Kitabı oxu: «Горькие зерна»

Елена Пономарева

Şrift:

Серия «Лауреаты Международного конкурса имени Сергея Михалкова»

Российский фонд культуры

Совет по детской книге России

Иллюстрации П. ЕРОФЕЕВОЙ

О конкурсе

Первый Конкурс Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков был объявлен в ноябре 2007 года по инициативе Российского Фонда Культуры и Совета по детской книге России. Тогда Конкурс задумывался как разовый проект, как подарок, приуроченный к 95-летию Сергея Михалкова и 40-летию возглавляемой им Российской национальной секции в Международном совете по детской книге. В качестве девиза была выбрана фраза классика: «Просто поговорим о жизни. Я расскажу тебе, что это такое». Сам Михалков стал почетным председателем жюри Конкурса, а возглавила работу жюри известная детская писательница Ирина Токмакова.

В августе 2009 года С. В. Михалков ушел из жизни. В память о нем было решено проводить конкурсы регулярно, что происходит до настоящего времени. Каждые два года жюри рассматривает от 300 до 600 рукописей. В 2009 году, на втором Конкурсе, был выбран и постоянный девиз. Им стало выражение Сергея Михалкова: «Сегодня – дети, завтра – народ».

В 2025 году проводится уже десятый юбилейный Конкурс.

Отправить свою рукопись на Конкурс может любой совершеннолетний автор, пишущий для подростков на русском языке. Судят присланные произведения два состава жюри: взрослое и детское, состоящее из 12 подростков в возрасте от 12 до 16 лет. Лауреатами становятся 13 авторов лучших работ. Три лауреата Конкурса получают денежную премию.

Эти рукописи можно смело назвать показателем современного литературного процесса в его подростковом «секторе». Их отличает актуальность и острота тем (отношения в семье, поиск своего места в жизни, проблемы школы и улицы, человечность и равнодушие взрослых и детей, первая любовь и многие другие), жизнеутверждающие развязки, поддержание традиционных культурных и семейных ценностей. Центральной проблемой многих произведений является нравственный облик современного подростка.

С 2014 года издательство «Детская литература» начало выпуск серии книг «Лауреаты Международного конкурса имени Сергея Михалкова». В ней публикуются произведения, вошедшие в шорт-листы конкурсов. В серии уже издано более 80-ти книг. Готовятся к выпуску повести и романы лауреатов девятого Конкурса. Эти книги помогут читателям-подросткам открыть для себя новых современных талантливых авторов.

Книги серии нашли живой читательский отклик. Ими интересуются как подростки, так и родители, педагоги, библиотекари. В 2015 году издательство «Детская литература» стало победителем ежегодного конкурса Ассоциации книгоиздателей России «Лучшие книги года» (2014) в номинации «Лучшая книга для детей и юношества» именно за эту серию. В 2023 году серия книг вошла в пятерку номинантов новой «Национальной премии в области детской и подростковой литературы» в номинации «Лучший издательский проект».

Горькие зёрна

Глава первая

Когда Богдан Трунов играет на балалайке, он не думает ни о чем, кроме как о самой игре. Вот, к примеру, бряцание. Кисть должна двигаться без напряжения, плавно. Важно помнить о том, чтобы вовремя зажать указательный палец между большим и средним, а потом мякишем пальца, но ни в коем случае не ногтем, ударять по струне то вниз, то вверх. Не просто ударять, как будто даешь щелбан, а так, будто стряхиваешь ртуть в градуснике. У Богдана этот самый зажим и не получается. Нет, зажать как раз получается, а разжать и мягко стряхнуть ртуть – не совсем.

А когда ложится спать, то накатывает такое…

Сначала он бежит. Голова не покрыта, куртка нараспашку, ноги вязнут в снегу. Ветер завывает, снег кружит, завивает воронкой. Потом наберет снегу побольше да и бросит его прямо в лицо. Богдан проведет мокрой варежкой по разгоряченному лицу, смахнет липкий снег и дальше бежит. Впереди маячит темная фигура, Богдан кричит:

«Папа, папа!»

