– Ну само собой, мне кое-что оставил отец, – бесстрастно сказала девушка, затем вдруг повысила голос: – Гюнтер, заходи! – Фенвилл был до того сосредоточен на ней, что все же пропустил осторожный стук в дверь. – Приготовь нам с гостем чаю, да поскорей. – Старый дворецкий что-то пробормотал. – Будь добр, поторопись.
Гюнтер удалился. Девушка не удостоила его даже взгляда.
– Мне кажется, ему бы не помешал врач, – заметил Фенвилл. – Этот кашель…
– Извините за то, что он такой копуша. Мне очень жаль.
Не эта черта Гюнтера беспокоила Фенвилла. Но хозяйка дома снова заговорила:
– А скажите-ка, часто ли вы ходите в ресторан с одной женщиной и бросаете ее, чтобы потом увиться за другой?
– Извините, я просто не устоял.
– Надеюсь, это у вас не любовь с первого взгляда?
– Боюсь, она самая.
– Если вы говорите «боюсь», значит, уверенности у вас нет. Когда это случилось со мной, я ни в чем не сомневалась.
Не веря своим ушам, Фенвилл тихо сказал:
– Нет сомнений и у меня.
Она отложила спицы и зевнула, прикрыв рот ладонью.
– Скажите мне, – сказала она, – как вы проводите все эти долгие бесцельные часы?
– Я работаю… я студент-архитектор.
– Студент-архитектор, обедающий в «Антресоли»? – Она поднялась и подошла к нему. Фенвилл затаил дыхание. Казалось, ответ ей особо и не требовался, но Фенвилл сказал:
– Случай был особый.
Она села в одно из больших кресел и, засучив широкие рукава платья, подставила огню свои бледные руки.
– Та девушка – ваша жена?
– Нет, – сказал Фенвилл. – Всего лишь… подруга.
– Ах, вот как. У нее внешность типичной богатой наследницы, знаете ли. – «Не так уж и сложно догадаться», – решил Фенвилл про себя. – Как жаль, что я не богата.
Фенвилл смотрел на ее очаровательные губы, тонкую паутинку ресниц, нежную кожу, идеальные запястья и миниатюрные ручки.
– Зато вы прекрасны.
Она никак не отреагировала на комплимент и сказала:
– У каждой комнаты в этом доме – особая стать. Их отделкой занимались разные люди – лучшие специалисты своего времени. Здесь, например, выдержан стиль кватроченто.
– Я заметил, – сказал Фенвилл, оглядываясь вокруг. – Покажете мне остальные?
– Остальные сейчас пусты. Заперты, забыты. Я больше не собираю вечеринки.
– И много на ваш век пришлось вечеринок? – На вид девушке можно было дать лет девятнадцать от силы, или двадцать.
– Да здесь чуть ли не каждую ночь собирались люди. Дом всегда был полон. Ну, само собой, когда отец был жив. И мне приходилось отдуваться за хозяйку. Отец предпочитал, чтобы это была я, а не мать. А потом, однажды ночью, он застрелился, и я обнаружила, что на мне повис и этот дом, и целый ворох долгов.
– Какой ужас! И давно это произошло?
– Точно не скажу… много лет назад. Моя мать повредилась в уме после этого. Но она всегда была бесхитростной душой, бедная моя матушка. Отец ее на дух не переносил, вечно гнал прочь. А меня вот любил.
– Грустно это. Мне очень жаль. – И вновь Фенвиллу больше нечего оказалось сказать.
– Да, – серьезно ответила девушка, – разоряться – всегда трагично.
Фенвилл задумался. И опять, это не то, что он имел в виду. Глядя на огромные уголья в камине, он спросил вместо этого:
– Вы когда-нибудь задумывались о том, чтобы выйти в мир?
– Вот только вчера вечером я выходила в мир. Раньше я ходила в «Антресоль» с отцом. И до сих пор хожу туда, когда хочу подумать о нем или спросить его совета.
– Вот почему вы выглядели такой печальной?
Глаза девушки округлились, взгляд подернулся странной поволокой.
– Я любила своего отца. – Казалось, она вот-вот расплачется.
– Ох, извините. Я… я задал весьма бестактный вопрос.
– И мне нужно было, чтобы он сказал мне, как быть. – Девушка все еще смотрела на Фенвилла, растапливая его сердце и разум.
