– Зачем так говорить, Клер? – возразил Деррик. – Мы нормально живем, а ты как скажешь что-нибудь…
– От правды не уйдешь, – сказала Клер.
У Боба не было никакого желания это слушать. Он снял с губы крошечную косточку и стрельнул ею в темноту.
– Я, может, сбегу через денек-другой, – сказал он. – Присмотрите за моим зоопарком, пока меня не будет?
На следующий вечер он отправился в поселок, который был на острове, чтобы позвонить из тамошнего магазина. На потолке таксофонной будки зудела большая галогеновая лампочка, и в ее желтом сиянии ошалело толклись мошки, похожие на облачко конфетти. Он заправил в щель горсть четвертаков. Подождал. Трубку снял мужчина.
– Привет, Рэндалл, – сказал Боб.
– Здорово, племяш, – ответил Рэндалл. – Как успехи?
– Средне, – сказал Боб. – Дворик твой я отремонтировал. Шкафчики подкрасил.
– Вот спасибо. Что бы я без тебя делал! У самого бы никогда руки не дошли, но, знаешь… в общем, ты молодец. – Наступила пауза, потом Рэндалл чихнул в телефон. – А как там стены?
– Стены хреново и лучше не станут, – сказал Боб. – Не потащу же я новые панели из магазина на своем горбу.
– Неужто нельзя кого-нибудь поймать, чтоб подбросил? Или взять пикапчик в прокат? – сказал Рэндалл. – А может, у них доставка есть. Черт, ну я не знаю, Боб, разберись как-нибудь.
– Что ты делаешь в моем доме? – спросил Боб.
В ответ Рэндалл пробормотал что-то невнятное. Потом трубку взяла Вики и поздоровалась.
– Привет, Вик, – сказал он.
– Ну, как у тебя дела?
– Шикарно, – сказал Боб. – Нашел во дворе нефть. Теперь заливаюсь шампанским и справляю нужду в золотой унитаз. Нанял прислугу, чтобы кормили меня с ложечки черной икрой. Но вся эта роскошь мне малость поднадоела. Думаю, не пора ли вернуться.
– Хм, – сказала она. – Нам надо кое о чем поговорить.
Боб спросил, о чем, но Вики ответила не сразу. Она сказала, что любит его и что сильно о нем беспокоилась. Сказала, что он вел себя очень неразумно и что ей жаль его. Сказала, что ей было тяжело без него, но, как она ни старалась, пока ей не удалось придумать, ради чего она могла бы сейчас принять его обратно. Бесстрастным тоном адвоката она перечислила недостатки Боба. Это звучало так, словно она составила их длинный список заранее, с указанием дат и свидетелей, выделив жирным шрифтом самые важные места. Боб слушал и чувствовал, как у него холодеет внутри.
Он увидел, как из-за автомата с газировкой вышла мышь. Она ела талончик.
– Может, скажешь лучше, что Рэндалл делает в нашем доме? – прервал он жену. – Может, мы лучше это обсудим?
– А может, мы лучше ничего не будем обсуждать? – сказала она. – Мне спокойнее, когда я вообще про тебя забываю.
Боб вздохнул и принялся вяло, сбивчиво извиняться, но Вики не отвечала, и он догадался, что она отняла трубку от уха и держит ее на отлете, как бывало, когда звонила ее мать. Тогда он вернулся к своей предыдущей теме, где чувствовал себя более уверенно, и начал выразительно объяснять, что он сделает с дядей, если тот будет лезть куда не надо.
– Слушай, напиши это все в открытке, а? – сказала она. – У меня сейчас макароны убегут. Ладно, всего хорошего. Не пропадай.
– Эй, постой, черт побери, – начал было Боб, но Вики повесила трубку раньше, чем он успел сказать то, что действительно хотел сказать.
Когда Боб возвращался домой, закат почти угас. Он миновал единственный бар в поселке и слышал, как там смеются мужчины и женщины. Повернул у торговой точки, под которую местные жители переоборудовали старый гараж, украсив его вместо вывески обычной доской с криво выжженными буквами. Пройдя мимо почты, он выбрался на дорогу к дому и зашагал в сгущающихся сумерках.
