Kitabı oxu: «Любовь и другие осложнения ревматизма», səhifə 3

Миклухо-Маклай

Вечером следующего дня постояльцы больницы, страдающие от никотиновой зависимости, курили во время прогулки по очереди. За трансформаторной будкой одни больные быстро и жадно затягивались сигаретным дымом, а другие в это время стояли «на шухере». Они тревожно выглядывали из-за кирпичного угла и оглядывали окрестности в ожидании облавы, обещанной публично посланным охранником.

Вчерашний конфликт с охранником оброс невероятными подробностями. Те, кто вчера не присутствовал лично, божились, что Карташова Снежана Васильевна, известная в криминальном мире как Снежок, лично отходила дубинкой трёх дюжих охранников, помешавших ей курить. Охранники, конечно же, были не безобидными пенсионерами, а бывшими спецназовцами.

Между торопливыми затяжками народ шептался, что это, конечно, с одной стороны, справедливо и Снежана Васильевна права. Куда курящим деваться? А с другой стороны, зачем накалять отношения с охраной? Худой мир, как известно, лучше хорошей войны, и Снежана Васильевна совсем неправа.

Но то ли охранник передумал, то ли главврачу было не до этого, и всё обошлось без последствий для никотинозависимых. Обещанного обиженным охранником позорного изгнания курильщиков из храма медицины в тот день не случилось.

Васильевна за будкой в часы, отведённые для прогулки, в тот не появлялась: наверное, чай пила с поклонником. Курильщики, как партизаны в засаде, выглядывали из-за укрытия, проверяя, не идёт ли враг, и вспоминали Снежка незатейливым добрым словом. Все дружно желали ей быстрейшего выздоровления и скорейшей выписки.

После прогулки по больничному двору и по-школярски тревожно-торопливых затяжек за трансформаторной будкой я понял: вопрос с местом для курения надо срочно решать. Я решил подойти к проблеме с научной точки зрения и для определения зоны поисков курительной комнаты вдумчиво изучил план эвакуации. Тщательно рассмотрев большой поэтажный план, висевший в фойе главного входа больницы, я убедился: курить в больнице негде. На плане не было ни одного помещения, которое можно было бы приспособить под курилку.

Ладно. Понятно, что официально в здании больницы курилок не предусмотрено. Я, конечно, помню про запрет курения в медицинских учреждениях, но не может быть такого, чтобы среди врачей, медсестёр и другого местного люда никто не дымил. Надо просто найти, где они это делают. Медики, как известно, не всегда ведут здоровый образ жизни, так что курилка должна быть непременно.

Если курилки нет в здании и во дворе люди в белых халатах тоже не курят, что остаётся? Правильно, остаётся подвал. А по слухам, подвал в больнице огромный.

И вот после ужина я спустился в больничное подземелье с твёрдым намерением найти место, где можно покурить. С первых шагов я понял, что подвал по площади гораздо больше, чем сама больница: он выходил за пределы здания и соединялся подземными переходами с другими корпусами.

Оценив размеры катакомб, я поверил в удачный исход моей экспедиции. На такой огромной площади обязательно найдётся укромное местечко для простых человеческих радостей, которые, как и все радости в этом мире, вредны для здоровья того, кто эти радости испытывает.

Подвальные коридоры были высокими и широкими. Стены облицованы серым кафелем, а на потолке частые люстры, хорошо освещающие каждый уголок. В коридор, по которому я шел, наугад выбрав направление, выходило множество дверей. Возле некоторых даже стояли кресла для посетителей. Видимо, днём здесь кипела больничная жизнь. Кое-где вдоль стен стояли непонятные механизмы в упаковках и закрытые на замки металлические шкафы. В одном закутке кучковались медицинские каталки, а напротив, у другой стены, собрались в отару инвалидные кресла.

Через несколько минут моего подземного путешествия навстречу попались две женщины в белых халатах. Прятаться было негде, да и очень глупо, поэтому всем своим видом показывая, что имею срочное и важное поручение от самого министра здравоохранения, я пошёл по коридору им навстречу. Женщины подозрительно посмотрели на меня, но не стали прерывать оживлённую беседу и прошли мимо. Коварно обманув персонал, я сбавил скорость и продолжил обследовать все двери и тупики.

Первой удачей в моих поисках стала странная, но многообещающая комната.