– Но… разве вы не упомянули, что он наложил на себя руки? – Слова были сказаны прежде, чем он успел обдумать их – вырвались-таки.
– Он до сих пор говорит мне, что делать, когда у меня проблемы. По крайней мере, он обычно так делает. Вчера вечером он почему-то молчал. – Ее голос был полон недоумения и сожаления. Она медленно отвернула голову. Суть ее речей была довольно-таки странной, но для Фенвилла все это с лихвой искупала трепещущая в сердце нежность по отношению к ней.
– Жаль, что он вас так подвел, – решил подыграть он.
Тут ей, похоже, пришла в голову новая мысль:
– Возможно, он послал вас дать мне совет? Вместо того, чтобы отдуваться самому. – Она чуть склонила голову, как бы задавая немой вопрос. – Это многое объяснило бы.
– Возможно, так оно и есть, – согласился Фенвилл.
– Вот почему вы бросили там жену и проследовали за мной до самого дома. Я думала, вас вела любовь… но нет, кое-что гораздо более важное. О, дорогой отец! – Она сложила руки на груди, и ее глаза странно заблестели. В этом упоминании о чем-то «гораздо более важном», нежели любовь, Фенвиллу причудилось нечто невинное, почти что детское.
– Это была любовь, – произнес Фенвилл, снова покраснев. – И Энн – не моя жена.
– Энн? – Молодая хозяйка воззрилась на него почти с подозрением.
– Энн Террингтон. Она сопровождала меня вчера вечером.
– Да, эта богатая девушка. – Она была так взволнована, что, казалось, ей было трудно следить за ходом своих мыслей. – Думаете, мой отец послал вас, чтобы помочь мне?
– Может, и так.
– Знаете, мне не помешала бы помощь.
Фенвилл улыбнулся ей в глаза.
– Я к вашим услугам.
– Ох, ну наконец-то! Новый друг! – Она захлопала в ладоши, изображая ребяческое счастье, выгляда при этом донельзя очаровательно. Затем, переменившись в лице будто по щелчку невидимых пальцев, она уточнила: – А вам точно можно доверять?
– Да, – твердо сказал Фенвилл. – Можете на меня положиться.
– Вы клянетесь?
Он протянул руку и коснулся ее пальцев. Она отдернулась и сказала:
– Ну, конечно, что вы об этом знаете.
– Так расскажите мне все, что нужно знать, Дорабелла.
Ему пришло в голову, что в свете нелепого предположения об ее отце неожиданное появление в его жизни доктора Бермуды смотрелось по крайней мере любопытно.
– Вы знаете мое имя? – Она выглядела искренне пораженной. – Но откуда?
– Поскольку я люблю вас, я поставил перед собой задачу побольше о вас узнать. Меня, кстати, зовут Малкольм.
Она хихикнула.
– Ничто не страшно мне. Малкольм – мальчишка!16
Хотя Фенвилл ее не понял, ему понравилось, что она уже мило подшучивает над ним. Но смех ее звучал резковато – далеко не так музыкально, как обычный ее голос.
– Ну где там наш чай? Пойду проверю. – Она с птичьей грацией перепорхнула с одного конца комнаты на другой, и Фенвилл последовал за ней по холодному коридору и вниз по лестнице. – А знаете, Гюнтер плохо справляется со своими обязанностями. Смотрите-ка – оставил сундук с деньгами на милостыню открытым. – Она указала на маленький ларь, что стоял в холле.
– Может, мне закрыть его?
– Даже более того – запереть. Ключ должен быть на связке у Гюнтера, но я не особо удивлюсь, если он торчит из замка. Проверьте, сами увидите.
Она ушла, предположительно – в комнату для прислуги. Фенвилл прошел по рваному и грязному ковру в коридоре. Прежде чем запереть сундук – и впрямь с позабытым ключом, – он не мог не заглянуть внутрь. Тот был плотно, под завязку, набит пачками черно-белых банкнот Банка Англии. Хотя это был небольшой ларь, в нем, должно быть, умещалась не одна тысяча фунтов. Одна пачка, перевязанная красной нитью, лежала поверх остальных. Фенвилл на мгновение огляделся и глубоко погрузил руку в шелковистое денежное море, затем, насладившись сполна этим непривычным ощущением, закрыл и запер сундук, как было велено, после чего отправился искать Дорабеллу.
