Молодой же экипаж, ещё не разучившийся смотреть в сторону дома, ясно ощущающий неослабевшие, пока, нити, тянущиеся через бесконечное пространство к оставленным воспоминаниям, всё ещё управлявших их чувствами, плотнее группировался и продолжал шептаться.
Старые, все как один, махали руками и уходили прочь.
Я старался об этом не думать; погружался в работу, в свои мысли, планы, даже темы будущих лекций придумывать начал. И всё же червь, скрутившийся из симбиоза мыслей о войне и вслух произнесённого слова «война», жёг меня.
«Дело серьёзное, серьёзное. Послушай! Серьёзное! Война! Ведь действительно… война!.. а что если начнётся?!» – терзал он меня, и не оставалось ничего другого, как согласиться с ним, плюя в сердцах на его раздражающую «правоту».
Раз даже в дальнем космосе слышны были отголоски каких-то политических дрязг, вклинивающихся в мои планы на будущую мирную жизнь, – что же на самом деле происходит там? Несвойственный вопрос для космического разведчика, стоящего спиной к дому и привыкшего видеть только нескончаемые дали космоса перед собой и новые, открывающиеся миры.
Хотя во мне, растерявшем романтику исследователя за семьдесят общекосмических лет службы, тот приют, что я отыскал в своей работе, прохудился, отсырел, а сил ремонтировать его не было.
Я запирался в своей каюте и начинал читать новости, давно переставшие быть новостями на Родине, превратившиеся в размытый, однотонный фон для новых событий.
В каких-то странах шли столкновения, где-то свергались правительства. По решению суда переходили из рук в руки планеты, решения оспаривались, признавались незаконными, затевались новые тяжбы, воспламенялись новые конфликты. Где-то какая-то страна отвечала на политическую ноту другой страны категорическим несогласием, на что та другая страна, считающая только себя вправе действовать таким способом, вводила ограничения в свою пользу. Ей отвечали. Снежный ком разрастался. Одни несогласия провоцировали другие, за ними ещё одни, и так появлялись крепко сбитые разногласия, пробуравить которые не смогли бы и лучшие горные машины, могущие грызть даже алмазную твердь планет, спрессованную адским давлением.
Всё это было очень похоже на лоскутное одеяло, чьи куски наползают друг на друга, рвут на части, а одеяло тем временем ветшает.
И откуда только ресурсы берутся на всё на это? Крутился у меня вопрос, пока читал. Я даже не про ископаемые, перерабатываемые отдалёнными полуавтоматизированными колониями и вывозимые космическими танкерами в гигантских количествах. Но сколько умов направлено не на развитие, а на планирование очередного хода в «Великой Шахматной Игре», неизбежным итогом которой станет война и крах? Ведь играем мы сами с собой – на обеих половинках шахматной доски фигуры одного цвета – значит и выигравших не будет.
Привыкнув всё мерить эффективностью решения поставленной задачи, как раз тогда я впервые задумался: каков коэффициент полезного действия нашей цивилизации? Насколько плотно прилажены все шестерёнки и как точно они взаимодействуют друг с другом? Нигде ли не проскальзывают? Не застревают? Нет ли лишних шестерён или целых узлов? Правильно ли вообще выстроен общественный механизм?
Замаячивший призрак ответа показался мне жутким, поэтому я просто перестал обдумывать эти вопросы.
Отвернулся.
Переключился на поиск успокоения и вскорости нашёл его. Периферия! Всё это по большей части происходит на периферии, в развивающихся странах, каких ещё осталось не мало. Они едва освоили космос, только учатся решать проблемы цивилизованно. Значит, это всё лишь затухающие склоки, отголоски былого. Мне повезло родиться в технологичной стране, локомотиве прогресса, самом могущественном куске из того самого лоскутного одеяла. Она могла позволить себе такие экспедиции, как наша. Пусть остальные грызутся, рано или поздно мы их воспитаем. Всё образуется.
Всё образуется.
