Kitabı oxu: «Сделано в СССР. Материализация нового мира»

УДК 930.85(47+57)«19»

ББК 63.3(2)6-7

С27

Редакторы серии Л. Оборин, С. Елагин Монография рекомендована к печати историко-филологическим факультетом Российской академии народного хозяйства и государственной службы Рецензенты: Бугров К. Д. – доктор исторических наук, ИИиА УрО РАН; Пивоваров Н. Ю. – кандидат исторических наук, ИВИ РАН; Попов А. А. – кандидат исторических наук, НИУ ВШЭ Под редакцией А. Фокина

Сделано в СССР: материализация нового мира / Под ред. А. Фокина. – М.: Новое литературное обозрение, 2026. – (Серия «Культура повседневности»).

Советский проект существовал не только в лозунгах: он материализовался в металле, пластике, бумаге, звуке и ритуалах. Этот сборник показывает, как материальные объекты и инфраструктуры становились посредниками между государством, обществом и повседневностью: от электрификации и мечты о единой энергосистеме до бюллетеня и урны, от «Музпрома» до детской игрушки, от самодельной настольной игры до водочной этикетки. Каковы были роли, сети, практики производства, потребления и обмена, благодаря которым создавалась и воспроизводилась вещественная система СССР? Историки, антропологи и искусствоведы, чьи статьи составили книгу, призывают увидеть в вещах полноценных участников политических, эстетических и социальных процессов, объясняющих, почему одни технологии становились символами будущего, другие закрепляли гражданские ритуалы, а третьи возвращаются сегодня в музеи, на «барахолки» и в телешоу.

На обложке: Девушка с книгой. Автор: А. А. Киселев. Ленинградский завод фарфоровых изделий (ЛЗФИ), 1960-е гг. Собрание Музея повседневной культуры Ленинграда 1945–1965 гг.

ISBN 978-5-4448-2918-9

© А. Фокин, состав, 2026

© Авторы, 2026

© С. Тихонов, дизайн обложки, 2026

© OOO «Новое литературное обозрение», 2026

Предисловие

Александр Фокин

«И что… Как раньше быть русским было плохо, так теперь быть гражданином СССР еще хуже. Но есть но… Это означает, что нужно работать, работать и работать… Свет с Востока – это не только освобождение трудящихся. Свет с Востока – это новое отношение к человеку, к женщине и к вещам. Наши вещи в наших руках должны быть равными, товарищами, а не черными и мрачными рабами, как здесь». В 1925 году художник Александр Родченко в письме из Парижа к жене, художнице и поэтессе Варваре Степановой, размышляет о своем опыте пребывания за границей и столкновении с капиталистической реальностью и приходит к выводу, что социализм должен изменить отношения не только между людьми, но и между человеком и вещами. Возникает идея «вещи-товарища», которая развивает ранние идеи Карла Маркса о необходимости эмансипации всего, что может быть эмансипировано, и о том, что вещи должны перестать быть рабами людей. В том же ключе мыслил и искусствовед Борис Арватов, говоря о создании новой материальной культуры при переходе от капитализма к социализму¹. В какой-то степени идеи Александра Родченко и Бориса Арватова предвосхищают современные философские концепции в рамках акторно-сетевой теории и плоской онтологии. Социолог и философ Бруно Латур утверждает, что современные общества систематически избегают признания прав и активности объектов, не принадлежащих к человеческому роду. Согласно Латуру, современность основывается на субъектно-объектном дуализме, где люди считаются главными действующими лицами, а объектам отводится пассивная роль. Он выступает за несовременную конституцию, которая признает автономию и активность объектов, позволяя им быть представленными и иметь права. Исходя из этого, Латур предлагает рассматривать объекты, включая животных, растения и даже неодушевленные предметы, как обладающие собственными языками, концепциями взаимности и формами общения. Такое признание роли объекта бросает вызов антропоцентричному взгляду на мир. Плоская онтология, концепция, тесно связанная с работами Латура, описывает все объекты и действующие лица как одинаково «реальные» и взаимосвязанные. Этот подход отвергает эссенциалистские иерархии, в которых одни сущности считаются более важными или фундаментальными, чем другие. Вместо этого плоская онтология подчеркивает взаимосвязь и взаимодействие между всеми сущностями, независимо от их природы или масштаба. Философы Мануэль Деланда, Леви Брайант и Грэм Харман утверждают, что этот подход помогает отказаться от иерархического мышления и признать сосуществование разных масштабов и сущностей. Например, человеческий вид и отдельные люди существуют рядом друг с другом, но ни один из них не определяет другого. Такая плоскость позволяет лучше понять сложные взаимоотношения между объектами. Признавая активность и права нечеловеческих объектов, эти концепции смещают акцент с человеческого доминирования на более всеобъемлющее и взаимосвязанное понимание мира.