Он уже ложился спать, как вдруг пришел Деррик. Он открыл дверь без стука.
– Чтоб тебя! – вырвалось у Боба.
Деррик ввалился в дом на подгибающихся ногах. Шатаясь, довольно долго озирал комнату, прежде чем заметил Боба, сидящего на раскладушке.
– Вставай, – сказал Деррик. – Мы с тобой едем в город.
Боб вздохнул.
– Иди домой, орел, – сказал он. – Где Клер?
– Пошла она в жопу, – сказал Деррик. – Она меня обругала, понял? Она меня не уважает и говорит со мной не… неподобающе. Теперь мне на нее насрать. Давай, поехали на Кокосовый пляж и перетрахаем там все, что шевелится.
– Сядь, – сказал Боб. – Сейчас налью тебе выпить.
– Хорошая мысль, – согласился Деррик.
Боб пошел на кухню, наболтал в кувшине шипучки и налил в чашку. Когда он вернулся, Деррик лежал на полу, с присвистом посапывая во сне. Разбудить его Бобу не удалось. Тогда он повернул Деррика на бок, прикрыл одеялом, а сам лег на раскладушку.
Скоро его начало смаривать, но тут в дверь постучали. Потом она приоткрылась, и в комнату заглянула Клер.
– Он тут, дрыхнет без задних ног, – сказал Боб. – Я его тряс, но без толку.
Клер перешагнула порог.
– Да пусть спит, – сказала она. – Я тебе кое-что принесла.
Клер включила лампу. В руках у нее была стеклянная салатница, полная воды. На дне лежала какая-то бурая крапчатая штуковина. Это была продолговатая губка в колючих красноватых наростах – Бобу она показалась похожей на какашку человека, который ел рубины.
– Что это? – спросил он.
– Точно не знаю. По-моему, морской огурец. Сегодня нашла, – сказала Клер. – Страшный как смертный грех, правда? Может, если остальные рыбы его увидят, у них самооценка повысится. Возьмешь?
– Ага, – сказал Боб.
Она отодвинула крышку аквариума и вылила туда содержимое салатницы. Потом прошлепала к раскладушке Боба.
– Ты уже все на сегодня или еще способен к общению? – спросила она.
Он провел ладонью по впадине за ее коленом, потом убрал руку. Она опустилась на колени рядом с раскладушкой. Он сунул руку под ее волосы на затылке, взял за шею. Она издала мягкий, коротенький горловой звук.
– Хочешь, чтобы я легла к тебе? – спросила она.
– Да, но не надо, – сказал Боб.
– Почему?
Он не ответил. Нахмурившись, она подождала с минуту. Потом погасила лампу и улеглась на полу рядом с мужем.
Боб проснулся рано. Клер громко храпела. В комнате стоял густой дух перегара. Клер свернулась калачиком в объятиях Деррика и стиснула в кулаке его большой палец. Когда Боб пошевелился, ее глаза на мгновение открылись, потом опять закрылись.
Солнце едва вылезло из-за горизонта и пронизывало комнату косыми лучами. Боб глянул в ее дальний конец и понял, что с аквариумом не все в порядке. Там не было видно ни угря, ни фантастической рыбы с длинными желтыми плавниками. Он подошел и обнаружил, что все они плавают наверху одним толстым, бугристым слоем. Посередине опустевшего аквариума парило слизнеподобное существо, принесенное Клер. Оно изгибалось и сокращалось, резвясь за стеклом в счастливом одиночестве.
Боб еле подавил позыв к рвоте. Он сжал руку в кулак и ударил в самый центр стекла. Но этого оказалось мало, и он нанес еще два удара, вложив в них весь вес. Резервуар качнулся назад, потом обратно – и грохнулся на пол с оглушительным мокрым хлопком. Стекло разлетелось вдребезги, и мертвые и умирающие твари хлынули по всей комнате.
Клер вскочила, когда волна достигла ее. Деррик спал, прижавшись щекой к полу; он набрал полный рот аквариумной воды, сел и отплевался, не успев толком открыть глаза. Потом увидел у себя на коленях рака и перевел на Клер с Бобом недоуменный взгляд – в нем читался вопрос, на который нелегко было дать разумный ответ.
