«Я – легенда (сборник)» kitabından sitatlar
Он знал, что также надо бы сжечь бумажные тарелки, стереть пыль с мебели, вымыть раковины, ванну и унитаз, сменить постельное белье, – но был совершенно не в настроении этим заниматься.
В пасмурную погоду Роберт Невилл не мог высчитать, сколько времени осталось до захода солнца, и иногда «они» выбирались из своих укрытий раньше, чем Невилл успевал вернуться домой. Будь Невилл склонен к аналитическим выкладкам, он мог бы вычислить ориентировочное время их появления; но он судил о приближении ночи по старинке – глядя на солнце. Однако в пасмурные дни этот способ не годился. Вот почему в такую погоду Невилл предпочитал не удаляться от дома. Он обошел вокруг коттеджа, косясь на тускло-серое небо. Из уголка его рта торчала сигарета, дымок белой нитью тянулся за плечом. Он осматривал каждое окно, проверяя, не расшатаны ли доски. После ожесточенных атак часто обнаруживалось много треснувших или висящих на одном гвозде планок.
ерошить свои прямые светлые волосы. Его кадык конвульсивно дергался, Невилл дрожал от загнанной вглубь тяги крушить все и вся. Бульканье виски, переливаемого в стакан, бесило. Он перевернул бутылку вверх дном, и виски хлынул из нее обильными потоками, потек по стакану снаружи, залил верхушку бара из красного дерева. Невилл выпил стакан залпом, запрокинув голову. Виски стекал из уголков рта. «Я зверь! – ликовал он. – Я тупейший, безмозглый зверь, и я сейчас напьюсь!» Зашвырнул опустошенный стакан в дальний угол комнаты. Стакан ударился о книжный шкаф и покатился по ковру. «Ах, ты разбиваться не хочешь, не хочешь?» – процедил Невилл, не раз
последние дни действительно разбушевалась. Вдобавок начался резкий всплеск религиозности.
снова поспешил скрыться. Невилл, как каменный, сидел на крыльце, скрежеща зубами от нетерпения. «Проклятье, что же это такое со мной! – думал он. – Чертова псина!» Невилл заставил себя подумать о том, через что прошел этот пес. Бесконечные ночи, когда он, распластавшись на земле, укрывался бог знает где, а вокруг, чуть ли не перешагивая через его трепещущее
трупом он поступил точно так же,
Вдруг его осенило: вчера ночью он смотрел на внешнюю вселенную, но должна ведь быть и внутренняя, а может быть, и не одна. Скотт снова встал. Почему ему никогда не приходила в голову мысль о микроскопических и еще более мелких мирах? Об их существовании он знал уже давно, но вот приложить это к себе не мог, потому что думал о вселенной и о всем сущем в ней с точки зрения убогих представлений человека об измерениях. Да, человек измеряет мир дюймами, но ведь природа его этому не учила. Это для человека ноль дюймов означает ничто, ноль – ничто. Но в природе нет состояния нуля: все в ней существует, проходя бесконечные циклы развития. Теперь это казалось так просто: он никогда не исчезнет, потому что во Вселенной все существует вечно. Скотт сначала даже испугался: настолько непривычно было думать о том, что он будет бесконечно двигаться из одного измерения в другое. Но потом к нему пришла успокоительная мысль: может быть, разум, как и природа, существует в бесконечном множестве измерений и миров? Возможно, он найдет братьев по разуму.
Если человек становится достойным жалости, он обречен. Жалость – это участь беспомощных созданий.
Когда-то мне казалось, что они поют, потому что с миром все в порядке, – подумал Роберт Невилл. – Теперь я знаю, что ошибался. Они поют, потому что ни хрена не смыслят».
Да потонет в водах этого потопа последний островок моего здравомыслия. Да пойдет наперекосяк хрупкое равновесие моей ясноглазой дальновидности, только, пожалуйста, поскорей. Как же я их ненавижу