В СССР была создана уникальная материальная культура, обусловленная различными факторами, проявлявшимися на протяжении всего советского периода. Поэтому важно осмыслить особенности процесса материализации советского образа жизни. В какой мере этот процесс овеществления соответствовал логике формирования материальной среды в Европе, Азии и Америке? В какой мере «советское» отличалось от «несоветского»? Организаторы конференции «Сделано в СССР: материализация нового мира», состоявшейся в Тюмени 8–11 сентября 2022 года, планировали изучить не только то, как вещи стали советскими, но и то, как формировались советские производители и потребители вещей. Как советский материальный мир сочетался (и расходился) с идеологическими основами советской системы на разных этапах ее существования? В какой степени «предметы советского быта» служили посредниками между обществом, государством, институтами и отдельными людьми? Важно осмыслить формирование разнообразных миров советских вещей и понять, какое влияние оказывала материальная среда Советского Союза – от инфраструктурных проектов до предметов «повседневного спроса» – на жизнь и деятельность институтов, общества и граждан. Каковы были роли, сети, практики производства, потребления и обмена, благодаря которым создавалась и воспроизводилась вещественная система СССР?

Материальная культура Советского Союза была довольно ограниченной. Так, «Товарный словарь»² в девяти томах содержит 10 370 статей, которые должны были отражать полный набор товаров в стране. В современном мире трудно представить издание, претендующее на полное описание всего их ассортимента, доступного потребителю. В то же время товарный мир советского человека ограничивался не только определенным набором товаров, но и постоянным дефицитом. Их нехватка была характерна как для обычных граждан, сталкивающихся с трудностями при покупке одежды, продуктов питания и предметов первой необходимости, так и для представителей элиты, которые не могли реализовать масштабные инфраструктурные проекты из‑за недостатка строительных материалов и технологий. Таким образом, материальные объекты отражали идеологические принципы Советского государства и определяли практики, формировавшие систему сверху донизу.

В последнее время советская материальная культура переживает второе рождение. Во многих крупных городах России открылись и успешно функционируют музеи-магазины, посвященные советским вещам. Вот некоторые примеры таких учреждений: в Новосибирске в Академгородке работает «Интегральный музей-квартира повседневности Академгородка»³, где в квартире на первом этаже обычной пятиэтажки представлены предметы, отражающие жизнь первых поколений жителей академгородков; в Екатеринбурге открыт «Музей советского быта „Сделано в СССР“»⁴, там собрано множество вещей – от духов «Красная Москва» до вымпелов и противогазов. Музей разделен на несколько тематических зон: комната советской семьи, квартира пенсионерки, «Красный уголок». Самая известная подобная организация – это ярмарка «Сделано в СССР», объединяющая продажу и экспозицию вещей. У ярмарки есть популярный YouTube-канал⁵, на который подписано более 300 000 человек, и даже есть свои звезды – Никита «Электроник» и Илья Феликсович, предпочитающие ретроодежду и ретромузыку и хорошо разбирающиеся в советских вещах. Можно сказать, что сформировалась целая субкультура, основанная на реставрации советской и социалистической мебели и автомобилей. В интернете легко найти людей, профессионально занимающихся этой деятельностью⁶, и многие покупатели готовы приобрести отреставрированные советские и чехословацкие кресла 1960–1970‑х годов для своего дома. ООО «Два мяча» производит и продает кеды по образцам 1960–1970‑х годов⁷, «Сервисцентр Томак» поставляет автоматы по продаже газированной воды «Дельта»⁸, а многие производители продуктов указывают на этикетках, что придерживаются советских рецептов и стандартов. Таким образом, советская материальная культура, будь то антиквариат или копии, проникает в современную повседневную жизнь.