Дверь в неё находилась за очередным штабелем картонных упаковок и не бросалась в глаза, когда просто идешь по коридору. Чтобы найти вход в комнату, нужно было протиснуться в узкий проход между коробками и подвальной стеной. Никотиновый голод, видимо, развивает экстрасенсорные способности. Других объяснений тому, зачем я как настоящий спелеолог полез в эту щель, у меня нет.

На найденной двери висел большой навесной замок. Потёртый, с пятнами ржавчины, он выглядел очень старым и не соответствовал по возрасту окружающей обстановке. Мне кажется, такие замки раньше называли «амбарными». Именно возраст и размер замка навели меня на мысль: что-то здесь не так. Не может быть, чтобы такой музейный экспонат ещё работал.

Я оказался прав. Замок не открывался. Амбарный ветеран снимался вместе со скобами, ржавые шурупы которых легко вытаскивались из полотна двери. То есть, несмотря на демонстративно висящий солидный замок, дверь по факту не была заперта. Надо знать маленький секрет про снимающиеся скобы, и тогда ключ не нужен.

Аккуратно сняв замочного симулянта, я зашёл в тёмную комнату. Пошарив рукой по стене справа от двери, я обнаружил выключатель в положенном месте, и свет зажёгся без проблем.

Посередине просторной комнаты с низким потолком гостеприимно раскинулся просиженный диван с обшивкой грязно-серого цвета. Видимо, он был главным предметом и определял назначение этой комнаты.

Вдоль стен стояли нестройные ряды старой, видимо, ещё советской офисной, правильнее сказать конторской, мебели. Столы, тумбы и колченогие стулья то ли еще не списали, то ли по хомячьи стащили сюда уже отслужившую свое мебель.

Некоторый сюрреализм обстановке придавала искусственная ёлка, украшенная новогодними игрушками и занимавшая угол комнаты. Вряд ли эта комната – летняя резиденция Деда Мороза. Скорее всего, ушлый завхоз, чтобы не утруждаться каждый год декорированием пластмассового дерева, уносит наряженную ёлку в эту комнату.

Посидев немного на древнем диване и осмотревшись, я решил, что курить здесь опасно, но диван и ложная защита на двери как бы намекали на некоторые возможности использования тайной комнаты. Со внутренней стороны двери был заботливо прикручен шпингалет, так что визита неожиданных гостей или хозяина, обнаружившего, что замок не весит на привычном месте – можно не бояться.

Я вернул огромный замок на привычное для него место и, напевая песню про лесорождённую ёлочку, продолжил экспедицию. Находка странной комнаты вдохновила меня. Я ощущал себя Миклухо-Маклаем или кем-то из других первопроходцев, фамилии которых я забыл ещё в школе. В голове также вертелись Амундсен и Крузенштерн, но какой же из меня Амундсен, а тем более Крузенштерн? Я же не пароход. Не помню, что именно первопроходил Миклухо-Маклай, и не знаю, как он выглядел, но прям чувствовал, что я – это вылитый он.

Так же, как он, брожу по местам, где ещё не ступала нога человека, борюсь с голодом, холодом и другими немыслимыми трудностями. Спустя полчаса поисков судьба мне, наконец, улыбнулась, и вот он – сладкий вкус победы. Я почувствовал, что достиг Северного полюса, покорил Эверест и пересёк Амазонку вдоль.

Курилку, а вернее целых две курилки, я нашёл в одном из подземных проходов, ведущих в соседний корпус. Нашёл по запаху. Заветная дверь, из-за которой маняще тянуло сгоревшим табаком, открывалась в большую комнату с тусклой лампочкой без плафона. Из одной стены здесь выходили, зачем-то переплетаясь между собой, трубы с огромными кранами, больше похожими на штурвалы старинных кораблей. Попетляв по комнате, трубы скрывались в другой стене. Видимо, это был пункт управления трубами или рабочий кабинет повелителя труб.

В комнате со штурвалами напротив друг друга стояли две старые лавочки, скорее всего, принесённые из какого-то сквера, а между ними – уличная урна. Странные люди работают в этой больнице: в одной комнате свалена старая мебель, а в другую из-за отсутствия мебели притащили уличные скамьи.