– Кто-нибудь может мне сказать, что за херня здесь творится? – спросил он.
Боб попытался ответить, но у него в глотке пересохло до боли. Под его ногой застряла большая улитка. Он наклонился, поднял ее и сжимал в пальцах, пока раковина не хрустнула. Слизень лежал у плинтуса, запутавшись в комке волос и другого мусора.
– Клер, – наконец сказал Боб, тяжело дыша. – По-моему, твой слизняк убил всех моих рыб.
Он нагнулся и подчерпнул существо кофейной чашкой.
– Да это голотурия, морской огурец, – сказал Деррик. – Они же ядовитые, как последние суки. Нельзя сажать этих уродов вместе с другими рыбами. Слушай, так это ты его принесла, крошка?
– Ну да, вчера вечером, но я…
– Черт тебя подери, Клер, неужто нельзя было сначала показать его мне? Я бы тут же объяснил тебе, елки-палки…
– Ничего, – сказал Боб.
– Нет, брат, – сказал Деррик, глядя на усеявшие пол трупы. – Это не ничего, это облом. Полный облом – вот что это такое.
– Ох, Боб, мне так жалко, – сказала Клер. – У меня просто нет слов…
– Подумаешь, беда, – пробормотал Боб.
– Надо же, какая гадость, – сказала Клер. – Спусти его в туалет.
– Насыпь ему соли на хвост, – посоветовал Деррик. – Пусть ответит за все.
Но Боб почувствовал, что у него есть что-то общее с этим слизняком. Родись он в морских глубинах, подумал он, Бог вряд ли украсил бы его желто-голубыми плавниками, как чудесную мертвую рыбу у него под ногами, и вряд ли наделил бы его стройным телом, как у барракуды, акулы и других грациозных хищников. Нет – наверное, он был бы кем-то вроде этого морского огурца, созданного по образу и подобию экскрементов и про́клятого химической отрыжкой, убивающей все прекрасные создания, которым случится проплывать мимо.
– Нет, я выброшу его обратно в море.
Неся перед собой чашку, как дозорный – факел, Боб вышел через заднюю дверь. Клер с Дерриком двинулись следом, обсуждая подержанные аквариумы, которые продаются в Сент-Винсент-де-Поле, и то, как в понедельник они поедут туда и купят Бобу самый лучший, в пятьдесят галлонов, за свой счет.
– Обязательно, – сказала Клер. – А потом поедем в “Мир животных Дьюби” и наберем тебе таких шикарных зверюг, каких у тебя никогда не было.
– Ладно, посмотрим, – ответил Боб отрешенно.
Выйдя на конец скалистой косы, они с удивлением заметили вывернувший из-за южной стороны островка парусный катамаран. Проскользив по водорослям в устье бухты, он вышел на чистую открытую воду. У руля сидел на корточках молодой капитан, довольный и самоуверенный, – локоть оттопырен, розовый кулак на широком бедре. На черной перепонке между корпусами сидела по-турецки его девушка, потягивая апельсиновый сок из бокала с короткой ножкой. Она была в желтой мужской рубашке на пуговицах с завязанными узлом полами, так что из-под нее виднелся белый купальник, ярко сверкающий в рассветных лучах. Оба поглядывали друг на дружку со счастливым видом юных заговорщиков, которым удалось улизнуть, избежав унылого уик-энда в кругу семьи. Обогнув косу, они церемонно помахали стоящей там троице, словно Боб, Деррик и Клер вышли туда исключительно ради того, чтобы пожелать обаятельной парочке доброго пути.
Клер и Деррик ответили им улыбками и помахали вслед. И Боб Манро тоже улыбался – даже когда отвел назад руку и длинным, свободным взмахом запустил слизняка в золотисто-голубое утреннее небо. Это был правильный, сильный бросок, и тварь вполне могла бы шлепнуться прямо на колени хорошенькой девушке, если бы порыв теплого ветра, налетевший с суши, не отогнал парусник еще дальше в море.