При этом академическая сфера существенно отстает от коммерческого сектора в изучении советской материальности. Очевидно, что после лингвистического⁹, антропологического¹⁰ и визуального¹¹ поворотов должен был произойти и материальный поворот. Активное использование материальных источников могло бы открыть новые возможности для исследователей и позволить по-новому интерпретировать известные сюжеты прошлого. Как отмечает антрополог Сергей Ушакин, акцент на материальности (если не физиологичности) окружающего мира стал реакцией на лингвистический поворот 1980–1990‑х годов, который видел мир исключительно через призму дискурсивных решеток, нарративных стратегий и текстуальных практик. Интерес к материальности стал естественным шагом в этом общем процессе деконтекстуализации социального: интерес к физическому не является эквивалентом интереса к «материальной культуре», которая традиционно воспринимает мир предметов как дополнение к миру символов. Цель анализа материальности заключается в избавлении от объективации объектов, возвращении им их «вещности» и превращении их из пустых оболочек для смыслов в «материю фактов»¹². Однако, в отличие от других поворотов, включение материальности не стало академическим мейнстримом для российской исторической науки. Историки действительно привыкли работать с различными текстами, такими как официальные документы или эго-документы. Это видно, например, по курсам источниковедения на исторических факультетах. В учебниках можно найти описание методов анализа летописей, законодательных актов, материалов СМИ и т. д., однако никто не обучает историков работе с материальными объектами современных обществ. Но ситуация меняется, и в учебнике РГГУ¹³ за 2023 год в главе шестой, посвященной современной истории, наряду с художественной литературой, фотодокументами, источниками личного происхождения рассматриваются и вещественные источники.

Нельзя сказать, что тема советской материальности плохо изучена. Наиболее проработанные вопросы в этой области касаются истории советской архитектуры¹⁴ и моды¹⁵, поскольку они напрямую связаны с созданием материальных объектов. Однако другие аспекты советской материальности изучены не так хорошо. Стоит отметить, что в последнее время дискуссия по этой теме становится все более актуальной; вышло несколько сборников статей о советской материальности. В 2023 году был опубликован специальный выпуск журнала Connexe: Exploring Post-Communist Spaces¹⁶, посвященный взаимосвязи гендера и материальности в Центральной и Восточной Европе XX века, а в 2024 году вышел сборник статей под редакцией Джулии Де Шеппер, Энтони Калашникова и Федерико Росси «Time and Material Culture. Rethinking Soviet Temporalities»¹⁷. В 2020 году важная книга Алексея Голубева «Вещная жизнь: материальность позднего социализма» была опубликована на английском языке и оперативно переведена на русский через два года. Алексей Голубев не только рассматривает отдельные позднесоветские объекты, такие как пластмассовые модели, подъезды, телевизоры, качели и т. д., но и ставит вопрос об осмыслении материи как социальной категории. В своей книге он анализирует прочные, но неуловимые связи между советской материальностью и личностью, а также то, как вещи позднесоциалистической эпохи отражали различные социальные представления о времени и пространстве. Голубев исследует материальные объекты, которые влияли на отношение советских людей к историческому процессу и социальному пространству. Он отмечает, что материальный мир позднего социализма сопротивлялся попыткам властей рационально преобразовать его и советские люди испытывали страх перед скоплениями тел и материальных объектов, способных влиять на общество, но при этом советская материальность была тесно связана с властными структурами.