Один продуваемый всеми ветрами коридор сменял у него на пути другой, и комнаты, проходы в которые были задрапированы паутиной, тянулись нескончаемой шеренгой. Звук голоса Дорабеллы донесся до него издалека, и он пошел на него. Плиты, выстилающие пол, были до того криво подогнаны друг к другу, что Фенвилл подумал – тут запросто можно, не ровен час, споткнуться и разбить себе голову.
Когда он добрался до огромной кухни – неуютного квадратного помещения из голого камня, – он сперва заподозрил, что какое-то подобное несчастье случилось с Гюнтером. Старик сидел на деревянном стуле, у которого в спинке отсутствовала пара прутьев, лбом уткнувшись в угол огромного стола. Похоже, он так и не приготовил чай, и Дорабелла, судя по всему, отчитывала его за это.
– Вот ключ, – подал голос Фенвилл.
При этих словах Гюнтер поднял голову, сел прямо и требовательно протянул к нему ладонь. Заполучив ключик, он вытащил из кармана брюк связку на конце цепочки и стал возиться с нею, перебирая неуклюжими костлявыми пальцами.
– Нам придется самим готовить чай, – заметила Дорабелла. – Гюнтер сегодня, я вижу, ни на что не годен. Какой позор! Еще и при госте!
Гюнтер продолжал слабо возиться с кольцом. Дорабелла молча стояла, наблюдая за ним. В какой-то момент старик расщепил себе ноготь об острую кромку кольца.
– Давайте я помогу с чаем, – вызвался Фенвилл, поворачиваясь спиной к дворецкому. – Что мне сделать?
– Боюсь, все, – сказала Дорабелла и скорчила мину. – Я не привыкла хозяйничать в этом доме. – Затем она добавила: – Ого, чайник наконец-то разогрелся.
«Чайник» оказался чрезвычайно тяжелой, но вместительной бадьей, установленной на старинной угольной плите. Она давала столь мало тепла, что Фенвилл не удивился бы, если бы на то, чтобы вода закипела, ушел весь день. Чай ему пришлось заварить в огромном серебряном тигле, который стоял на монументальном комоде в окружении чашек, похожих на лодочки.
Он огляделся в поисках снеди. Несколько шкафов с деревянными дверцами все того же расхожего в этом доме песочно-желтого цвета обступали их с Гюнтером и Дорабеллой. Фенвилл открыл одну из них наугад – и тут же затворил: полки были завалены отнюдь не съестными припасами, а пачками банкнот, вроде тех, что лежали в сундуке в прихожей. Это был далеко не самый большой из шкафов, но Фенвилл попросту не рискнул заглянуть в другой, а лишь сообщил:
– Итак, чай готов. Чего еще желаете?
Дорабелла встала у дальнего конца большого пустого кухонного стола. Она смотрела на Гюнтера с выражением враждебного любопытства.
– Давайте вернемся наверх, – предложила она. – Там у меня припасено печенье.
Фенвилл поставил чайник, молочник, сахарницу из серебра и две чашки на дорогой расписной поднос и последовал за ней в комнату. Достав жестянку, набитую засахаренным печеньем, на которой не значился производитель, девушка сняла с нее крышку и протянула ему. Печеньица оказались где-то пять дюймов в диаметре и не менее полдюйма толщиной каждое, и от них распространялся сильный аромат аниса.
– Что ж, я расскажу вам все, – заявила Дорабелла, попивая чай из большой низкой чашки. – Таково желание моего отца.
– О да, – согласился Фенвилл, – полагаю, так будет лучше. – В конце концов, она почти сказала, что любит его.
– Я влюблена. Ужасно влюблена.
Фенвилл наградил ее нежной улыбкой.
– Гораздо сильнее, чем вы – в меня.
Он качнул головой.
– Это случилось сразу после смерти моего отца.
Она сказала это как раз тогда, когда он ставил чашку. Рука дрогнула, и чай плеснул за край.
– Я, шутка ли, даже не знаю его имени…
Фенвилл уставился себе под ноги. Сердце горестно заныло, отяжелело.
– Я неправильно вас понял, Дорабелла, – произнес он тихо. – Моя вина. Не думаю, что вам стоит продолжать.