Перевод Владимира Бабкова
Иногда, только иногда, обычно после пяти-шести порций коктейля, идея позвонить моему младшему брату начинает казаться разумной. Требуется немалое количество растворителя, чтобы смыть кое-какие темные пятна в нашем общем прошлом – например, память о том, как в мой девятый день рождения Стивен, тогда шестилетний, подкрался ко мне сзади на берегу пруда в парке Амстеда и толкнул в спину. Воды там было всего ничего, и я сделал несколько судорожных шагов, как корова на льду, а потом хлопнулся лицом вниз в грязную жижу. Мои друзья чуть не померли со смеху. Мать уложила Стивена к себе на колени и до красноты отшлепала по ногам твердой стороной щетки для волос, но в глазах моих гостей это лишь укрепило его репутацию маленького героя-комика, готового пострадать за свое искусство.
Или тот случай в одиннадцатом классе, когда я получил в школьной постановке “Бриолина” роль спутника девицы, которую играла некая Доди Кларк. Среди хаоса танцев и хулиганских разборок мы с ней изображали почти незаметную пару и обменивались разве что одной-двумя репликами. Доди была мышеподобная девочка со срезанным подбородком и крупными зубами, по-собачьи выдающимися вперед. Она меня совершенно не интересовала, и тем не менее, глядя на нас вместе, Стивен умудрился воспылать ревностью. Он пошел на штурм, бомбардируя Доди постерами, сувенирными ручками, наклейками и хрустальными безделушками, разбрасывающими по подоконнику радужные лучи. Натиск увенчался успехом, но, когда Доди наконец опасливо приоткрыла губы навстречу поцелую моего брата, его – как он сам признался мне годы спустя – вдруг парализовало. “Эти зубищи! Все равно что целоваться с песчаной акулой. Ей-богу, не пойму, зачем я тогда вообще к ней прилип”. Но я-то знаю зачем, и он тоже: просто Стивену всегда была невыносима мысль, что мне может достаться хотя бы крошечное удовольствие, которого он не отведал первым.
Или весенний день, когда мне было шестнадцать, а Стивену тринадцать и он застал меня в своей спальне, где я слушал его записи. То, что в мои уши вливалась обожаемая им музыка, безнадежно осквернило ее, так что он собрал все диски, которые я успел прокрутить, и один за другим расколотил об угол письменного стола, а потом попросил меня показать, какие еще мне нравятся, чтобы разбить и их.
Или то зимнее утро, когда матери не было дома и я добрый час продержал Стивена на крыльце в одной пижаме, с удовлетворением глядя сквозь заиндевевшее стекло, как он, самозабвенно рыдая от ярости, колотит в запертую дверь. Не могу объяснить, зачем я все это делал, – внутри меня словно сидел маленький бесенок, для которого гнев брата всегда был сущим нектаром. Припадки Стивена, его вспышки экстатической ненависти напоминали порнографию навыворот, завораживали, как откровенные любовные сцены. Я все еще смеялся, когда после часовой пытки холодом впустил Стивена домой и в знак примирения налил ему кружку густого горячего какао. Он стиснул ее в розовых обмороженных пальцах, выпил, а потом схватил консервный нож, запустил в меня и глубоко рассек кожу под нижней губой. Теперь в моей утренней щетине белеет двухдюймовая скобка шрама – точно кривая ухмылка того самого бесенка.
Но полудюжины бокалов хватает, чтобы окрасить тягостные воспоминания о наших давних конфликтах в простые и грустные тона. При мысли о брате на глазах выступают слезы и меня переполняет горькое сожаление о тридцати девяти годах, за которые нам не удалось сблизиться.
Такая печаль овладела мной как-то вечером, в октябре, на пятом стаканчике ямайского рома. Я стоял в Арустукском округе штата Мэн на горе, которую недавно приобрел в собственность. В густых сумерках я забрался на вершину, вдыхая водянистую сладость люпина, папоротника и мха. Над головой в темнеющем небе пикировали на мошкару летучие мыши. Я провел в этом краю четыре месяца, но так и не охладел к его прелести.
Мы со Стивеном не общались с самой весны, но сегодня, когда закат за стесанными клыками Аппалачей еще тлел, я почувствовал, как трудно сладить со всей этой красотой в одиночку. Зима была на пороге, и мне захотелось услышать голос брата. Сеть здесь ловилась только с вершины, так что я набрал его номер сразу.