Удовлетворившись этим, с вернувшимся чувством спокойствия я выключал новости и уходил к себе. Какая война может быть у меня дома, в моей могучей стране?
Нет больше цивилизации.
Успокоение приходило, но оставляло широкий проход для гонимых мною мыслей. Когда я ложился спать, в тот самый промежуток между сном и явью, отогнанные мысли вырывались на свободу. Едва ли осознавая, что я это я, спрашивал себя: как же нам, то есть нашему виду, удалось забраться так далеко в развитии, отправиться – подумать только! – на другой конец Галактики, не поубивав друг друга раньше? Как мы умудрились запрыгнуть в последний вагон с ресурсами родной планеты, чтобы успеть высадиться на других и забрать ресурсы оттуда? По легкомысленности ли или из-за страха не сделав из этого выводы.
И как так получается, что даже сейчас, когда провозглашён мир без войн, мы всё ещё не можем навести порядок внутри себя, из-за каждого угла ожидая фантом новой войны? И, наверное, даже с облегчением выдохнем, когда он окажется не бестелесной страшилкой, парящей в воздухе, а ступит на землю, обретёт плоть, пусть ужасную, но снимающую тугое напряжение ожидания.
В такие моменты, не успев толком заснуть, я просыпался. Буквально выпрыгивал из последних сил из этого холодного междусна.
Не может такого случиться.
Не может.
В тепле каюты, в надёжности корабля, спроектированного лучшими умами, построенного лучшими руками, прослужившего уже сотню лет, в профессионализме экипажа я находил успокоение. Не может такого случиться!
«Мы справимся!» – говорило что-то внутри меня: «Ведь не можем просто так сгинуть в небытие».
Мы справимся, преодолеем, разрешим. Обязательно.
Может быть, не я буду тем, кто справится, но обязательно найдётся кто-то.
Эти оправдания убаюкивали. С лёгкостью смазанного оружейной смазкой затвора я проваливался в тёмные мир подсознания.
***
Вспыхнул сигнал. Я пробежался глазами по путеводительной панели. Всё в порядке. Прибыл на место.
Спутник НПНТ 12-471-3 холодным телом нависал надо мной. Надо было перевернуть разведчик брюхом к поверхности. Глазастик послушно выполнил манёвр.
Итак, план прост: просканировать поверхность и направиться к планете. На орбите спутника я не заметил ни одной космической станции. Никаких следов развитой цивилизации.
Я немного замешкался: брать управление в свои руки или довериться автопилоту, удовлетворившись ролью наблюдателя? Но… Какое тогда удовольствие от полёта?
– Так точно! Никакого! – повеселел я и принял управление. – Во-о-от так, справимся, Глазастик? Как думаешь? Разве что немного… – я добавил корректировку бортового помощника на уровень пятнадцати процентов. Всё-таки перестраховаться надо, не хотелось бы закончить свой полёт грудой металлолома на безжизненной поверхности спутника.
Тринадцатый вышел на связь:
– По поступившим показаниям мы видим, что вы на ручном управлении с корректировкой пятнадцать процентов, подтвердите.
– Подтверждаю, сектор чистый, звезда умница, спокойная, гравитационных, магнитных волнений нет. Аномальных выбросов частиц не фиксируется. Одна планета один спутник, решил размять косточки.
Диспетчер ответил не сразу, видимо совещался со старшим дежурным.
– Разведчик один, увеличьте корректировку до трети, как поняли?
Пришлось крепче сжать зубы. Какая же треть? Так совсем не чувствуется штурвал, а я…
– Разведчик один, подтвердите.
– Подтверждаю, треть.
– Видим, спасибо.
Ну что же. Пусть так. Я потёр руки:
– Давай знакомиться? – обратился к спутнику.
Заработали локаторы, началось трёхмерное построение поверхности космического тела. Я совершал один виток за другим, меняя орбиты.
Спутник был без атмосферы, без тектонической активности, без воды в каком бы то ни было состоянии, с множеством метеоритных следов. Я спустился ниже. Никаких биологических признаков жизни.
Не выживший при родах брат планеты.