– А я продолжу. Все равно нужно с кем-то поделиться – никто ведь не знает. – Глаза ее снова лихорадочно заблестели; руки миниатюрными голубями запорхали над коленями.
Фенвиллу стоило больших усилий кивнуть. Застыв над чайным подносом, в уютной и непринужденной обстановке, Дорабелла выглядела даже более очаровательной и милой, чем обычно, – он бы попросту не смог ей отказать.
– Итак, в этом доме есть большое зеркало. Раньше оно стояло в Версальской комнате. Я спрятала его, как только жизнь моя пошла наперекосяк. Перенесла к себе спальню.
Как ни странно, Фенвилл до этого момента даже не задавался вопросом, где молодая хозяйка спит.
– Раньше я часами разглядывала себя в нем. Но однажды ночью себя я там не увидела.
– В смысле… там отразился кто-то еще? – Он постарался, чтобы голос звучал тепло и сочувственно. Когда надежда исчезает, порой и простое утешение не менее ценно.
– Нет-нет, что вы такое говорите. Не в этом дело. Как-то вечером я готовилась ко сну… – Ее взгляд затуманился, обратившись внутрь, к стародавним воспоминаниям. – Ну да, я приготовилась ко сну – и черт меня дернул взглянуть в зеркало. Так вот, хотите – верьте, хотите – нет, а там никого не было.
Только теперь Фенвилл остро осознал, что Дорабелла, возможно, слегка не в себе.
– Вы думаете, я сумасшедшая? Я и сама так тогда подумала. – Она кивнула с чинным видом. – Я закрыла глаза… долго их так продержала… а когда решилась снова посмотреть – мое отражение вернулось.
– Скорее всего, вы просто переутомились.
Она улыбнулась – снисходительно и чуть более откровенно, явно подводя к самому важному:
– На следующую ночь там отразился он.
Фенвилл с трудом удержался от облегченного шумного выдоха. Так его соперник за ее любовь… даже не настоящий? Какое счастье.
– Расскажите поподробнее, – попросил он ободряюще.
– Я вошла в комнату – и, по сути, впервые увидела его боковым зрением, просто глянув через плечо. Это потом я уже повернулась к зеркалу лицом. Меня в нем не было, а вот он… он был. И я влюбилась в него с первого взгляда, совсем как вы – в меня. Не думаю, что я впустила бы вас, если бы он не открыл мне, что такое – мгновенно вспыхнувшая любовь – вообще возможно.
– И как же он выглядел?
– Примерно одного роста со мной. Ужасно красив – особенно в этом маскарадном наряде. Он иногда выряжается в пух и прах. Ужасно тщеславный. – Она опустила взгляд к чашке и чуть покраснела.
По последним надеждам Фенвилла начал звонить колокол.
– Вас не затруднит описать этот его… маскарадный наряд? – спросил он.
– О, это что-то из восемнадцатого века – жабо, напудренный парик. Может, эпоха Регентства… не сочтите меня излишне старомодной, но такой наряд делает мужчину очень привлекательным.
Чашка Фенвилла опустела, но он не решился наполнить ее.
– Вы с ним… говорили?
– Ну да. Конечно. О, у него такая изысканная манера речи.
– Но вы сказали, что не знаете его имени.
– Он откроет его мне, только если я соглашусь выйти за него замуж.
– Вряд ли вы сможете выйти замуж за человека, который живет в зеркале… и имени которого вы не знаете, – суховато заметил Фенвилл.
– Но что мешает? Если и обзаводиться мужем – то только таким! Отец бы мой выбор одобрил. – Дорабелла воззрилась на гостя с горечью, но – и с гордостью, и на миг Фенвиллу почудилось, что суровый, тяжелый взгляд соперника тоже лег на него. Но вот ее лицо вдруг смягчилось. – Но существует одна трудность. Об этом я хотела посоветоваться. Прошу вас, окажите мне милость.
– Конечно. – Казалось, она совершенно позабыла, что у него, Фенвилла, на вопрос ее замужества может быть некий особый взгляд. Впрочем, так ли это? Все слишком туманно, слишком… непредвиденно.