– Стивен Латтимор слушает, – ответил он тихо и напряженно, будто готовился в случае чего дать отпор.
Всего трех слов оказалось достаточно, чтобы в моем настроении появилась трещинка.
– Стивен? Это Мэтью.
– Мэтью, – повторил он таким тоном, каким больной мог бы сказать “рак”, услышав диагноз врача. – У меня клиент.
Стивен зарабатывает на хлеб профессией музыкального терапевта.
– Ага, – сказал я. – У меня к тебе вопрос. Как ты относишься к горам?
Наступила осторожная пауза. С того конца линии доносились звуки насилия над тамбурином.
– Пускай стоят, – наконец ответил он. – А что?
– Да я тут одну купил, – сказал я. – Звоню тебе по сотовому с ее вершины.
– Поздравляю, – сказал Стивен. – Это случайно не Попокатепетль? Или ты открыл универмаг на Маттерхорне?
В минувшие годы я сколотил умеренный капиталец на недвижимости, и по причинам, которые остаются для меня не вполне ясными, это уязвляет моего брата. Его не назовешь истово верующим, но он считает себя глубоко порядочным человеком, умеющим приносить жертвы ради высших жизненных ценностей. Насколько мне известны его жизненные ценности, они сводятся к поеданию ящиками китайской лапши, сексу с некрасивой женщиной примерно раз в пятнадцать лет и надуванию щек перед людьми вроде меня – теми, кому удалось чего-то достичь и от кого не несет за милю шмотками из секонд-хенда.
Я люблю Стивена, потому что из родных у меня больше никого нет. Наш отец умер от сердечного приступа, когда мне было десять, а брату – семь. Мать убило спиртное, когда я еще учился в колледже, и примерно тогда же наши со Стивеном дорожки начали расходиться в разные стороны. Стивен вбил в голову, что ему суждено снискать лавры великого пианиста, и все время либо играл свои этюды, либо ныл, что зря этого не делает. Большого таланта у него не было, но фортепиано позволяло ему спрятаться от мира, который казался брату сложным и малоприятным и испытывал приблизительно те же чувства по отношению к нему.
В отличие от него я всегда принимал жизнь такой, как она есть, со всеми ее изъянами и несовершенствами, и считал, что если ты намерен чего-нибудь в ней добиться, то не надо изображать из себя снулую рыбу.
Я рано женился и повторял эту процедуру неоднократно. Первую сделку я заключил в восемнадцать. Теперь, в сорок два, у меня за плечами была парочка мирных разводов. Я жил и добра наживал в девяти американских городах.
Поздно ночью, когда покой не приходит и меня начинают точить сожаления о том, что моя активность стоила кое-каких традиционных житейских благ (длительной близости, потомства, привычного гнезда), я пускаюсь в астральное путешествие по сотням объектов недвижимости, прошедших через мои руки за все эти годы. Я размышляю о тех людях – пусть их немного, зато они мне благодарны, – которые сделали местом своего обитания или источником дохода постройки, чью скрытую ценность мне удалось распознать первым, и паника отступает. Тревога, сжимающая легкие, как шотландец волынку, ослабляет хватку, и я умиротворенно погружаюсь в сон.
Свою часть наследства Стивен истратил на музыкальное училище, решив стать композитором. Те его сочинения, которые я слышал, нагоняли тоску – такие хорошо слушать в машине с включенным двигателем и шлангом, проведенным в салон от выхлопной трубы, но напевать их под нос никто не станет. Когда выяснилось, что ни один оркестр не хочет ничего заказывать Стивену, он, как истинный художник, впал в депрессию и отправился в изгнание в Юджин, Орегон, чтобы полировать там свои опусы и добывать скудные средства к существованию, обучая умственно отсталых играть на губной гармошке с целью обретения психического здоровья.
Два года назад после конференции в Сиэтле я навестил брата и обнаружил, что он живет в убогой квартирке над свечным магазинчиком на пару с умирающей колли. Собака уже не могла сама справлять нужду, и Стивену приходилось сволакивать ее на травянистую обочину тротуара, а потом вручную опорожнять ей мочевой пузырь с помощью массажа – душераздирающее зрелище, особенно если вы смотрите, как этим занимается ваш единственный родственник.