– Не густо, да, Глазастик?
Глазастик ответил мерными звуками работы своего компьютера.
Графики монотонно текли по мониторам. На большой экран я вывел картинку спутника подо мной.
– Да, – вглядывался в открывшийся перед собой вид, – ты видишь ровно то же самое, что вижу и я, Глазастик. Пустоту. Ну, спутники твёрдых планет все такие. Отчаиваться не будем. Хотя, если бы была развитая техногенная цивилизация, то первым делом они бы его колонизировали… Отличная отправная точка для исследования своей системы. Маленькое притяжение, близость к родной планете. Ресурсы есть. Что скажешь, Глазастик?
Глазастик был занят работой. Он, слегка корректируя мой курс для лучшей работы локаторов, медленно облетал спутник, тщательно исследуя каждый его километр.
Кратеры, кратеры, кратеры и ещё раз кратеры. Космос беспощаден и равнодушен к своим многочисленным отпрыскам; оставляет незаживающие раны на всех, кто не успел укрыться плотной атмосферой. Да и им порой достаётся.
Постепенно, начав с полюса, я подвёл корабль к экватору, где локаторы и зафиксировали нетипичное отражение от поверхности.
Глазастик тут же вывел результат на экран. Всё выходило к тому, что внизу были какие-то металлические объекты правильной формы. Сердце моё забилось сильнее. Как у рыбака, когда поплавок несильно качнулся на поверхности. Рыба? Или…
– Тринадцатый, получил добро от Глазастика. Снижаюсь, чтобы проверить.
Диспетчер ответил не сразу.
– Вас понял. Переключились на вас, картинка есть, наблюдаем.
Аккуратно, снижая скорость и корректируя курс, я завис над интересующим местом. Задействовал антигравитационные тормоза. Глазастик находился точно над тем местом, где сработали локаторы. Результат повторился. Но изображение выводилось нечёткое. Слишком много пыли нанесло на возможное искусственное сооружение.
– Расстояние девяносто, пока локаторы не могут с достоверной точностью распознать аномалию. Подхожу ближе.
– Вас слышу, следим.
«Ближе, мой хороший, ближе. Что там за рыбка у нас?» – шептал я Глазастику, послушно исполняющему все мои указания, незаметно корректируя работу тормозов и двигателей.
«Давай, Глазастик, вскроем эту банку. И мне нужны фрукты, а не черви», – от напряжения я высунул язык. Не часто мне приходилось доходить до такого этапа работы. Видели бы меня сейчас юнцы! Посмеялись бы – ветеран, побывавший на тысяче планет, а переживает, как зелёнка. Тысяча-то она есть, да осталась позади; здесь же, сейчас – моя последняя.
– Семьдесят, – сообщил я.
Да и к тому же на тысяче планет я, может, и побывал, но лишь на единицах дёргался поплавок. И лишь однажды клюнула рыба.
– Шестьдесят пять.
Я включил оптику, увеличил изображение. Кажется, удалось что-то рассмотреть, локаторы подтверждают. На экране рядом появилось отрисованное ими изображение находки.
– Тринадцатый, – с волнением сказал я, – наблюдаю искусственное сооружение.
В один миг меня захлестнула радость с разочарованием. Цивилизация! Технологически развитая! Они вырвались из своей планеты и теперь… Но нет.
– Биологических признаков жизни нет, – проговариваю для отчётности вслух результаты работы Глазастика, успевшего вгрызться своими локаторами вглубь поверхности, – строения старые, почти полностью разрушены.
Настала пауза, во время которой, понимая бессмысленность действий, но всё же перепроверил показания Глазастика.
«Признаков биологической жизни нет».
Сорвалось. Опять.
– Подойду ближе.
– Принято, мы наблюдаем, – выдохнул диспетчер.
Голос его принял прежнее спокойствие. Он как будто даже обрадовался, словно тяжёлая ноша соскочила с его плеч и упала под ноги. Можно перешагнуть. Не тот ли это молодой сотрудник, что с такими горящими глазами слушал новости о войне?