Ответа нет, а может быть, его просто не слышно, фигура отца все дальше и дальше… Вот она останавливается, разворачивается, сейчас махнет Богдану… нет, стремительно удаляется. Снег нарастает, крупные хлопья залепляют глаза, уши, шею, забираются за воротник куртки, забиваются в короткие сапожки.

«Папа!» – кричит Богдан что есть мочи.

Кажется, небо опрокинуло на землю свои зимние запасы и тщательно перемешивает их в крутую снежную кашу. А потом чья-то невидимая рука кормит Богдана ледяной, колючей кашей. Он давится этим мерзким месивом, выплевывает, но рука не унимается, пихает кашу и в рот, и в нос. Под ногами – снежные вязкие барханы. Ноги вязнут, вязнут руки, и передвигаться становится невозможно…

* * *

В актовом зале Семёновского дома-интерната полным ходом идет репетиция ансамбля с говорящим названием «Три струны».

Богдан Турнов уже второй год осваивает приму – о, ее не каждому доверят, уж поверьте. Она же самый главный инструмент в ансамбле – это вам любой музыкант скажет. Балалайка-прима обладает такими техническими возможностями! Тремоло, пиццикато, глиссандо, вибрато. Ну и бряцание, конечно. Бряцание – основной прием игры на балалайке, но не каждый сможет так сбряцать, чтоб за живое задеть. А Богдан Турнов научился, почти научился. Игорь Леонидович – дирижер, он же художественный руководитель балалаечников – сказал, что у Богдана зажим крепкий, оттого в звучании мягкости чуть-чуть не хватает. Но сольную партию в русской народной «Светит месяц, светит ясный…» ему доверил. А кому ж ее можно доверить, если не Богдану? Соло хоть и маленькое, всего-то на пять секунд во втором куплете и две секунды в финале, но ответственное. На региональном слете балалаечников выступать – это вам не шуточки! Богдан старается, в любую свободную минуту садится зажим расслаблять. Со своей примой он не расстается никогда, ну разве что на футбол не берет.

* * *

Дверь актового зала распахнулась, и музыканты увидели Митька из пятого класса. Митя Кравков – малорослый субтильный парнишка, которого так и звали – «недокормыш» – за вечно голодный взгляд. Поварихи – те старались порцию с походом положить. Старшие ребята тоже не скупились. Кто котлету прибережет, кто кусман белого ноздреватого хлеба – Митёк ничем не побрезгует. Но, как говорится, «не в коня корм»: Кравков оставался худеньким, почти прозрачным пацаненком.

Запыхавшийся Митёк несколько раз помахал беспалой рукой. Музыканты, не переставая играть, стали шушукаться и переглядываться, пытаясь понять, к кому обращены эти призывные знаки. Игорь Леонидович постучал дирижерской палочкой о пюпитр и развернулся к входной двери:

– В Доме пожар? Нет? За тобой гонится стадо разъяренных бизонов? Парад летающих тарелок у нашего крыльца? Кравков, ты задерживаешь целый коллектив.

– Там это… Богдаху к директору, – едва отдышавшись, выговорил Митёк охрипшим голосом.

– А где твое «здравствуйте», Кравков?

– Здравствуйте, Игорь Леонидыч!

– Так, так, так… А со всеми ты поздороваться не хочешь?

– Не хочу. То есть это… хочу.

– Тогда закрой дверь с той стороны, постучись, прежде чем войти, а войдя, поздоровайся.

– Здравствуйте! – выйдя и вновь войдя в дверь актового зала, сказал Митёк. Он не мог стоять спокойно, постоянно теребил напуск рубашки и переминался с ноги на ногу. Было видно, что ему хочется поскорее покончить с этим ритуалом и снова куда-то бежать. – Там Богдаху директор вызывает.