Дорабелла тем временем увлеченно продолжила:
– Мне кажется, его привлекает мой финансовый статус. В некоторых отношениях он слишком прямолинеен. Все время упоминает про то, что дом завален деньгами. Как будто я сама не знаю, что у меня тут хранится! Вот почему… именно поэтому я хотела для вас все прояснить, Малкольм. С самого начала.
– Понимаю, – ответил Фенвилл. – Спасибо. Но, – ухватился он за соломинку, – разве вы хотели бы связать себя узами брака с охотником за чужим богатством?
– Ох, нет. Нисколько не хотела бы. Если я выйду за него замуж – я, само собой, все с ним разделю. Но я не хочу, чтобы он видел во мне лишь источник достатка. На самом-то деле у меня за душой ни гроша. Я ничего не умею, а деньги отца рано или поздно кончатся.
– Почему бы прямо ему об этом не сказать?
– Он не услышит. – Дорабелла упрямо сцепила пальцы.
«Дуракам везет», – чуть не проронил Фенвилл, но вовремя прикусил язык. Нет, он не собирался преподносить сопернику победу на тарелочке с каемочкой. – Не думаю, что его настрой сулит безоблачный брак, – произнес он. – Вот у кого одни штаны, а крова нет над головою – пусть не берет себе жены17…
Дорабелла пристально посмотрела на него. По-видимому, она была впечатлена.
– И что это за ребячество – скрывать имя? – решил закрепить успех Фенвилл.
– Что значит имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет18, – играючи утерла ему нос молодая хозяйка.
Внезапно взгляд Фенвилла на что-то упал. Позади Дорабеллы, прислоненная к столу, на котором громоздились принадлежности для вязания, стояла толстая трость со знакомым инкрустированным набалдашником. Едва заметив ее, Фенвилл похолодел. Что-то в самом виде этой вещи было очень злонамеренное – она лучилась силой, с которой не так-то просто было тягаться. Он с трудом отвел от этой вещи взгляд.
– Я так его люблю, – мечтательно протянула Дорабелла. – Но не думаю, что он достоин моей руки под ложным предлогом.
– Не достоин, – сказал Фенвилл изменившимся голосом, силясь взять себя в руки. – И лучше вам вообще не связываться с таким проходимцем. Уверен, оно того не стоит.
– Но он – единственный, с кем меня ждет счастье, – удивленно парировала она.
– Откуда вам знать?
– Раз я взаправду вас так очаровала – вы-то знаете, откуда!
Повисла неловкая пауза.
– Вы нуждаетесь в каком-либо еще совете? – спросил Фенвилл, мало-помалу приходя в норму.
– На что вы так смотрите? – Она оглянулась через плечо, проследив за направлением его взгляда. – А, вязание… за ним я провожу часы в ожидании его.
– Он выходит к вам из зеркала? – очень тихо спросил Фенвилл.
– Нет. Стекло всегда стоит между нами, хотя порой оно очень тонкое. Как пленка на молоке. Иногда кажется, что оно совсем исчезло, но тогда я понимаю, что сплю, и, конечно же, в конце концов я просыпаюсь. Нет, – сказала она более уверенно, – мне больше ваших советов не требуется. Чует мое сердце, вы далеко не так бескорыстны, как кажется.
– Я предельно бескорыстен.
– Я вообще уже не верю, что это мой отец послал вас.
– Я и не говорил, что это так, – выпалил Фенвилл, тут же посетовав на горячность.
– Вечереет. Вам, наверное, пора идти. – Хозяйка оглянулась кругом.
– Могу ли я навестить вас еще раз, Дорабелла?
– Конечно. Если хотите.
– А завтра?
– А вы хотите?
– Само собой.
– Приходите завтра, что ж. А пока… давайте покажу вам, что успела связать. Я очень долго тружусь над этой вещицей…
Отвращение к той части комнаты, где стояла трость, захлестнуло его с необычайной силой, но все же Фенвилл вынудил себя проследовать за девушкой. Он вступил на высокий пол в эркере, все время держа в поле зрения зловещую трость.
– По-моему, вышел прекрасный узор.
Сосредоточив большую часть своего внимания на совершенно другом предмете, он скосил глаза на вязание – и испугался даже больше, чем прежде. Глаз не распознал никакого узора – одну лишь безумную мешанину, ворох свободных концов и стежков невпопад.