– Тридцать, – сообщил я высоту.
Мощная оптика, выдвинувшись из брюха корабля, с полными деталями показала картинку подо мной. Так и есть. Никаких признаков активности. Разруха и запустение.
– Объект наблюдаю визуально, качество отличное, изображение чёткое. Это бывшая колония. По-видимому, одна из первых. Скорее всего, жителей с НПНТ 12-471-3. Разрушена, жизнедеятельности нет. Почти вся скрыта под грунтом.
Я прищурился. Если бы не Глазастик, я бы её даже не заметил. Она почти слилась с серым грунтом спутника. Где-то едва выглядывали крыши, в одном месте зиял провал.
– Заброшена давно, – вынес я окончательный вердикт и выключил оптику. Опять мои опасения подтвердились. Все либо неразумны, либо едва обрели разум, либо уже вымерли. Жуткое постоянство. Широкие полосы. Где же та узкая, заточенная под разумную жизнь?
– Вас поняли, сделайте несколько снимков, окончите сканирование и отправляйтесь к планете. На спутник мы вышлем команду для подробного исследования и взятия образцов.
«Могло быть», – подумалось мне.
Оставшуюся часть я полностью отдал на откуп Глазастику. Такую монотонную и скучную работу он выполняет отлично. Нашлись ещё несколько аналогичных построек, все по периметру экватора. Где-то даже удалось распознать взлётно-посадочную площадку.
«Конечно, – подумалось мне, – было бы слишком шикарным подарком, если бы в последний разведывательный рейс мне попалась здравствующая техногенная цивилизация; а так… уже третья погибшая на моём счету».
***
Луна осталась позади. Прямо по курсу вертелась одинокая НПНТ 12-471-3. Я глянул на часы. Попав в пустоту между мёртвым спутником и, скорее всего, живой, но сбросившей с себя разумную жизнь планетой, я с нетерпением ждал окончания разведки. Даже возможные красоты нового мира не воодушевляли. Такая хандра не в первый раз овладевает мной. Очень часто она нападает, когда излишнее волнение сильно растягивает душевные струны, а потом отпускает, и они повисают безвольными излохмаченными нитями.
Конечно, я был уверен, что ничего не найду, но надеялся, даже не признаваясь в этом самому себе. Может, именно поэтому я так много думал о своих планах в отставке. Прогонял все остальные мысли.
Помню, какое на меня огромное впечатление произвело видео с нашей планетой из космоса. Оно было снято с борта возвращавшегося домой корабля. Планета на экране и в моих детских глазах постепенно увеличивалась, а я, стараясь не мигать, всё пытался рассмотреть наш дом. Мне почему-то казалось, что космонавт на том корабле должен непременно заснять его со мной внутри.
К тому времени мы давно научились выходить в ближний космос, освоили спутники, планеты. Это стало рутиной. Уже начали совершаться регулярные межзвёздные перелёты. И вот я, ребёнок, буквально недавно научившийся ходить, увидел прямую трансляцию из космоса, когда прибывающий с дальнего рейса экипаж готовился к посадке. Господи! Какая же наша планета оказалась красивой! Зелёная, как… Нет, я не мог подобрать тогда слов, отчаянно впитывая картинку изумрудного дома, а потом и не пытался. Они подменили бы то чувство всепоглощающего восторга, что накрыло меня, ребёнка.
Помню, как трансляция закончилась, я выбежал на улицу и стал смотреть себе под ноги. Чёрная, влажная от недавно прошедшего дождя земля, блестящие камни, трава с бусинками капель на шершавых стеблях; сбоку – выложенная брусчаткой тропинка, ведущая к гаражу, вдали – ручеёк, сияющий, как зеленоватое небо, очистившееся от набежавших тучек; и мои ноги, обутые в сандалии. Я пошевелил пальцами, сделал несколько шагов.
Слишком низко.
Тогда я взобрался на чердак, оттуда вышел на скользкую черепицу крыши.
Вот она – высота.