Концепция эстетического материализма, предложенная Сергеем Ушакиным¹⁸, является важным теоретическим подходом к позднему социализму. Этот подход представляет собой попытку использовать эстетику для формирования социально значимых потребностей. Вещизм рассматривался как инструмент воспитания и корректировки индивидуальных потребностей, а техническая эстетика и прикладное искусство применялись для создания рациональной материальной среды. Интерес к материальной культуре в позднем социализме был связан с продолжением дебатов о вещах 1920‑х годов и стал результатом более широкого поворота к эстетике во второй половине 1950‑х годов. Журнал «Декоративное искусство СССР» стал первым советским изданием, посвященным материальной культуре, и публиковал статьи о дизайне, эстетике и предметном мире. Поворот к эстетике в позднем социализме был обусловлен изменением идеологического климата и ростом интереса к материальным ценностям, подчеркивал воспитательную роль вещей и их влияние на формирование потребностей. Эстетический материализм способствовал формированию нового взгляда на предметный мир и его роль в повседневной жизни, оказав влияние на позднесоветские дискуссии о красоте и полезности бытовых вещей. Современные исследования рассматривают эстетический материализм как часть общеевропейского движения к модернизации повседневной жизни через модернизацию материальной культуры, интерпретируя его как «реориентационную практику», которая изменяет привычки людей через материалы.

Этот сборник статей является результатом вышеупомянутой конференции «Сделано в СССР: материализация нового мира». Вдохновением к ней послужили совместный проект Британского музея и радио BBC 4 «История мира в 100 объектах»¹⁹ и цифровая выставка «История Советской Центральной Азии в 100 объектах»²⁰. Так как 2022 год был посвящен 100-летию образования СССР, изначально планировалось рассказать о ста объектах, отражающих историю Советского Союза. Когда я поделился своими планами в социальных сетях, несколько коллег откликнулись на мое предложение, и в итоге мы сформировали команду, отвечавшую за разработку концепции для конференции. Благодаря поддержке и участию Михаила Тимофеева, Сергея Ушакина, Алексея Голубева, Елены Кочетковой и Галины Орловой нам удалось составить разнообразную программу и провести несколько дней в продуктивной академической дискуссии. Затем мы решили подготовить эту книгу. К сожалению, по разным причинам не все участники смогли предоставить для нее свои тексты, но в итоге получилось собрать интересные материалы.

Этот сборник не ставит точку и не закрывает тему; наоборот, он приглашает продолжить разговор о дальнейшем анализе материального для лучшего понимания советского проекта.

Раздел 1. Материальность техники

Глава 1
Материал времени¹

Алексей Голубев

В моем педагогическом арсенале как преподавателя истории есть известный, но не устаревающий прием. Время от времени я приношу на занятия старые вещи. Иногда это советский латунный подстаканник 1960‑х годов, посвященный началу космической эры, на котором выгравировано стилизованное изображение первого искусственного спутника Земли. В других случаях это банкнота немецкого Рейхсбанка 1923 года выпуска номиналом 5 миллионов марок, но представляющая собой очень дешевую одностороннюю печать, пережиток гиперинфляции ранних лет Веймарской республики. Бывает, что я приношу пионерский галстук и показываю, как правильно его завязывать. Я также регулярно беру своих студентов на экскурсии в библиотеку Хирша Музея изобразительных искусств Хьюстона (MFAH), где они знакомятся с советскими пропагандистскими материалами 1930–1940‑х годов.

Все эти вещи – советские подстаканники, пионерский галстук, пропагандистские листовки и банкноты Веймарской республики – представлены в интернете в гораздо более широком ассортименте, чем то, что есть у меня или в коллекциях MFAH. Однако проецирование их оцифрованных изображений на экран в аудитории даже близко не сравнится с тем, как стимулирует работу исторического воображения у моих студентов их физическое присутствие. Слова и цифровые изображения, легко воспроизводимые в любом необходимом количестве, не обладают уровнем подлинности, присущим материальному объекту, за что отвечает в первую очередь «его уникальное бытие в том месте, в котором он находится. На этой уникальности и ни на чем ином держалась история, в которую [он вовлекается] в своем бытовании»². Другими словами, из‑за своей воспроизводимости и эфемерности звуки и изображения не могут достичь аутентичного статуса материальных объектов – статуса, которым они обладают как безмолвные свидетели прошлого.