– Так, так, так, Кравков. – Игорь Леонидович внимательно посмотрел на часы. – Ты у нас занял семь минут и двадцать одну секунду. Заметь, драгоценных семь минут и не менее драгоценную двадцать одну секунду! Но мы, во всяком случае я, до сих пор не понял какой такой Богдаха срочно понадобился нашему глубокоуважаемому директору. – Игорь Леонидович снова посмотрел на часы. – Восемь минут и пять с половиной драгоценнейших секунд.

– Хм, какой? Богдан Турнов, какой же еще.

– Ах, во-от оно что-о, – пропел Игорь Леонидович, – Турно-ов! Всем нужен Турнов: директору нужен Турнов, тебе нужен Турнов, нам нужен Турнов. Без Турнова дела не делаются. Так что, дети мои, перерыв! Через десять минут желаю видеть всех за инструментами. Турнов, голубчик, поторопись, пожалуйста!

Игорь Леонидович трепетно относился к своему любимому детищу – ансамблю «Три струны». Не любил пропусков и опозданий. Ревновал, когда «его голубчики» бросали увлечение музыкой. Ему страшно не нравилось, когда музыканты уходили не только из ансамбля, но из Дома – навсегда. Что ж, ребята подрастали, выходили во взрослую жизнь, менялся состав, но семь стареньких балалаек были всегда в строю. Больших вершин им покорять не приходилось, но однажды посчастливилось играть на конкурсе в самой Москве. Именно там два года назад ансамбль пополнился примой. А Богдан Турнов стал первым солистом «Трех струн».

Митёк бежал впереди, размахивая культей и подгоняя нерасторопного Богдана:

– Давай скорей! Директор велел срочно, а времени уже прошло ой-ей-ей сколько.

– Иди уже, – огрызнулся Богдан, – сам дорогу знаю. Ну чего увязался?

– Меня послали, я тебя и приведу.

– Ну как хочешь. Может, скажешь, чего ему надо?

– Не, не знаю. Сказал: срочно.

– Вот заладил – «срочно да срочно». Иду я, иду.

Богдан робко постучал в косяк директорской двери и, не услышав ответа, хотел было ретироваться, как дверь открылась.

– А, Турнов! Давай, давай, разговор у меня к тебе серьезный. Собирайся, Богдашенька, в Москву поедешь.

– В Москву, прямо сейчас?

– Ну зачем сейчас – завтра. Вот… – Директор, круглый как колобок, невысокого роста мужчина, помахал билетом на поезд перед лицом Богдана. – Смотри.

– Так я один поеду на конкурс?

– Что значит, один? Не один, конечно, с воспитателем. У нас, знаешь ли, порядки имеются, да и маловат ты еще. Сколько тебе? Пятнадцать?

– Скоро шестнадцать, – не без чувства гордости произнес Богдан, – в декабре.

– Совсем взрослый стал, а вроде недавно мальчишечкой несмышленым был. Молодец! Глядишь, скоро упорхнешь от нас – и поминай как звали. А мы и не против. Широкой дороги тебе, сынок. – Директор замялся, подбирая слова и боясь сказать лишнее. – Только не на конкурс. Тут, понимаешь, сынок, другое. Совсем другое…

Голос был еле слышен, так как он отвернулся к окну и что-то, ведомое только ему, царапал ногтем на стекле.

– Не понимаю. Куда? Зачем? Балалайку-то брать?

– А? Что? Балалайку? Она тебе вряд ли пригодится, хотя… а может, оно и к лучшему. Одним словом, мальчик мой, ты едешь в Москву, на телевидение.

– Я буду выступать на телевидении? – Глаза Богдана округлились.

– Выступать – нет, но мы тебя увидим, всем Домом усядемся дружненько перед телевизором и смотреть будем, и переживать будем, а ты не подкачай! Мы в тебя верим, слышишь, мы с тобой. Да, и при случае, ну, там, если чего про нас расспрашивать будут, ты расскажи, какой у нас, то есть у вас, замечательный ансамбль балалаечников. Ну и не постесняйся, попроси для вашего… для нашего ансамбля балалайку-контрабас. Вот так вот. Ну, мальчик мой, иди, собирайся.