В комнате обнаружились два взлохмаченных молодых человека, как я понял из разговора – айтишники. Они меня просветили, что это курилка для техперсонала, и на больных им, в общем-то, наплевать, если их немного и они не мешают спокойно покурить. Но вот дальше по коридору – курилка медиков, и если больной сунется туда, то будет большой скандал.

Вообще, я давно заметил, что человек на работе преображается. Милый и стеснительный по жизни мужчина, подкаблучник и маменькин сынок, мгновенно меняется, надев белый халат и шлёпанцы. А уж если этот человек облачается в форму, мантию, дорогой костюм или другие виды одежды, призванные выделять его из серой толпы, то всё – количество пойманных звёзд зашкаливает.

Это я ещё не говорю про знаки отличия, награды и звания. У многих моих знакомых все стены в кабинетах завешаны рамками, в которые вставлены красивые листочки бумаги с текстом о том, что владелец кабинета – молодец.

Люди готовы потратить годы жизни на то, чтобы повесить на грудь кусочек блестящего металла или добавить к своему имени «кандидат наук» или «заслуженный артист». Этакое нематериальное поощрение, которое ценится только потому, что именно тебе разрешили пользоваться этими словами или носить эту железочку.

Честолюбие – страшная штука! На что только не готовы пойти мужчины ради этих железочек на грудь или плечи, и бумажечек на стену или в виде удостоверений. И на подвиг, и на ударный труд, а иногда и на подлость и даже преступление.

Справедливости ради стоит сказать, что женщины менее падки на такие цацки.

У них своя шкала тщеславия и другие показатели успешности. Вот если бы медаль была от Баленсиаги или Версаче, они бы за неё, наверное, ещё поборолись. Женщины менее честолюбивы, чем мужчины, и более практичны. Они ценят то, что можно потрогать, а не то, что можно повесить на стену и вздыхать с замутнённым от счастливых воспоминаний взором. А ещё лучше, если все подруги обзавидуются и будут говорить, что это вульгарно и совсем не идёт к платью.

Вместе со сменой обычной одежды на профессиональную, человек меняет и свой статус: становится вершителем чужих судеб, возносится над остальным человечеством и уже не хочет курить в одном помещении с простыми, не совсем здоровыми смертными.

Слова айтишников я принял всерьёз и клятвенно побожился, что никому не расскажу об этой курилке и никогда не зайду в следующую, элитную. Парни синхронно махнули гривами и вернулись к своему разговору.

Я айтишников не подслушивал, но говорили они громко, очень эмоционально и на высоком языке, недоступном лузеру вроде меня. Я понимал только мат, междометия и то, что Арбанян, по их мнению, вообще охренел. Увидев, что я невольно прислушиваюсь к их разговору, они замолчали и вопросительно уставились на меня. Айтишинков я успокоил, сказав, что Арбанян мне тоже не нравится, на что они снова синхронно махнули обросшими головами, показали мне лайк и продолжили общаться высоким штилем. Перемыв косточки Арбаняну, айтишники ушли, а я наконец-то остался один в чудесной комнате.

Ещё раз, уже про запас, я с наслаждением покурил, развалившись на парковой лавочке, и отправился в обратный путь. Не знаю, что чувствовал Миклухо-Маклай, совершая свои открытия, но я результатами своей экспедиции был доволен.

Доктор каждый день говорит, что позитивный настрой – залог успешного лечения, а значит, теперь моё лечение пойдёт ещё успешнее.

Наташа и Маргарита

Жизнь в больнице шла по утверждённому Минздравом распорядку: завтрак, обход, процедуры, обед, затем обязательный, но от этого не менее прекрасный послеобеденный сон. Дальше – полдник, на который больные обычно получали яблоко или апельсин. Потом у меня обычно шло вынужденное, но максимально короткое общение по телефону с коллегами и партнерами, затем ужин, прогулка и долгие беседы на отвлечённые темы с соседями перед сном.

Всё это перемежалось совместными чаепитиями, нарушающими больничную диету, так чаек вкушали с купленными в буфете или принесенными родственниками неполезными вкусняшками.

Так и прошли несколько замечательных дней моей почти курортной жизни. Я немного отдохнул и хорошенько отоспался. Медицинские процедуры и ежедневные мантры лечащего врача уже начали помогать: я перестал хрустеть при ходьбе, как железный дровосек, и даже научился садиться одним плавным движением.