Я сказал Стивену, что с деловой точки зрения ему следует подвергнуть несчастное животное эвтаназии. Из-за этого разгорелся жуткий скандал, хотя, по-моему, было совершенно очевидно, что если человек регулярно тискает у порога своего дома полудохлую псину, мало кому захочется брать у него уроки музыки или спрашивать, как излечиться от полоумия.
– У моей горы пока нет имени, – сказал ему я. – Слушай, а назову-ка я ее в твою честь! Пускай она будет ЛЫГОН-гора! – Семейная шутка – акроним, означающий “Лысый и говна нанюхался”. Стивен начал терять волосы сразу после двадцати лет, а его вздернутый кверху нос придает лицу брезгливое выражение, как будто он все время страдает от дурного запаха.
Стивен испустил сухой смешок.
– Давай-давай. Ладно, пока.
– Стой. Я пришлю тебе фотки своей хижины. С электричеством от ветряной мельницы. Ты такого в жизни не видал. Приезжай, сам посмотришь.
– А как же Чарлстон? Как Аманда?
Я выплюнул на ладонь лаймовую корочку и подбросил вверх, чтобы проверить, не клюнут ли на нее летучие мыши. Они не клюнули.
– Без понятия.
– Шутишь? Что у вас стряслось? – В его голосе появилась профессиональная докторская солидность. Вопли насилуемого тамбурина на заднем плане стали затихать.
Я не стыжусь признаться, что переживал тогда не лучший период. Меня, как и множество других опытных и уважаемых людей, застали врасплох внезапные потрясения на чарлстонском рынке недвижимости. Мне пришлось занять некоторую сумму наличными у своей бывшей невесты, богатой женщины, которая не думала о деньгах, пока никто не трогал ее кошелька. У нас начались трения, и свадьба расстроилась. Последние свои средства я употребил на покупку холма, на чьей гордой вершине находился в настоящий момент. Четыреста акров плюс домик, почти достроенный стараниями моего замечательного соседа Джорджа Таббарда – кстати, он же и продал мне землю. Единственной неприятностью было то, что предстояло провести здесь год – но следующей осенью я планировал разбить участок на куски, распродать их, уклонившись от грабительского налога, который в этом штате драли с нерезидентов, и пуститься в новое житейское плавание с парусами, туго надутыми ветром прибыли, и загородным домиком в придачу.
– Ничего не стряслось, – ответил я. – Она была туговата на ухо, и из дырки у нее попахивало. Зато мне достался за гроши отличный ломоть девственной Америки. Так что валяй, приезжай.
– Мне сейчас не очень удобно, – сказал он. – Да и билет дорогой. И вообще, Мэтью, у меня клиент! Давай после поговорим.
– Плевать на билет, – сказал я. – Лети за мой счет. Приглашаю тебя в гости.
Честно говоря, я не собирался делать такое предложение. На банковском счете Стивена наверняка было больше денег, чем на моем, но его нытье всегда так меня бесило, что я просто не мог бороться с желанием немедленно хлопнуть его по башке мешком с дублонами. Тогда он сказал, что не может бросить Беатриче (колли была еще жива!). Ладно, сказал я, если он найдет заведение, где ее будут доить и кормить с ложечки, я оплачу и эти услуги. Он сказал, что подумает. Потом в трубке загрохотала маримба, и Стивен дал отбой.
Разговор со Стивеном выбил меня из колеи, и я пошел обратно, чувствуя глухое раздражение. Однако мне сразу стало веселее, когда я увидел на крыльце, пока наполовину состоящем из голых брусьев, своего соседа и приятеля Джорджа Таббарда. Он стоял на лестнице и приколачивал к балясине над дверью новую резную штуковину.
– Привет, кореш, – сказал он. – Я соскучился и изваял тебе еще одну безделушечку.
Конечно, он не был незваным гостем. Мы с ним чуть ли не каждый день вместе трудились над моим домом и чуть ли не каждый вечер вместе ужинали.