Виктор Степанович сам распахнул дверь кабинета, как будто провожал в новую взрослую жизнь пятнадцатилетнего талантливого балалаечника Богдана Турнова, и чуть не пришиб подсматривающего в замочную скважину Митю Кравкова.

– Ой-ей-ей! – заголосил Митёк. – Убивать-то за что?

Богдан вылетел из кабинета. Обсуждать разговор с директором, из которого он сам мало что понял, с кем-либо еще ему не хотелось.

– За то. Не подглядывай.

Митёк сорвался с места и быстро поравнялся с убегающим товарищем.

– А я и не подглядывал. Что можно увидеть в замочную скважину – она же узенькая. Сам-то попробуй!

– И не подслушивай.

– «Не подглядывай», «не подслушивай»! – передразнил Митёк. – А что же я должен был делать, пока вы там заседали пятнадцать драгоценнейших минут и двадцать одну секунду?

– Да ты шпион, оказывается! Ха-ха-ха! – Богдан похлопал Митька по плечу. – А я-то тайну хотел тебе доверить…

Митёк с одного прыжка опередил Богдана. Он широко расставил ноги и распахнул руки, перегородив дорогу спешащему Богдану:

– Тайну? Какую тайну? Про то, что ты в телевизоре выступать будешь, да? Все ж и так увидят. Да и не слышал я ничего, правда-правда. Расскажи, чо было-то, о чем говорили-то? Богдаха, ну расскажи!..

Богдан совершил ловкий маневр: метнулся вправо, затем влево и вырвался из расставленных рук товарища. Всю дорогу до актового зала он не проронил ни единого слова. У двери загадочно закатил глаза и прошептал:

– Тсс, тайна…

* * *

Дорога до столицы длинная: ночь, день и полночи. Чего только не передумаешь за это время! Спать Богдан боялся, а ну как опять накатит: «Разволнуешься, выступить достойно не получится. Опозорю на всю страну и „Три струны", и Дом». Лежал, подложив руки под голову, и думал о Доме, о друзьях, о Митьке – обо всем хорошем. Чуть забрезжило – к окну прилип: степи, поля, лесополосы сменялись густым, местами непроходимым лесом. Дома замелькали – добротные, построенные на века. А потом и вовсе – высотки. Длинные, как состав поезда. Причудливо закрученные, как конфетные фантики. Конусообразные, похожие на детские пирамидки. Железобетонные, стеклянные, шпилеобразными макушками они протыкали плывущие облака. Может быть, эти облака и принесли неведомое доселе ощущение, что должно что-то произойти, поменять отлаженную жизнь. Хорошее или плохое, пока непонятно.

Днем репетировал. Пьесу он давно знал наизусть, но вот зажим, то есть разжим, одним словом – мягкость… Вот ее-то, мягкость удара, отрабатывал Богдан. Пиццикатил, глиссандил, бряцал и снова бряцал и глиссандил. Никто из пассажиров не возмущался. Наоборот, хвалили. Из соседних купе гости заходили, угощали домашней снедью. Проводница раз пять за день чая горячего приносила, с лимоном, с бутербродами.

– Кушай, кушай, сынок. Подлить горяченького? – все норовила по головке погладить.

– Не надо, мы сами справимся, – отмахивался Богдан, не привыкший к женской ласке. – И еды на неделю хватит.

Дим Димыч – молодой, только-только оперившийся педагог-воспитатель – не встревал, знал: парень самостоятельный, разберется.

* * *

В новой, в цвет глаз, голубой рубашке, купленной по случаю, концертной бабочке Богдан появился перед телевизионными камерами. Он обвел глазами студию: не большая, не маленькая, чуть больше интернатского актового зала. Народу не очень чтобы много. Вот два года назад, как раз когда приму подарили, ансамбль «Три струны» выступал в ДК «Железнодорожник» – так там народу было раза в два больше. А если с выступающими, то и в два с половиной.