– Ну красиво же? – спросила Дорабелла голосом школьницы, ищущей одобрения. Он был выше ее, и ей пришлось чуть задрать голову, чтобы видеть его глаза. – Да… вижу, вы так не думаете, – произнесла она наконец. А Фенвилл так и не промолвил ни слова.
Она вежливо проводила его. Гюнтера нигде не было видно.
Снаружи сгущались сумерки.
Уже почти открыв входную дверь, она вдруг помедлила и повернулась к нему.
– А знаете, вам определенно нужно прийти сюда еще не раз, – сказала она. – Все-таки это приятно – когда в тебя влюбляются с первого взгляда. – Она подалась вперед и быстро поцеловала Фенвилла прямо в губы; это было, пожалуй, самое неожиданное событие сего вечера – и, разумеется, самое катастрофическое.
Он не помнил, как оказался снаружи.
Сон и аппетит оставили его. Способность концентрироваться на том, что видят глаза и слышат уши – тоже.
– Добрый день, Гюнтер, – сказал он на следующий день, придя на полчаса раньше, чем в предыдущий визит.
Гюнтер не удостоил его ответа.
– Вы выглядите лучше. – Самое странное, что это была правда: Гюнтер двигался куда живее и даже дышал без хрипов. Более того, его руки перестали трястись. Одно только его отношение и казалось неизменным.
– Вы уже знаете, как пройти наверх, – сказал он, удостоив Фенвилла странного косого взгляда, и удалился в серокаменную кухню, похоже, служившую ему пристанищем. Сундук с деньгами, как заметил Фенвилл, из коридора куда-то убрали.
Он поднялся по мрачной лестнице и постучал в дверь комнаты в стиле кватроченто.
Дорабелла сидела в большом кресле у камина. Трости поблизости не наблюдалось.
– А вот и вы, Малкольм, – поприветствовала она его. На ней было то же платье; правда, теперь она была буквально окружена коконом из мягкого, черного, прозрачного материала, по которому она водила иглой.
Еще вчера Фенвилл был полон до краев безумной храбрости. Сегодня он чувствовал себя изнуренным и смущенным.
– Гюнтер не проводил вас?
– Он сказал, что я уже знаю дорогу. Справедливо.
– Причина, по которой дворецкий обслуживает господ, – вовсе не в том, что господа не могут обслужить себя сами. Нет, все-таки Гюнтеру пора на покой!
Фенвилл уселся напротив нее. Даже менее чем за двадцать четыре часа бессонницы он забыл великолепные подробности ее красоты. Их повторное открытие временно утолило напряженные нервы.
– Неужели, по-вашему, старик так плох?
– Да, он лентяй. – Дорабелла издала надтреснутый смешок, вновь напомнив о, похоже, единственном своем недостатке. – Раз я обручена, у моего будущего супруга должен быть преданный, трудолюбивый слуга.
Феннвиллу очень хотелось заплакать. Борьба с желанием разрыдаться парализовала его язык и гортань.
– Как видите, я решила пренебречь вашим советом, – добавила Дорабелла. Какое-то время она продолжала шить молча. Черная марля поднималась с ее колен за левое плечо и сбегала через спинку высокого стула, словно дымный призрак.
– Значит, вашего поздравления я не дождусь? – спросила она наконец.
– Думаю, я недостаточно хорошо вас знаю, – с горечью сказал Фенвилл.
– Но мы ведь старые друзья?
Он смолчал.
– Только старый друг мог дать такой плохой совет. – При такой-то легкомысленности ее тона и впрямь легко было поверить, будто они знакомы целую вечность.
– Я видел его однажды, – резко сказал Фенвилл. – Этого вашего избранника. Надеюсь, вы удивлены. Мне не понравилась его наружность. – Конечно, он вел себя как дурак. Само собой, Дорабелла не выглядела удивленной или даже задетой.
– А мне он нравится больше всех на свете.
– Он плохой человек, поверьте, – бросил Фенвилл, дивясь своей бездумной грубости.
– А вы – хороший? – Она озадаченно посмотрела на него, как будто эта идея пришла ей в голову впервые.
– Уж точно лучше, чем он.
Она отвела взгляд и засмеялась своим резковатым смехом.
– Вы, должно быть, слышали, что любовь не приходит по заслугам.
Фенвилл, разумеется, слышал. И не очень-то верил в истинность этих слов.