Джорджу давно перевалило за шестьдесят, но он был слеплен из того же теста, что и я. Его предки жили в этих краях с середины XIX века, а сам он имел за плечами пару-тройку жен, породил горстку наследников и вдоволь поскитался по белу свету, прежде чем уйти на покой и осесть здесь с десяток лет назад. Он построил мою хижину практически целиком и не выражал недовольства, получая от меня посильное вознаграждение, хотя в городе запросто мог бы зарабатывать вдвое больше. Но даже больше, чем его усилия, я ценил его компанию, действующую как мягкий наркотик. Он пил, шутил и готов был убивать целые вечера трепом о бабах, бензопилах и об особенностях ведения хозяйства в лесной глуши, словно в жизни просто не существовало других достойных обсуждения тем.
Пара взвизгов шуруповерта – и он зафиксировал свое творение, четырехфутовоую гирлянду деревянных помпончиков вроде тех, какие можно увидеть над приборной панелью в машине мексиканского наркодилера. Первое из его изделий я встретил с радостью, однако в дальнейшем Джордж изукрасил своими резными фантазиями все карнизы и балки моего жилища. Он приносил очередную поделку примерно раз в три дня, и вскоре мой дом стал напоминать то, что люди дарят любовницам, отправляясь с ними на уикэнд в дешевый мотель. Но падать в обморок при виде такого великолепия здесь было некому, и я не видел в художественных экзерсисах Джорджа особенного вреда. Впрочем, иногда меня все же слегка пугала мысль, что я вынужден буду жить в кружевном аду, пока Джордж не переедет или не отдаст богу душу.
– Ну вот, – сказал он, отклоняясь назад, дабы полнее насладиться зрелищем. – Симпатичная получилась херовинка, не находишь?
– Я в экстазе, Джордж. Спасибо.
– Может, сыграем в нарды?
– Давай.
Я пошел внутрь и взял доску, ром и банку с оливками, которыми сегодня запасся в магазине. Джордж был безжалостным противником, а игра – шумным и бессмысленным занятием, но мы по многу часов кряду сидели на вечернем холодке, попивая ром, стуча лакированными фишками и сплевывая оливковые косточки за перила, где они беззвучно пропадали в темноте.
К моему удивлению, Стивен перезвонил и сказал, что готов приехать. Мы договорились о дате – через две недели.
До поселка Эйден, где находился аэропорт, было час двадцать минут езды, но, когда мы с Джорджем туда добрались, Стивен еще не при летел.
Я зашел в сарай из гофрированного железа, который служил терминалом. Маленькая женщина в коричневой куртке-бомбер и с шаром седых волос на голове сидела около радиоприемника, читая местную газету. Я уже с десяток раз летал сюда и отсюда, но она ничем не показала, что узнала меня, – похоже, так было принято в здешних краях. Эта намеренная нелюбезность, пожалуй, имела кое-какой практический смысл. Возьмись пожимать руки каждому встречному-поперечному, и очень скоро у тебя появится такая тьма друзей, что едва высунешь нос из дому, как об этом услышит весь округ. И все же меня слегка угнетала необходимость жить среди приличных на вид людей с манерами портовых грузчиков.
– Мой брат должен был прилететь из Бангора в одиннадцать, – сказал я ей.
– Самолета еще нет, – ответила она.
– Я вижу. А где он?
– В Бангоре.
– И когда прилетит?
– Если б я знала, чего бы я, по-вашему, тут торчала?
Затем она вернулась к газете, положив конец разговору. На первой странице “Арустукских вестей” была фотография мертвого чау-чау под заголовком “Загадочное животное найдено мертвым в Пайнмонте”.
– Очень загадочное, – сказал я. – Тайна дохлой собаки.
– Здесь написано “неизвестного происхождения”.
– Это собака, чау-чау, – сказал я.
– Неизвестного, – повторила женщина.
Надо было как-то убить время, и мы поехали на эйденскую лесопилку, где я наполнил кузов досками для обшивки веранды.