Ведущий передачи легонько подтолкнул Богдана в спину:

– Не волнуйся. Все будет хорошо.

– А я и не волнуюсь, – передернул плечами Богдан.

– Вот и отлично. Расскажи нам про себя: как учишься, чем увлекаешься.

– А я и не волнуюсь, – повторил Богдан. – Я просто рассказывать не очень умею, по рассказам у нас Вовчик Сундуков спец. Он как заведется, так его потом останавливать приходится, ох и врун. Недавно заливал, что с мышкой подружился. Она к нему ровно в полшестого каждое утро прибегает на завтрак. Пощекочет ему в носу кончиком хвоста, мол, завтракать пора, лапки потирает и ждет на подушке, когда Вовчик проснется и вкусняшек даст. Он, Вовчик, у всех сушки-плюшки клянчит, будто бы для мышки, но мы-то знаем, что ночью под одеялом сам эти сушки и грызет, на них и раздулся как слон.

На этих словах зрители разразились хохотом.

Не обращая внимания, Богдан продолжал:

– Пацаны как-то целую ночь не спали, караулили, чтобы в полшестого мышку эту сфоткать. Куда там! Нет никакой мышки. У нас, кроме тараканов в голове, всякая живность под строжайшим запретом. Правда, птиц я люблю. Красивые они. А давайте я вам лучше сыграю. Как раз разучиваю новую пьесу – для слета балалаечников.

Богдан склонил голову набок, провел большим пальцем по струнам и заиграл «Светит месяц».

Забряцал так, что вся студия замерла. Только слышно, как сердце стучит в такт музыке и по студии двойным эхом раздается. Да уж, акустика отличная. Вот бы такую в актовый зал Дома – каждую нотку слышно, каждую октаву. И рука свободно пошла, и зажим исчез. И глиссандо, что Богдан подпускает в конце второй минуты, – просто песня. И дробушки – «воробушки», как любит говорить Игорь Леонидыч. А если у кого не получается, то говорит: «Хромают воробушки» или «Дробушки – хворобушки», он такой – Игорь Леонидыч, как Вовчик, в карман за словом не полезет.

Пьеса короткая – две минуты и двадцать пять «драгоценных» секунд, но Богдан второй любимый проигрыш добавил, тот, который с «воробушками». «Но сколько веревочке ни виться, а конец будет», – не раз говаривал Игорь Леонидыч, после того как руками в воздухе круг описывал. Стоп – значит.

Сделав последний аккорд, Богдан незаметно для себя самого на рассказ перешел. Да такой ладный, хоть и грустный получился.

Рассказал, как любит свою балалайку, как учился на ней играть, как Игорь Леонидыч, учитель музыки, он же дирижер и художественный руководитель ансамбля, уговаривал прийти в «Три струны». Сначала Богдан думал, что вся эта затея – фигня на постном масле, вот гитара – это да! Настоящая, электрическая, с ток-боксом, как у Питера Фрэмптона. Один раз услышал, а влюбился на всю жизнь. Но класса гитары в интернате не преподавали. Попробовав основной и главный прием игры на балалайке – бряцание, решил, что никогда и ни за что не получится у него бряцать на трех струнах этого немудреного на первый взгляд инструмента. Игорь Леонидыч хоть и остроумен, а на похвалы скуп. Самая щедрая его похвала – это: «Сегодня лучше звучал. Гораздо лучше», но приму доверил именно ему Богдану.

Ведущий программы перебил его и спросил:

– Мне тут, птичка напела, что ты в футбол классно играешь. В каком амплуа?

– Ну как пойдет. В основном в нападении, но бывает, что на воротах стою, это уж как тренер решит.

– Может, продемонстрируешь нам свое умение прямо тут, в студии? У нас и мяч есть.

И Богдан послал новенький мяч в импровизированные ворота: ведущий расставил ноги шире плеч – вот и все ворота.

– Держи, он твой.

