на педалях! А уж мечты об игрушечной детской железной дороге из ГДР – бессчетное количество просьб обращал я к судьбе… А она решила исполнить лишь мечту послужить в ВДВ. Вот такие гримасы судьбы. Ну, раз так, то так…

* * *

Гладко было на бумаге, а в Москве овраги оказались глубокими. После того как мы поговорили с товарищем, я связался с начальником штаба медицинской части, в которую теперь уже планировал убыть, и получил ответы на все мучившие вопросы. Мне оперативно оформили отношение – это такая военная бумага о том, что человека с нетерпением ждут в воинской части, чтобы он служил на определенной должности. Вначале речь шла про контракт на полгода, чтобы дать возможность штатным врачам сходить в отпуск, отдохнуть, а там уже, если сработаемся и все будет нормально, обсуждать и принимать дальнейшее решение. И моей душе при таких вводных данных было спокойнее, я думал, что если что-то пойдет не так в финансовом плане, то семья не сильно упадет в долговую яму, кое-какие накопления имеются, все можно будет исправить. Правда, при условии, что я жив останусь. Все-таки не стоит упускать из вида, что поездка – не в деревню к бабушке на лето.

Отношение на должность начальник штаба оформил молниеносно, и через пять дней после моего разговора с ним я уже получал на почте конверт с заветной бумагой. Что может быть проще? Есть документ, есть военкомат, в котором я, словно предчувствуя все события, еще год назад привел в порядок все бумаги офицера запаса, в частности поменял свою военно-учетную специальность в соответствии с действующим сертификатом врача – анестезиолога-реаниматолога; теперь быстро оформить призыв на краткосрочный контракт – и можно выдвигаться?

А вот нельзя!!! В военкомате через полгода после начала боевых действий тишь да гладь да божья благодать. НИКТО НИЧЕГО НЕ ЗНАЕТ!

Как оформить офицера запаса на краткосрочный контракт, что вообще делать со мной? Выслушав вполуха мое желание снова пригодиться Родине, в военкомате меня очень вежливо послали: приходите потом – или езжайте на Варшавское шоссе, там отдел отбора на военную службу по контракту, там же и призывают офицеров запаса.

С Варшавского шоссе меня, как Пеле мяч, пнули обратно в военкомат. Они сейчас не призывают никого – и как контракт заключать с офицером запаса с отношением из части, тоже не знают. Просто отправили назад. А это ведь два края Москвы, и там такой график приема, что не попадешь сразу, а у меня ведь еще и работа, семью-то кормить надо. Ладно, покатился я мячиком по трамвайным путям обратно. Еще дважды ходил в свой военкомат и объяснял ситуацию, что у меня отношение, что меня ждут, что я должен там быть! В конце концов я попал к одной из сотрудниц, которой было не все равно. Она нашла мое личное дело офицера запаса, пошла с ним к военкому и долго-долго о чем-то с ним беседовала. После этого наконец были оформлены документы и отправлены дальше «по команде», как и положено. Потянулось длительное ожидание. Сначала я через день ездил в военкомат уточнять, не пришел ли ответ, все еще наивно думая, что ведь армия воюет, люди нужны! Но… больше двух недель ничего не происходило. Вообще. А тем временем началось контрнаступление хохлов в Харьковской области и в Херсонской. Армии требовались люди, но бюрократам от Министерства обороны это было по барабану.

В начале сентября, уже когда вовсю шло наступление ВСУ в Херсонской области и началось стремительное контрнаступление в Харьковской области, я устроил форменный скандал. Где мои документы? Ходят… Они ходят.

И вот на фоне происходящей катастрофы в зоне СВО Верховный главнокомандующий 21 сентября объявил мобилизацию.

А мои документы «ходят». Видимо, ходят очень медленно, устойчивой, уверенной походкой, чтобы уже точно дойти. В районном военкомате начинается сумасшествие – и всем не до меня. Кстати, по пути выясняется, что медиков вообще не подали в список тех, в ком нуждается армия. Во всяком случае, в нашем военкомате не было ни одного в планах на призыв в рамках мобилизации.

Осень вступала в свои права. В 2022 году была очень хорошая, красивая, сухая и теплая осень. Военкомат на время мобилизационной кампании переехал в здание спортивного центра, где с утра до ночи формировались группы на отправку и уезжали на Наро-Фоминский полигон. Но я там был не нужен. Я был нужен в далеком медбате, там очень ждали. А в военкомате и в Министерстве обороны я был не нужен.

И меня снова послали на Варшавское шоссе. Во время этого приезда мне назвали дату, к которой надо явиться – и тогда все оформят. О! Это было уже что-то!

В назначенную дату кроме меня в отведенном крыле собралось много медиков. Врачи, фельдшеры, медсестры, очень много было молодых парней-фельдшеров с такими же, как у меня, отношениями. Раздали подробнейшие анкеты, после сдачи которых нас всех провели в актовый зал. Там сразу сказали, что женщинам могут предложить только должности в центральных госпиталях – и на большее могут даже не рассчитывать, с ним никто разговоров вести не будет. Ох и возмущались девчонки! А дальше стало еще интереснее. Посмотрели внимательно на стопку анкет мужской части актового зала: «Вы прямо все медики? Мы ваши анкеты все оставим – и если придет запрос, то вас вызовем». После этих слов зал взорвался возмущением! Больше половины парней в зале были так же, как и я, с отношениями из конкретных подразделений – и так же, как и я, метались по Москве и не могли оформить документы. Заявок на специалистов с военно-учетными специальностями медиков не было. А отношения на реальные пустые должности были. Как и желающие, даже знающие, на какую конкретно должность и в какое подразделение ехать.

Страсти в зале накалялись. Все, кто имел отношения, собирались ехать в части, где они проходили срочную службу или даже служили по контракту после «срочки» и остались в хороших отношениях с командованием – и когда к ребятам обратились, они с радостью откликнулись. И уж точно парни в красках знали, что происходит там, «за ленточкой». Что меня тогда поразило: много крепких молодых фельдшеров ждали с отношениями из всяких специальных подразделений. Всем были нужны медики.

В итоге нас буквально выгнали из актового зала и пообещали, что если вдруг, то всенепременно и обязательно позвонят, телеграфируют и пришлют посыльных за нами.

После того как нас выперли на улицу, мы небольшой группой стояли недалеко от крыльца. Смотрели, как из ворот под марш «Прощание славянки» выезжают автобусы с мобилизованными. (Вот как их охарактеризовать? Счастливчиками – это крайне неуместно, ведь мы понимали, что обратно вернутся не все. Уезжающий практически на смерть – счастливчик? Но с точки зрения нашей «компании поневоле» тогда они для нас были такими – ибо прорвались и ехали туда, куда нас не пускали.) Мы стояли, смотрели и возмущались, как так происходит: есть должности, есть потребность в конкретных специалистах – и это подтверждено отношениями, а мы «не нужны»! В какой-то момент к нам присоединился вышедший из дверей призывного пункта еще один «ненужный», который даже не являлся медиком. Он соглашался на любой вариант быть мобилизованным. Но прописки нет. А нет прописки – нет мобилизации. Вот так: хочешь послужить Родине, а без прописки даже в штурмовики не возьмут.

1.Взлетно-посадочная полоса.