Раньше, мне, чтобы даже просто сесть на стул требовалась помощь рук, тщательная подготовка к манёвру и долгое, медленное, с кряхтением и матом опускание седалища, до тех пор, пока не произойдет контакт с сидением. Мне кажется, космонавты легче и быстрее стыковали свои корабли, чем я садился на стул до больницы.

И вот, более-менее придя в себя, я по вечному закону природы стал замечать, что вокруг есть женщины, и не только в белых халатах, но и среди пациентов. Многие из них не казались больными, а некоторые и вовсе выглядели очень даже хорошо.

Мой больничный опыт ограничивался лежанием в травматологии. Так вот, в травме невозможно ошибиться в диагнозе: что загипсовано, то и болит, а если гипса нет, значит, и жаловаться не на что, как говорил наш травматолог.

В ревматологии всё оказалось куда сложнее. Больные почему-то ходили без гипса, а некоторые вообще передвигались довольно шустро, и было непонятно, что они вообще здесь делают.

В коридоре, прямо напротив двери в нашу комнату, стоял уютный кожаный диванчик, который каждый вечер занимали две молодые женщины: блондинка с длинными волосами и брюнетка с короткой мальчишеской стрижкой.

В моём понимании эти женщины больше походили на отдыхающих в дорогом отеле, чем на пациенток больницы. Стильно, но в тему одетые, явно ухоженные, со спортивными фигурами и прекрасной пластикой, они изредка перебрасывались между собой парой фраз, грациозно меняли позу и снова погружались в телефоны. Не похожи были эти женщины на кряхтяще-скрипящих больных ревматизмом.

Мы с соседями по палате тайком наблюдали за красотками через открытую дверь и потом за чаепитием обсуждали различные версии: кто эти девушки и что они здесь делают. Олег Сергеевич предположил, что это отдыхающая смена врачей, типа: сейчас отдохнут немного, а потом переоденутся и как давай лечить. Дильшод не согласился с гипотезой соседа. Он как старожил палаты, сказал, что на самом деле всё не так, как кажется.

Юморной таджик, с самым честным выражением лица и по большому секрету рассказал нам целую детективную историю. Оказывается, в нашем отделении тайно лечится известный миллиардер, а девушки – его секретарши и охранницы. По словам Дильшода, красотки имеют чёрный пояс по каратэ, стреляют из танка белке в глаз, а на прошлой неделе в больнице даже была перестрелка.

В ту ночь, какие-то ниндзя с недобрыми намерениями пытались добраться до ревматичной тушки миллиардера. Черные тени с самурайскими мечами бесшумно прокрались мимо поста уснувшей медсестры и уже почти зашли в ВИП палату, но девушки были начеку. Красавицы выкатили в больничный коридор пулемёт Максим и отбивались от нападающих, пока не приехал ОМОН.

– Разве вы не видели репортаж в новостях? Там их крупным планом показывали. Красивые. – Приколист даже забыл, что разговаривать надо с акцентом.

Веселый таджик помолчал, любуясь на наши выпученные глаза, потом не выдержал и закатился в смехе. Через несколько минут, которые нам понадобились, чтобы осознать коварство Дильшода, мы тоже расхохотались.

Версия о том, что девушки – симпатичные, но обычные пациентки клиники, вообще не рассматривалась нами в связи с её обыденностью.

Я встречал этих молодых женщин в коридоре и ожидающими своей очереди у процедурных кабинетов. Через некоторое время мы уже дежурно здоровались и взаимно справлялись о самочувствии. Иногда говорили друг другу стандартные фразы о погоде и качестве мобильной связи. Дальше этого наше общение не продвигалось.

Но вот однажды вечером, весть такой источающий человеколюбие и доброжелательность после похода в подпольную курилку, я приоткрыл дверь в палату, но заходить передумал. Увидел, что Олег Сергеевич переодевался после душа и как раз находился в самой интимной фазе этого процесса. Зачем смущать интеллигентного человека? Можно немного посидеть на диванчике перед палатой.

Это я так оправдывал перед самим собой желание пообщаться с одной из девушек-пулемётчиц, а сам вернулся в коридор и с разрешения блондинки, которая в этот вечер была почему-то одна, присел к ней на диванчик.