Богдан поблагодарил и добавить не забыл, как учил директор:

– Мячей-то у нас хватает, лучше вы нам контрабас, балалайку-контрабас подарите. Без него у нас «Вечерний звон» не ладится. А с ним-то мы на слете зазвучим. Всем покажем!

– Обязательно. Спонсоров хороших вам найдем и вышлем инструмент на адрес дома-интерната, не сомневайся. А пока расскажи-ка нам, Богдан, как ты попал в интернат, как жил до того, с кем жил. У тебя есть родители?

– А как же, не от святого же духа я родился. Были и у меня когда-то родители… – тяжело вздохнул Богдан. – Дед был, отец был. Жили как все, нормально жили. Я был-то от горшка два вершка, всего не помню. Помню только, что отец кричал на меня, что я неумеха, что расту не мужиком, дров наколоть не умею, огород вскопать. А мне музыка очень нравилась. Ну и птицы, конечно. Могу часами на них смотреть. Над нашим двором коршун кружил. У него размах крыльев под два метра! Долго может кружить, добычу высматривать, а потом как рухнет вниз камнем. А мы курицы не досчитаемся. Или вот овсянка. Вроде ничего особенного. А сам Бетховен вдохновлялся ее пением. Ну и я. Голоса у меня нет. Сиплю, как сыч. Игорь Леонидыч говорит, что слух у меня абсолютный. Я чувствовал. Хотел быть как Питер Фрэмптон, Хендрикс или Сантана. Они крутые! Сами знаете небось. Только у меня гитары не было. Вот и отбивал ритм по всему, что под руку попадет: ложками по столу, палкой по забору. По банкам, бутылкам, по кастрюле. Отец о музыке и слышать не хотел. Считал баловством. Выбьет кастрюлю из-под рук ребром ладони, еще и мне наподдаст.

Зрители оживились. С разных рядов послышались нотки возмущения.

– Не то чтобы сильно, но обидно было, – продолжал Богдан. – Подзатыльники давал. Не часто. Да он и дома-то редко бывал, говорил, что работа. А приедет домой, разругается с дедом в пух и прах, дверью хлопнет. В общем, дома он показывался раз в два-три месяца. А однажды… – Богдан замолчал и ненадолго погрузился в воспоминания. – Долго не приезжал, месяца четыре, я ждал, ждал, его все не было. Дед уже плохо ходил, лежал больше, переживал, что умрет, а меня не на кого оставить. Все казнил себя, что ругался с отцом. Дед-то отцу моему не отец, он мамин отец, а маму я совсем не помню. Мы о ней не говорили, как будто ее и не было вовсе…

– И ты никогда не задавал вопросов деду про маму: что с ней случилось, куда она пропала? – перебил ведущий программы.

– Спрашивал, конечно, только от него фиг чего добьешься, если говорить не хочет. Он у нас такой – партизан. В общем, однажды я пришел из школы и увидел, что дед очень расстроенный сидит и трубку смолит, а курить-то он давно бросил, ему врачи строго-настрого запретили. Так вот, он курит и бормочет что-то в бороду. Я его спрашиваю, а он ничего не говорит, только в сторону двери головой мотнул. «Отец был?» – спрашиваю его, а он: «Кому отец, а кому конец» – и сплюнул. Я понял, нет, не смысл слов, его я понял гораздо позже. Понял, что отец приходил, повидаться хотел, не застал меня. Ну, я и побежал за ним.

Зал завороженно слушал рассказ парнишки, не выпускающего из рук старенькую балалайку, и все больше и больше проникался к нему симпатией.

– Выскочил на улицу и закричал: «Папа, папа!» Я бежал и кричал. Я видел, как в сторону автострады удалялась темная фигура, только догнать не мог. Уже потом подумал, что, может, это не мой отец шел, а кто-то другой, но тогда мне очень хотелось его догнать. Блин, я же хотел ему сказать, что стану сильным, как он, – научусь колоть дрова, косить буду, воду носить полными ведрами. Только пусть останется. Я бежал, бежал… А тут еще такой ветер поднялся – просто жесть! Снег повалил – я сроду такого не видел! В общем, залепило мне глаза и уши – я же без шапки выскочил из дома, во-от, куртка на мне промокла насквозь. Я себя из сугробов еле вытаскивал. А потом и вовсе увяз и… и больше ничего не помню. В больнице мне сказали, что деда не стало. А когда на поправку пошел, меня привезли в Дом, то есть в интернат. Вот и все.