– А вот дружба, – добавила она, – да, дружбу вполне можно заслужить.
– О дружбе между нами не может быть и речи. – Потеряв первый корабль, Фенвилл решил не щадить весь свой флот.
– Ох, какой же вы, в сущности, еще мальчишка, Малкольм.
Как раз-таки она была явно младше его, но он покраснел, будто признавая за ней долю превосходства. Собственно, он уже не первый раз краснел в ее присутствии. Отвлекшись от своего шитья, Дорабелла подошла к нему и села у его ног.
– Малкольм, двери моего дома будут всегда открыты для вас, – произнесла она, беря его за руку.
– Зачем мне приходить, если вы выйдете за кого-то другого?
– Если вы меня действительно любите – а я знаю, это так, – вы не захотите отречься от меня из-за этого. Вы бы отреклись лишь в том случае, если бы любили больше себя, чем меня. – Это неожиданно острое замечание смутило Фенвиля и, хотя он и не был привычен к серьезным сердечным делам, могло посеять подлинное сомнение.
– Я люблю тебя, Дорабелла. – Слова застряли в горле, лишили возможности дышать, как ядовитый газ.
– Если больше не навестишь меня – я тебя возненавижу, – произнесла она в ответ, все еще держа его за руку, неулыбчивая и загадочная. Он мог различить ее белую грудь под свободным парчовым платьем. Ничто в целом мире сейчас не могло помешать ему привлечь ее к себе и покрыть поцелуями лицо и шею.
Она не ответила, но и не сопротивлялась. Приступ страсти Фенвилла в конце концов утих. Но когда он заключил ее в объятия, все ее тело тотчас же пробила дрожь. Жизненная сила, как казалось Фенвиллу, мощнейшим током проходит через нее – и этот контраст с ее прежней пассивностью сводил его с ума. Он погрузил губы в ее мягкие волосы, бормоча бессвязные нежности, потерянный для всего мира – и для всякого понимания того, что она думала или чувствовала в этот момент.
Но вот их молниеносный контакт прервался. Он увидел, как она встала, заложив руки за спину, у камина – волосы растрепаны, губы приоткрыты, глаза подобны огню.
Тут Фенвилл услышал скрип отворяемой двери.
Сначала он был слишком испуган, чтобы обернуться. Но в одно мгновение Дорабелла расслабилась и обрела свой обычный властный статус. Это был всего лишь Гюнтер, и то, что он сказал – угрюмо, как и всегда, – прозвучало как гром среди ясного неба:
– Мне нужна помощь с моими вещами.
Реакция Дорабеллы шокировала Фенвилла. Рука девушки взметнулась к широкой каминной полке и ухватила знакомую трость с набалдашником – все это время лежавшую там, вне поля зрения. Ее лицо исказила пугающая, прежде невиданная яростная гримаса. Не особо раздумывая над тем, что делает, Фенвилл выступил вперед и перехватил ее руку – чувствуя, как напряжены ее мышцы и переживая странный момент сплочения.
– Я спущусь и помогу, – бросил он через плечо Гюнтеру, почти уверенный, что гнев хозяйки сейчас перекинется и на него. Она отстранилась, не сказав ни слова, но испепеляя его одним лишь взглядом.
Не оглядываясь, Фенвилл последовал за Гюнтером в холл. Только сейчас он заметил, что старый дворецкий как-то необычно принарядился и помолодел. Что-то в этой перемене, случившейся с ним, было… необоснованное, как минимум.
Багаж Гюнтера состоял из потрепанного чемодана и трех больших коробок. Таксист безутешно воззрился на эту груду. Его нахождение здесь тоже удивляло – Фенвилл не ждал, что дворецкий отбудет таким путем. Хотя, если подумать, других и не было. Он ухватился за одну из коробок.
– Осторожно, – бросил таксист, сдвинув матерчатую кепку на затылок. Фенвилл с легким недоумением глянул на него, и мужчина пояснил: – Вдруг хрупкое.
– Что в ней? – поинтересовался Фенвилл у дворецкого.
– Документы, – ответил Гюнтер с некоторым вызовом.