Я смотрел на улицу нашего посёлка, а видел всю планету, видел её такой, как из космоса.
Та трансляция вообще стала моим первым воспоминанием, не забывшимся за ворохом каждодневной новой информации. Я бережно пронёс его через все годы жизни.
До самого последнего времени это воспоминание спасало меня. Когда очередная надежда осыпалась, образуя тяжёлую гору зубчатых осколков, режущих изнутри, стоило закрыть глаза, как родная планета вновь вставала передо мной и силы возвращались по мере её приближения.
Как-то я пытался отыскать именно ту запись, может быть, не для того даже, чтобы посмотреть её вновь, а просто… как ищут части прошедших радостей затем, чтобы только прикоснуться к ним как к реликвиям, артефактам счастливого детства. Но сколько раз я не спрашивал своих родителей – они не могли вспомнить, о каком именно видео я говорил. «Сынок, – отвечал мне папа, – каждый день показывают десятки документальных фильмов про космос, ещё больше прямых трансляций. Ведь мы покорили эту чёрную дыру у нас над головой и на полных правах осваиваем её, частенько забывая про жизнь здесь. Мда. Наверное, ты тогда увидел одно из прибытий одного из кораблей в один из дней. Просто та трансляция стала для тебя первой».
Нет. То был не один из фильмов или одна из трансляций одного из… а начало моей жизни. Пусть и затерявшееся, как начало ручейка в камнях, но чистое в моих воспоминаниях.
Много позже со школой мы ходили на старт межпланетного сухогруза. Он был не самым большим – с нашего провинциального космодрома стартовали только малые классы кораблей – но мне казался гигантским. Он заслонял собой изрядный кусок неба!
Весь класс замер в ожидании старта, а я даже боялся дышать. Чуть не задохнулся тогда. И вот команда была дана. Гудя как ветер, на полном ходу ворвавшийся в железную трубу, корабль медленно, натужно оторвался от поверхности и замер, а затем, влекомый антигравитационными силами, вальяжно поплыл вверх, где ему предстояло включить главные двигатели и, сверкая, как маленькая звёздочка, направиться по курсу к одной из планет, снабжавших нас необходимыми для жизни ресурсами.
Корабль улетел, зашумели одноклассники, а я всё смотрел в ту точку на небосклоне, где он пропал. Он улетел туда, куда рвалось моё сердце, моя душа. Туда, куда я ещё не мог, но уже хотел вырваться.
Я всё ещё стоял, когда весь класс уже разошёлся, и учитель астрономии никак не мог сдвинуть меня с места. Задрав голову вверх, я стоял и смотрел. Стоял и смотрел. Смотрел туда.
Никто не поймёт Космос, убаюкивающий в себе жемчужины-планеты, пока не окажется в нём. Наедине с ним, с собой и своими мыслями. Только так и никак иначе можно узнать, кто ты есть на самом деле.
Не каждый может выдержать такую проверку.
В институте, когда уже целенаправленно шёл к своей мечте стать разведчиком дальнего космоса, я познакомился с такими же юношами – грезящими наяву полётами, звёздами и поисками. Оторванные от жизни романтики с горящими глазами.
Не все смогли стать разведчиками. Даже отчаянные отличники, выбираясь в первый учебный полёт в одиночку, не справлялись со своими страхами, неизменно присутствующими в душе каждого. Нервы не выдерживали.
«Непригодны к дальним разведывательным полётам в составе одного члена экипажа».
Приговор был однозначен.
Помню, как с печалью и огромной растерянностью, споткнувшись на первых секундах разбега, не понимая, почему их мечта так зло подшутила над ними, они прощались с нами, уходя в экипажи грузовиков, научных кораблей и никогда больше не оставаясь с Космосом наедине.
Жаль.
***
Давно это было.
Сейчас я летел через этот самый космос, приевшийся, как слишком часто включаемая любимая песня. Приближался к новой, неизведанной планете, но впервые хотел домой, а не на её поверхность. Смертельная усталость рассыпающегося разведчика навалилась на меня, заглушив любопытство.