Девушка сначала зависала в телефоне, потом огорчилась прочитанному, смешно наморщив носик и прошептав что-то злое, и убрала девайс. Я с удовольствием наблюдал за ней, пока она наконец-то не обратила на меня внимание. Девушка повернулась ко мне и улыбнулась.

– Совсем без меня распустились, – не вдаваясь в подробности, прокомментировала она телефонного собеседника.

Я согласился, что всех надо держать в тонусе, ибо нефиг, и мы разговорились.

Девушек, облюбовавших диван напротив нашей палаты, звали Наташа и Маргарита. Они оказались балеринами и, как все профессиональные танцоры, раз в год подлечивали суставы. После объяснения Наташи все пазлы в моей голове сложились, и я со смехом рассказал ей про споры, которые шли в нашей палате, о причинах нахождения в больнице таких красивых и явно спортивных девушек.

Пересказ версии Дильшода о том, что здесь делают девушки, Наташу развеселил. Она долго смеялась, потом сделала вид, что набирает чей-то номер, и сказала:

– Шеф! Нас раскрыли. Прошу разрешения убрать слишком умных.

Я заверил Наташу, что я совсем неумный. Девушкам для сохранения тайны достаточно убрать проницательного таджика и, если нужно, я могу под благовидным предлогом выманить Дильшода в больничный подвал или где там у них припрятан пулемет. Наташа рассмеялась, и мы разговорились о всякой ерунде, про которую обычно и говорят в первые минуты знакомства.

Через полчаса к нам присоединилась Маргарита, и мне снова пришлось пересказывать историю Дильшода. Кровожадная девушка, которую Наташа называла Маргошей, и я тоже через некоторое время стал так к ней обращаться, заявила, что ликвидировать нужно всю палату, но меня можно оставить в живых, если я поклянусь исполнять все ее капризы.

Выяснилось, что Наташа и Маргоша давно знакомы. Они работали в одном коллективе и, как я понял, звёзд с танцевального неба не хватали, но занимались любимым делом. Обе ещё где-то подрабатывали, вели танцевальные студии, были мамочками чудесных девочек и любимыми жёнами молодых и успешных бизнесменов.

На этом сходства между девушками заканчивались. Маргоша – красавица с броской внешностью. Красивое, чуть смуглое лицо с точёным носиком и пухлыми губками дополняли чёрные блестящие глаза под прямыми бровями. Лицо Маргоши всё время находилось в движении и выражало ежеминутное изменение настроения хозяйки. Только что наморщенный носик и сердито сдвинутые брови сменялись на хитренькую улыбку, а уже через секунду я видел внимательный, изучающий собеседника взгляд. Такой типаж очень нравится мужчинам, по себе знаю.

У Маргоши аппетитная попка и достаточно крупная для балерины грудь, которую она с удовольствием демонстрирует. Одна моя знакомая девушка так же гордо и напоказ носила бюст после операции по его увеличению. Я даже как-то спросил Маргошу, когда та была не по погоде одета в маечку, выгодно подчёркивающую грудь, не увеличивала ли она её. Маргоша, ничуть не смутившись, ответила, что у неё всё своё, естественное, без тюнинга, и что я могу потрогать и убедиться.

Маргоша – тот ещё провокатор. Бесёнок, знающая, что очень сексуальна, и постоянно пользующаяся этим. Маргоша могла очень эротично нагнуться, шнуруя кроссовку, а потом оглянуться и показать свой острый язычок мужчинам, пускающим слюни с отвисшей челюстью.

Наташа совсем другая. Она – спокойная, истинно русская красавица с длинными светло-русыми волосами, почти всегда собранными в хвост. Она немного выше Маргоши и на пару лет старше. Говорила Наташа негромко и рассудительно, напоминая при этом классическую отличницу-старшеклассницу из моего детства, любовь всех школьных хулиганов.

Наташа не выглядела пуританкой, хотя одевалась менее вызывающе, чем Маргоша. Но и у неё было на что с удовольствием посмотреть. Если Маргоша иногда выходила в шортиках, которые короче многих трусиков, и в маечке без лифчика, то Наташа одевалась в более длинные шорты, и под её майкой всегда было бельё. Пусть кружевное и почти прозрачное, но оно имелось. Наташа была красива спокойной, уютной красотой и знала об этом. Она более сдержанна, чем её подруга, я бы даже сказал – аристократична.