Потом вернулись в аэропорт. Самолета еще не было. Джордж не выдвигал никаких претензий, но ему, конечно, не нравилось, что он застрял здесь со мной. Я знал, что сегодня он собирался на охоту. Джордж был твердо намерен раздобыть оленя прежде, чем погода превратит любой выход на лесной промысел в сплошное мучение. В этих местах считалось, что набить морозильник мясом зверей и птиц, убитых собственными руками, – осенний ритуал, от которого не имеет права уклониться ни один уважающий себя мужчина, и на протяжении всего охотничьего сезона мы с Джорджем отправлялись в лес по два раза в неделю. Я практически в упор отстрелил голову ледащему гусю, но пока это была наша единственная добыча. На мое предложение купить в мясной лавке половину говяжьей туши или что-нибудь вроде того Джордж отреагировал так, словно я предложил ему что-то совершенно аморальное. Свежатина гораздо вкуснее покупной дряни, обиженно заявил он. Вдобавок, если твой морозильник опустошат похитители мяса, а такая перспектива вполне реальна для тех, кто живет на отшибе, ты не потеряешь кучу денег.
Чтобы поднять Джорджу настроение, я пригласил его на ланч за мой счет в эйденской таверне. Мы съели по гамбургеру и выпили по три порции виски с лимонным соком. Вслух Джордж не жаловался, хотя то и дело поднимал брови, глядя на часы, и испускал болезненные вздохи. Я тоже начинал злиться на Стивена за то, что он не предупредил меня о задержке рейса по телефону. Он был из тех, кто способен без малейших угрызений совести загубить вам целое утро, если это поможет ему сэкономить стоимость одного междугородного звонка.
Я был погружен в эти мрачные мысли, когда бармен спросил, не надо ли мне еще чего-нибудь.
– Да, текилу со сливками, – ответил я.
– Вы хотели сказать, калуа со сливками, – возразил он и был прав, но благодаря Стивену и той женщине в аэропорту я уже натерпелся унижений.
– Может, вы сделаете, что вас просят? – огрызнулся я, и он пошел за стойку.
Когда я проглотил ужасную смесь, бармен, ухмыляясь, предложил повторить за счет заведения.
Снова вернувшись в аэропорт, мы обнаружили, что самолет уже прилетел и улетел.
Сеял мелкий дождик. Стивен сидел у ворот, на краю канавы, примостившись на своей сумке и подперев подбородок кулаком. С тех пор как я видел его в последний раз, он успел похудеть еще сильнее, а под глазами были фиолетовые круги. Мокрые остатки волос, прилепившиеся к лысине, придавали ему жалкий вид. Его шерстяное пальто и вельветовые штаны в крупный рубчик давно отслужили свое и к тому же отвратительно сидели. Под порывами ветра одежда надувалась, как брезент на плохо упакованном грузе.
– Привет, – окликнул его я.
Он обжег меня взглядом.
– Какого черта, Мэтью? – сказал он. – Я всю ночь не спал, чтобы просидеть два часа в канаве? По-твоему, это нормально?
– Я приехал три часа назад, – объяснил я. – У меня на сегодня были планы, Стивен. А теперь Джордж набрался, у меня тоже глаза слипаются, и весь день псу под хвост.
– Очень хорошо, – сказал Стивен. – Я специально попросил задержать самолет, чтобы тебе напакостить.
– Я только говорю, дубина, что ты легко мог бы позвонить.
– Вот что, урод, – прошипел Стивен, – ты ведь знаешь, я телефонами не торгую. Это же ты у нас… предприниматель хренов. Я не знал, что тебе нужны специальные инструкции, чтобы не оставлять человека под дождем.
Я хотел сказать, что Стивену ничего не стоило подождать в домике из гофрированного железа, в компании седой женщины и приемника, но у меня забрезжило подозрение, что так оно и было. Скорее всего, он увидел оттуда, как я подъезжаю, и устроился в канаве с расчетом меня устыдить. Однако зрелище и вправду было печальное. Он дрожал, а щеки и лоб вспухли от укусов крупных морозостойких комаров, которые водились здесь в изобилии. В настоящий момент один из них насыщался на мочке его уха. Брюшко насекомого сверкало на холодном белом свету, как гранатовое зернышко, но я не стал его смахивать.
Pulsuz fraqment bitdi.