– Тринадцатый, выхожу на дальнюю орбиту. Высота триста, – отчитался я, как того требовалось.
– Подтверждаю. Наблюдаем вас.
НПНТ 12-471-3 явно была в самом расцвете сил. Находясь в обитаемой зоне, согреваемая теплом звезды главной последовательности, она была идеальным инкубатором для зарождения миллионов форм жизни, как минимум одна из которых успела обрести разум и сгинуть.
Планета, как и следовало ожидать, была населена. Обильная многоклеточная жизнь сложных форм, много свободной воды и цветущих растений. Всё это виделось сразу, ещё из космоса.
– Что же, Глазастик, давай ещё раз.
Я включил локаторы. Калибровочными импульсами компьютер проверил систему, запустил сканирование.
Пока Глазастик трудился, я, согласно уставу, начал передавать тринадцатому свои визуальные наблюдения:
– Для протокола. Первичный осмотр планеты НПНТ 12-471-3.
Планета имеет насыщенную атмосферу, в основном состоит из… – я глянул на экран компьютера, – азота и кислорода, но с большой примесью тепличных газов: оксида азота, гексавторида серы, углекислого газа и метана, а также тяжёлых элементов. Значение гексавторидов близко к критическому. По-видимому, результат какой-то техногенной катастрофы, если иметь в виду, что раньше на ней обитала технологически развитая цивилизация.
Растения имеют типичный для таких условий зелёный цвет, скорее всего, фотосинтезирующие. Свободная вода занимает половину поверхности планеты.
Глазастик отмечает, что на поверхности есть места с радиационным фоном, превышающим общий в несколько раз. Они будут помечены на карте. Разбросаны хаотично. При этом, исходя из возраста планеты, её геологических особенностей и типа звезды – общий радиационный фон повышен. В ходе дальнейших исследований необходимо будет выяснить его природу. Предположительно – результат деятельности разума.
В южном полушарии земли практически нет, только отдельные острова, остальное – вода; северное состоит в основном из трёх больших материков сложного рельефа. Присутствуют большие горные цепи, вероятно, образованы относительно недавно, во время сильных тектонических подвижек. Есть несколько глубоких ущелий. Координаты снимает Глазастик.
Судя по характеру и типу суши, раньше бо́льшая её часть находилась под водой. Глазастик сообщает, что на планете в свободном виде есть и солёная и пресная вода. Пресной значительно меньше…
Я продолжал говорить, по мере необходимости уточняя свои наблюдения показаниями локаторов. Орбита корабля, согласно заданной программе, постепенно снижалась, приближаясь к верхним слоям атмосферы. С каждым новым витком мы приближались к поверхности планеты.
– …в экваториальной области бо́льшую часть суши занимают пустыни. Отрицательных температур не отмечено по всей планете. В районе полюсов температура комфортная для биологической жизни. Скорее всего, эффект от наличия тепличных газов.
– Тринадцатый, общую разведку закончил. Снижаюсь к поверхности на высоту пятнадцать. Беру курс к северному полушарию. Возможны атмосферные помехи, не теряйте.
– Принято. Удачной разведки!
– Спасибо, – кратко ответил я и отправил координаты дальнейшего маршрута. Глазастик уже составил подробную карту поверхности с привязкой к координатным точкам.
Подо мной проносились леса, реки, озёра, холмы, сбоку тянулась гигантская горная цепь. Отдельные её вершины были действительно высокими, гораздо выше любых гор на моей планете, хотя она относилась к тому же типу. Ещё раз я подумал о том, что, должно быть, в недавнем прошлом здесь происходили чудовищные тектонические сдвиги, раз плиты так вздыбились. Что было тому причиной, пока стоило только догадываться.
Усталость отступила в сторону, я невольно залюбовался. В космосе, когда вокруг простираются парсеки пустоты, иногда теряется связь с пространством и перестаёшь понимать, насколько самые большие построенные нами корабли незаметны на общем фоне. Да и в целом осознать это трудно: тяжело сравнивать видимую глазу вещь с чем-то, не имеющем другого описания, как «бесконечная пустота».