Характерами девушки тоже сильно отличались – примерно, как огонь и вода. Маргоша, естественно, огонь. Она непоседа и болтушка. Маргоша иногда курила, и я, конечно, не смог устоять перед ней и сразу выдал все тайны подземной жизни больницы. Рассказал про курилки для людей первого и второго сорта и про тайную комнату с диваном.

Наташа – это вода. Чувствовалось, что она обязательно семь раз отмерит, а потом попросит кого-нибудь ещё раз проверить расчёты. Она вся такая величественная и мудрая, что я не понимал, почему, когда смотрю на Наташу, у меня в голове вертелась пословица о тихом омуте, в котором черти водятся. А ещё я не мог представить её в танце, хотя Маргоша уверяет, что Наташа великолепно танцует.

Маргоша относилась к подруге, как к старшей сестре: слушалась её во всём и смотрела на неё восхищёнными глазами. Я замечал, что когда Маргоша ловила на себе укоризненный взгляд Наташи, то сразу сбавляла обороты, гасила свою сексуальность и становилась паинькой. Но Наташа не тиран – она позволяла подруге резвиться и очень редко одёргивала её взглядом.

Мои соседи по палате, конечно, увидели, что я познакомился с девушками, но никак не прокомментировали. Только Дильшод по вечерам, после последнего, самого долгого чаепития в палате, включив акцент, говорил:

– Ну, иди уже, сисливсик, нильзя такой хороший два девушка ждать заставлять.

Мы с Маргошей обычно встречались около дивана, а потом шли в подвал покурить. После долгого перекура возвращались на уютный диванчик в коридоре, где уже втроём, вместе с Наташей, болтали до поздней ночи о всяких пустяках.

Девочки рассказывали мне о жизни танцоров. О небольшой, но очень бурной и противоречивой тусовке, где все друг друга знают. О том, что уловки вроде насыпать битое стекло в танцевальные туфли или порезать костюм конкурентки на конкурсе встречались не только в фильме «Шоугёлз», но и в жизни. О том, что Мигель и Егор конкретно так враждовали. О том, что Волочкова – это не только объект для насмешек всей страны, но и прекрасная балерина, заслуженно блиставшая прима Большого театра.

Я вешал лапшу на уши девочкам о всяких забавных случаях якобы из моей жизни. Во всех этих историях я, естественно, самый умный, самый смелый и красивый. Девочки делали вид, что верили мне и широко открывали глаза и, прижав руки к груди, ахали в нужных местах. Я делал вид, что верил им, что они верили мне.

Вечера в компании девчонок пролетали незаметно. К себе в палату я возвращался почти под утро и тихонько лез под одеяло. Все дрыхли, только Дильшод, будто бы во сне, приговаривал:

– Ай малатса, ай малатса.

Я шёпотом попросил Дильшода не путать китайский и таджикский акцент, а потом блаженно развалился на ставшей уже родной кровати. В голове крутились лица Наташи и Маргоши. Чем-то похожих, но таких разных девчонок. Я представлял наше дальнейшее общение, как мы чудно проводим время втроем, но уже через пару минут понял, что это сон.

Но ни каждый вечер проходил в общении с Наташей и Маргошей. Иногда мне хотелось побыть одному или нужно было встретиться с нужными людьми, и я уходил в самоволку. Сначала договорился с охранниками, дежурящими на выходе из больницы. Поболтал с ними о тяжёлых охраннических буднях, о больных, которые беспредельничают и курят, где хотят, – того и гляди, притон в больнице устроят. Помог этим людям интеллектуального труда в чёрной форме решить пару неподдающихся кроссвордов. А ещё подарил бескорыстным парням со сложной работой блок сигарет и большую пачку хорошего чая. С тех пор по вечерам повелители турникета нажимали заветную кнопку и демонстративно отворачивались, а я выходил во внешний мир.

С удовольствием гулял в вечернее время в парке неподалёку и по скверу рядом с больницей. Пил в небольшом ресторанчике хороший кофе. Иногда встречался с людьми, с которыми надо срочно обсудить рабочие вопросы не по телефону. Сделав всё запланированное, с удовольствием, как к себе домой после трудового дня, я возвращался в почти уже родную больничную палату.