– А ты потом искал своего отца? Через соцсети, например? – спросил ведущий.

– Ну, искал. Все, что ли, в соцсетях сидят?

– Оказывается, не только ты искал отца, но и директор твоего интерната – Виктор Степанович. Он написал к нам на телевидение, и наши редакторы нашли твоего отца. Только ты не волнуйся, Богдан. Турнов Николай Евгеньевич находится здесь, в нашей студии.

Богдан вздрогнул от неожиданности, взгляд заметался по рядам в поисках знакомого лица. Но никого, похожего на отца, не находил.

– Встречай! – торжественно произнес ведущий.

А зрители захлопали в ладоши.

Из боковой ниши появился мужчина в инвалидном кресле. Богдану на минуту показалось, что он видит свое отражение в зеркале. Такой же, как и он сам, маленький человечек в наглаженной рубашке и новых джинсах. Коротко стриженные волосы, отчего человек казался еще более лопоухим, чем на самом деле. Точь-в-точь как Богдан.

По мере его приближения Богдан смог разглядеть потухший взгляд серых глаз, и седые виски, и щербатый рот, и сморщенное, землистого цвета лицо – нет, этот человек не может быть отцом Богдана! Отец был молод, вихраст, силен, зол – да, но крепок и уверен в себе, в правоте своих поступков. Сколько ему должно быть сейчас: тридцать шесть? Тридцать восемь лет?

Этому же беспомощному человеку не меньше пятидесяти. Он сломлен, сутул. Плечи опущены. Одна его рука с усилием толкала колесо инвалидного кресла, другой, похоже, не было – правый рукав рубашки был заправлен за пояс брюк. Брючины под коленями связаны узлом.

Кресло почти вплотную приблизилось к колеснице Богдана, и человек, похожий на отца, выпал из него… нет, не выпал – вывалился к ногам Богдана, сделав это умышленно.

– Прости, сынок! – Он ухватился за ноги Богдана и стал их трясти. – Прости! Прости меня, сынок!

Он тряс холодные, бесчувственные ноги Богдана и повторял одно и то же: «Прости, прости, прости…» – как будто в его арсенале не было других слов. Потом обмяк, осел, залился слезами. Кто-то протянул ему руки, чтобы помочь подняться. Отмахнувшись, он дрожащей ладонью стал растирать по лицу потоки слез.

Богдан же, одной рукой крепко удерживая балалайку от падения, второй впиваясь в подлокотник своей колесницы, сквозь стиснутые зубы не смог вымолвить ничего. Сердце бешено колотилось, и в такт ему в голове пульсировали мысли:

«Не хочу. Не мой, не мой, старик, хлюпик, слюнтяй – не мой…»

Зрители в студии шмыгали носами, но Богдан этого не слышал, до его слуха донеслась лишь фраза ведущего:

– Прости его, Богдан, прости. Ведь родителей не выбирают.

* * *

С телевидения «бежали с позором», как позже сам себе признавался Богдан. Отказались от поездки на ВДНХ, от обзорной экскурсии по Москве, даже в кафе-мороженое не сходили. Закрылись в гостиничном номере и до угра не высунули носа. Дим Димыч завалился на кровать и в поисках чего-нибудь интересного щелкал пультом от телевизора. Богдан дотемна сидел на балконе. Садилось солнце, разукрасив Москву алым цветом. По широким улицам неспешно прогуливались горожане. Вдали едва виднелся пруд. До уха Богдана доносилось дружное гоготанье уток, будто кто-то из них рассказал очень смешной анекдот.

Pulsuz fraqment bitdi.