Излишне говорить, что аутентичность не присуща объектам, а скорее провоцируется ими, поскольку она сама создается с помощью набора культурных условностей. Чтобы возникнуть, аутентичность нуждается в оценке и признании; она в большей степени связана с изменением представлений о том, что ценно, а что нет, и постоянным переделом социальной власти, чем с самими объектами³. Владимир Солоухин, известный писатель и страстный коллекционер русских православных икон, прекрасно понимал это, когда писал в 1969 году, что «если бы предложить самую редкую, стоящую семьдесят тысяч долларов марку колхознику из нашего села, никто бы не дал за нее и четырех копеек, ибо она давно погашена и с ней нельзя даже отправить по почте обыкновенного письма»⁴. Как культурный продукт аутентичность не обладает устойчивостью к манипуляциям: ею нетрудно завладеть и злоупотребить для поддержания социальной власти и политического господства⁵. Вот почему философ Вальтер Беньямин видел потенциал для по-настоящему революционной культуры только в отходе от аутентичности⁶. Когда я привожу своих студентов в MFAH и они сталкиваются со зрелищем сталинской пропаганды в иллюстрированном журнале «СССР на стройке», легко, почти соблазнительно не заниматься деконструкцией их тактильного и визуального восприятия этого подлинного исторического артефакта, а превратить его в повествование о том, как тоталитарные режимы были уникальны в своем применении пропаганды массового социального контроля – убеждение, которое игнорирует гораздо более сложную генеалогию современной пропаганды⁷.

Таким образом, исторические артефакты в аудитории – это все что угодно, но только не невинные свидетели прошлого. Впрочем, мы это уже знаем из исследований материальности: материальные объекты и инфраструктуры никогда не бывают невинными или пассивными. Структурируя индивидуальный и коллективный опыт непосредственно, через свою материальность, и косвенно, через сеть приписываемых им значений, они действуют как базовые строительные блоки социальной структуры. Социальная сила вещей не только синхронична, но и диахронична, поскольку вещи вступают в сложные отношения со временем сразу после их создания, а часто даже раньше, как в случае с объектами, сделанными из частей других объектов. Эта взаимосвязь нелинейна, поскольку любое общество существует на множестве временных плоскостей: историчность может быть городской и сельской, официальной и частной, глобальной и этнической и не только. Способность объектов сохранять свое физическое присутствие во времени также означает, что новые поколения, а также политические режимы сталкиваются с историчностью прошлого через их тесное взаимодействие с пространством, которое они наследуют, колонизируют или завоевывают.

Сосуществование различных, часто конфликтующих историчностей, которые проявляются через материальные объекты и превращают любой ландшафт в палимпсест, всегда является вызовом для политических и культурных элит, стремящихся ввести радикально новые темпоральные режимы. Вот почему, например, колониализм поселенцев так безжалостен не только к телам, но и к вещам коренных народов. Основополагающий миф любого общества, основанного на переселенческом колониализме, состоит в том, что на землях, которые оно заняло, ничего и никого не было; его вариацией являются утверждения о том, что коренные жители не использовали землю, использовали ее неправильно или просто в ней не нуждались⁸. Для того чтобы в начале XX века в Канаде мог возникнуть Ванкувер – один из современных символов глобальной современности, который регулярно включается в различные списки десяти самых удобных для жизни городов мира, коренных жителей его нынешней территории пришлось изгнать с помощью комбинации подкупа и угроз насилия. Очевидец вспоминал, как в день массового исхода коренных жителей из нынешнего делового центра Ванкувера «дома, которые они оставили, были сожжены, когда они уезжали» и «все превратилось в пепел еще до наступления темноты»⁹. В грандиозных представлениях западной современности традиционные жилища и тела коренных жителей казались безнадежно застрявшими в прошлом, и, по мере того как Ванкувер развивался и рос на протяжении всего XX века, единственными объектами материальной культуры коренных народов, сохранившимися в городе, были тотемные столбы (называемые «странными памятниками» в путеводителе 1937 года), установленные в декоративных и туристических целях при их дальнейшей маргинализации и экзотизации¹⁰.