Тут же, где восходящее солнце едва показалось из-за гор, когда тени их чёрной дланью протянулись по земле, не зная конца и края, а мой разведчик казался подгоняемой ветром пылинкой – чувствовалась величественная монументальность природы, способная творить столь великие полотна.
Кажется, именно в таких местах, свободных от пустозвонных речей карьеристов всех мастей, лилейного словоблудия ростовщиков, банкиров, пафоса закостеневшей науки, порожнего дребезжания телевизионных шоу, можно было прикоснуться к природе, признать себя её частью, а не укротителем. Здесь я склонял перед ней голову, когда дома даже мысли такие считались неприличным анахронизмом, ведь там уже никто не сомневался в том, что мы покорили её, приручили, как зверька.
Уверенность сродни самой большой глупости.
Несмотря на то что местный день только начинался, солнце для меня словно замерло в одной точке над горизонтом, передвигаясь только горизонтально. С огромной скоростью я приближался к полюсам, где, судя по всему, был полярный, чудовищно длинный день.
– Давай-ка поубавим пыл, Глазастик, – приструнил я свой корабль. Отсюда стоило начать более тщательное сканирование на предмет следов пребывания разумных существ. Хотя данные первичного осмотра не давали поводов для надежд.
И всё же этот день приготовил для меня сюрприз. Едва я включил локаторы, как вспыхнул зелёный значок со стилизованным телом. Я даже не сразу сообразил. Рука у меня зависла над путеводительной панелью. Разумная жизнь? Сейчас? Не вымерли?
– Найдены признаки разумной жизни, – скрипучим, не своим голосом сказал я.
Новость помчалась к тринадцатому.
Значок на панели всегда приковывал к себе взгляды, полные суеверной надежды. Сколько бы я ни давал себе зароков не смотреть на него часто, как бы ни заклеивал его бумагой – нет-нет, но глаза мои вновь, и вновь, и вновь задерживались на нём.
И вот он вспыхнул. Я не мог оторвать взгляд от него, перевернувшего все мои планы на сегодня, на завтра, на всю мою будущую жизнь. Он приковал к себе внимание столь же сильно, как когда-то взлетающий сухогруз.
– Мы видим, – слышно было, как диспетчер сглотнул. То ли от волнения, то ли от атмосферных помех, с успехом гасящих любую связь, но голос его начал дрожать и прерываться:
– Разведчик один… следовать инструкциям… м-м… включите маск…вку… сба…те скорость… шум…
– Вас понял, – ответил кто-то за меня моим голосом.
***
Следовало собраться с мыслями. Только вот индикатор не погасал, свечением своим впиваясь в подкорку мозга.
Конечно, и такое бывало раньше, что локаторы ошибались. Как тогда с вирусами. Впоследствии выяснилось, что он отреагировал на гены создателей, которые те впихнули в своё оружие, чтобы лучше поражать друг друга. Компьютер принял огромные скопления вирусов за поселения разумных жителей. Если нечто похожее ожидается и сейчас, вот же поднимется ор, наверное, даже почище, чем в предыдущий раз.
Самыми громкими будут голоса противников бессмысленной, с их точки зрения, программы поиска инопланетных цивилизаций: ведь ясно, что это не принесёт никакой выгоды для страны! В отличие от наращивания геолого-разведывательных экспедиций и строительства всё большего числа новейших охранных кораблей.
Та находка, стоящая жизни разведчику, стала отправной точкой, легитимировала разговоры о бесполезности столь затратной и бесперспективной программы, не имеющей никакого реального производительного характера. Она стала причиной жарких споров и бессонных ночей целого государства. Вирусы взбудоражили общественность даже сильнее открытия разумной жизни. Ведь такого результата никто не ждал, не готовился к нему.
Как я уже говорил, сотни бредовых идей выплёскивали из своих закромов институты, считающие своим долгом высказаться на эту тему, пока хлещущий кран с тупиковыми теориями не заткнул пробкой рабочий. Он отвечал на вопросы в прямом эфире одного из вечерних шоу, когда приглашённая молоденькая журналистка неосторожно задела тревожащую всех тему.