– Тогда я справлюсь. – Фенвилл вздохнул и кивнул таксисту. На пару они уложили все три коробки, пока сварливый старик стоял и наблюдал. Поверх коробок втиснули чемодан, оказавшийся, вопреки внушительному виду, не таким уж и тяжелым – таксист играючи поднял его одной рукой. Затем Гюнтер, не проронив ни слова благодарности, но, по мнению Фенвилла, почти ужасно проворный и даже будто бы больше не хромающий, запрыгнул в салон автомобиля – и такси медленно тронулось с места. На прощание водитель бросил на Фенвилла выжидающий взгляд – будто в расчете на предоплату.
Полный отвлеченных надежд и страхов, Фенвилл поднялся наверх, готовый к всякому – но не к тому, что обнаружилось. Комната в стиле кватроченто была пуста. Такого-то он точно не ожидал. Он замер ненадолго, не в силах пошевелиться, растерянный и испуганный, – после чего, ступая спиной вперед, сдал к двери и выглянул в коридор.
– Дорабелла?.. – Он хотел окрикнуть ее, но голос оказался до смешного слаб. Тусклый осенний свет из комнаты падал в коридор, и Фенвилл заметил, что дом сохранился хуже, чем показалось в первый визит: на одной из резных деревянных стоек, поддерживающих перила, пророс ужасный оранжевый грибок, а на полу за лестницей без ковра растеклась какая-то застойная лужа. В комнате громко гудел и потрескивал огонь в большом камине, создавая уют, – но здесь, в холодной проходной, неприкаянно летали комья пыли, и на полу Фенвилл мог различить следы – собственные и более крупные, принадлежавшие, видимо, отбывшему дворецкому.
Он прокрался через площадку к лестнице, где снова остановился и прислушался. Ему показалось, что он уловил, как кто-то тихо расхаживает там, этажом выше. Стараясь особо не шуметь, он сбежал вниз. За входной дверью его ждал очередной сюрприз – у дома снова припарковалась машина. Он даже не слышал, как она подъехала.
– Добрый вечер, юноша! – Это был громоздкий древний «Даймлер», и из заднего окна высунулась плешивая голова доктора Бермуды, все такого же энергичного и насмешливого.
– Как вы меня нашли? – спросил ошарашенный Фенвилл.
Низкорослый юноша, одетый в черное, вышел со стороны водителя и распахнул для него заднюю дверь. Фенвилл решил не упираться – так сильно ему хотелось очутиться где-нибудь подальше от дома со сфинксами – и залез внутрь. Пейзажи Аркадия-Гарденс вскоре остались позади.
– Мой сын, – сказал доктор Бермуда, кивая на водителя. – И ассистент – заодно. Он знает и ценит мою… профессиональную миссию.
– Откуда вы узнали, что я здесь? – снова спросил Фенвилл.
– Даже несмотря на то, что профессионально вы занимаетесь искусством, а не наукой, – ответил доктор Бермуда, – вы, должно быть, слышали: ученые наконец-то доказали, что свобода воли является иллюзией.
– При чем здесь философия?
– И действительно, при чем? – спросил доктор своим мягким голосом счастливого человека. – Такие дела решаются не философией, а точной наукой. Я специализируюсь – когда мне это нужно, само собой, – на науке о разуме. Науке, подчеркиваю.
– Очень хорошо, – сказал Фенвилл, – но мне не нужен психолог. Извините.
– Я понимаю, – участливо сказал доктор Бермуда. – Пациенты, которым мы поистине нужны, редко хотят иметь с нами дело.
На Бэйсуотер-роуд зажегся свет. После паузы Фенвилл сказал:
– Нет, правда. Я не нуждаюсь в ваших услугах. Я уже выздоровел.
– Отрадно слышать, – ответил доктор.
– Я просто сам себя накрутил. Надумал невесть что.
– Даже с вашей, непрофессиональной точки зрения – не звучит ли подозрительно?
– Я оплачу вам все расходы.
В темноте машины доктор сделал жест, явно подразумевавший, что когда-то он получил образование за пределами Англии. Разговор сошел на нет. Отказываясь взглянуть самому себе в душу, Фенвилл сидел, наклонившись, глядя на тощую спину сына доктора. Уши парня были разного размера, а волосы – хоть и густые, но редкие.
– Он – зеница моего ока, – заметил доктор, который, казалось, действительно обладал способностью следить за мыслями своего пациента. – Ему предстоит стать гораздо более великим ученым, чем я.
Pulsuz fraqment bitdi.