Социальность вещей действует совершенно по-разному в синхроническом и диахроническом планах. Действуя синхронически, вещи обладают мощной способностью организовывать вокруг себя социальные и политические порядки, вызывать аффективные реакции и таким образом избегать дискурсивной нормализации и ритуализации. Эта способность вещей разрушать установленный социальный порядок является повсеместным литературным приемом: невозможно сосчитать, сколько романов и повестей начинаются с того, что главные герои сталкиваются с таинственными или знакомыми объектами, которые нарушают их повседневную рутину и управляют всем сюжетом. Эта способность также очевидна в истории. Испорченное мясо спровоцировало знаменитое восстание на броненосце «Потемкин» в июне 1905 года во время первой русской революции. Введение пероральных противозачаточных таблеток коренным образом изменило социальную роль женщин во второй половине XX века. Бойкот автобусов в Монтгомери, ключевое событие Движения за гражданские права в Америке времен холодной войны, начался из‑за сиденья в автобусе как объекта, материализующего системную расовую дискриминацию. Затопленные, заброшенные и приходящие в упадок деревни, а также старые здания в советских городах на давали советским людям забыть об их до- или несоветском происхождении и превратили по крайней мере некоторых из них в энтузиастов культурного наследия и активистов-националистов, в то время как знакомство с западными вещами могло превратить лояльного советского молодого мужчину или женщину в хиппи или модницу.

Однако именно потому, что этот подрывной потенциал материальности нарушает культурный, социальный и политический порядок, современное государство и современные общества стремятся включить его в свои идеологические и дискурсивные структуры, и этот процесс разворачивается в диахроническом плане. Например, превращение исторической архитектуры в объекты наследия наделило советский и постсоветский образованный класс важной культурной властью для формирования исторического воображения как в региональном, так и в национальном масштабе. В то же время эта власть часто означала, что ответственные за сохранение наследия и эксперты ставили архитектурные формы выше социальных функций исторических зданий. Мой любимый пример – деревня Ракула (ныне Осерёдок) в Архангельской области. Как и во многих других деревнях на cевере России, в Ракуле есть деревянная часовня, которая не использовалась большую часть XX века из‑за советских антирелигиозных кампаний и к середине 2010‑х пришла в такой упадок, что ее больше нельзя было использовать для выполнения ее основной функции: богослужений. В 2016 году жители деревни объединили свои ограниченные ресурсы и отремонтировали часовню, используя наемную рабочую силу и современные материалы, такие как виниловые сайдинговые панели и металлическую кровлю. Жители, однако, не знали, что часовня Ракулы ранее была включена в федеральный список охраняемых зданий. Несмотря на то что часовня находилась в критическом состоянии, ремонтные работы без надлежащего разрешения нарушали текущее законодательство¹¹.

Хотя в конце концов жителям Ракулы, похоже, удалось избежать юридического преследования, Министерство культуры Архангельской области, а также многочисленные российские горожане в социальных сетях в самых резких выражениях осудили использование современных строительных материалов и тот факт, что ремонт производился наемными рабочими, а не подготовленными экспертами, сославшись на непоправимый ущерб, нанесенный часовне, а через нее – местной и национальной истории. Архангельские чиновники и интернет-критики, скорее всего, никогда не посетят Ракулу, однако их озабоченность сохранением исторического наследия (материальность в диахроническом смысле) заставляет их усомниться в праве жителей деревни самим отремонтировать часовню и использовать ее как часть их собственного жилого пространства (материальность в синхроническом смысле). Судя по всему, в глазах многих россиян полуразрушенная деревянная часовня как свидетельство «древности» России перевешивает отреставрированную деревянную часовню в роли центра социальной жизни северорусской деревни.

Любая историческая трансформация неизбежно проявляется через материальность. Вот почему у политических, социальных и культурных деятелей нет иного выбора, кроме как материализовать свои видения прошлого, настоящего и будущего в объектах. И все же предметы часто сохраняют свою собственную историчность, или новые историчности рождаются в процессе их производства и использования. Разрыв между доминирующими темпоральными режимами и историчностью объектов – вот где рождается потенциал для социальных и политических конфликтов, будь то в глобальном масштабе, например в связи с текущими спорами о быстрой моде или украденных предметах искусства в западных и российских музеях, или в гораздо более локальных контекстах, таких как сохранение исторического наследия в маленькой деревне Ракуле.