«Что я думаю?! – вдруг вскрикнул он так, что ведущая даже отпрянула. – Да ничего не думаю, страшно только! Почему? Да потому что я боюсь, что и после нас останется один мусор и вирусы. Все уши нам с экранов прожужжали, как такое возможно, что на планете нет ничего, кроме вирусов, словно оглупели все разом! Ведь ответ прост, как мой завтрак! У нас разве нет такого же оружия? Понятно, войн нет и не было уже… короче, долго, я не историк, одни «локальные конфликты», но так, на всякий случай, про запас, разве нет вирусного оружия? Вот и у тех было. И сегодня – оружие осталось, а создатели нет».
Действительно – разве нет у нас высокотехнологичного оружия вирусного образца? Конечно, строго оборонительного и не для применения, войн-то нет, только «локальные конфликты», как подметил рабочий, но всё же.
Общественность застыла в прозрении, а телевизионные специалисты – вначале отшатнувшись, как от прокажённого, – получив директивы, набросились на впервые высказанную вслух идею, подспудно тревожащую всё это время. Совершенно естественным стал скорейший полный её разгром. Что понятно, ведь эксперты заботились о сохранении достигнутого ими благополучия и соблюдении контрактов, другого ждать от них не приходилось, раз кто-то решил, что такая правда не нужна.
И всё же сдвиг произошёл. Те учёные, которые занимались наукой, увидели-таки недостающий член во всех их уравнениях, застыдившись своей трусости глянуть правде в глаза раньше. Побитая идея нашла приют в умах менее конъюнктурных, но более честных учёных. Честных, прежде всего, по отношению к самим себе и к науке.
В конечном счете эта идея при усиливающихся стенаниях, переходящих в неприличный вой особо ретивых защитников своих грантодателей, восторжествовала. Благо найденные археологические и биологические свидетельства первой экспедиции, совершившейся несмотря на горячую опеку политиков, насылавших многочисленные проверочные комиссии, в полной мере подтвердили гипотезу рабочего.
«Вымерли в результате вышедших из-под контроля глубоко модернизированных вирусов, используемых, вероятнее всего, как оружие против себе подобных».
Таков вывод.
Итог миллионов лет эволюции оказался довольно трагичным. Создатели вирусов были настолько умны, чтобы создать их, но не настолько, чтобы не уничтожить с помощью них самих себя.
Просто-напросто истребили друг друга.
Однако не помню, чтобы я сильно удивился этому или придал значение.
Так, за заполонившим эфир шумом о совершившей самоубийство цивилизации, преступно не дожившей до нашего первого контакта, поблекли воспоминания о былом триумфе дальней разведки. Затем они стали неудобными, а потом и вовсе утратили какую бы то ни было привлекательность, превратившись в пошлость, вроде патриотизма. Ну, была найдена разумная цивилизация, ну, да и пусть, нам от этого какая выгода? Обменивать наши технологии на их прутья и заточенные камни? «Прощай эйфория», – голос подали материалисты-прагматики. И говорили они правильные, понятные каждому гражданину вещи: всей нашей цивилизации нужны прорывы в технологиях, в социальном укладе и, конечно, нужны ресурсы.
Много ресурсов.
И ещё больше колоний!
Эти проблемы теперь стали во главе угла. Дальше никто уже не стремился заглядывать. Надо было захватить весь космос. О провозглашённой принадлежности космоса в равной степени всем народам на заре космической эры никто уже не вспоминал.
Слишком велики ставки.
Нет, те несчастные аборигены, избитые остроумными словами в тысячах шоу, утонувшие под тысячью толстых научных и не очень трудов, раздетые донага в тысячах анекдотов, всё ещё будоражили мальчишескую фантазию. Только детский мозг ещё был способен воспринимать это так, как следует, – с восторгом, удивлением и трепетом.
Pulsuz fraqment bitdi.