Kitabı oxu: «Что скрывает прилив»

© 2024 by Sarah Crouch

© Сизарева М., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2025

© Макет, верстка. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2025

Моей матери Лори, которая любила мои истории задолго до того, как в них появился смысл

Примечание автора

«Прилив» – это художественный вымысел, однако написать о резервации «Священная гора» и скваломском народе автора вдохновило общение с коренными народами ламми и навахо.

Автор подчеркивает, что скваломская культура вымышлена и не соответствует ни одному реально существующему племени. При этом автор стремился изобразить жизнь скваломской резервации с глубоким уважением, исследуя уникальную связь между американскими резервациями и соприкасающимися с ними городами.

Пролог

3 января 1994 года

Серая пена хлестала по носовой части крошечного рыбацкого катера, когда тот, подпрыгивая, несся на север по тихим водам залива Пьюджет-Саунд. За ветровым стеклом сидел рыбак по имени Майк Гинтер и пристально вглядывался в окаймленный елями и соснами берег. Он высматривал засохшую сосну – ту самую, у которой, точно голые кости, торчали из верхушки белесые ветви.

Стояло раннее воскресное утро. Майк, похоже, в кои-то веки первым доплыл до их с Уэсом излюбленного рыбного местечка. Он заглушил двигатель, и катер бесшумно, точно бумажный кораблик, скользнул в едва заметный проход, ведущий в бухту. Из местных рыбаков, насколько Майку было известно, о бухте знали только они с Уэсом. По узкой полоске, зажатой между засохшей сосной и соседним с ней деревом, удавалось проплыть лишь во время прилива, прижавшись к ветровому стеклу, чтобы не напороться на царапающие низкий борт длинные ветви.

В потайную бухту впадал небольшой ручей, несущий свои воды через землю, принадлежащую Элайдже Литу. Ручей наполнял бухту пресной водой, на которую со всех концов Пойнт-Орчардс сплывалась самая жирная форель. Они с Уэсом железной клятвой поклялись не говорить о бухте ни одной живой душе – хотя каждое воскресенье какой-нибудь рыбак косился на их солидный улов и спрашивал, где это им так привалило.

Катер вынырнул из-за сосен. Майк сорвал с головы шапку и закинул ее на заднее сиденье. Он уже готовился отчитать приятеля за опоздание, когда тот наконец явится, как вдруг заметил знакомую лодочку, которая, словно колыбель, покачивалась у противоположного берега. Чертыхаясь, Майк выудил из-под сиденья алюминиевые весла и принялся грести. От плеска весел безупречно четкие отражения сосен заплясали в легкой ряби. В бухте они с Уэсом всегда выключали мотор: во-первых, так их могли услышать и обнаружить проплывающие неподалеку рыбаки, во-вторых – фактически они тайком вторгались на землю Элайджи Лита.

Майк пересек озеро и подплыл к лодке. Уэс стоял к нему спиной, вытянув руки по швам и неотрывно глядя вглубь чащи. Берег с этой стороны отсутствовал: темный лес подступал к самой кромке воды, ели склонялись над заводью, а их черные тени сливались на поверхности в зыбкое кольцо.

– На часах без двадцати восемь! – крикнул ему Майк, подплывая ближе. – Солнце взошло аж минуту назад. Что тебе там, медом намазано?

Уэс не повернул головы. Не посмеялся над шуткой – даже ухом не повел. Майк опустил правое весло в воду и, поравнявшись с лодкой, притормозил.

– Как там поется? Дай прыгну я¹…

Взглянув на Уэса, Майк осекся. Лицо у него окаменело. Не стой его приятель на двух ногах, Майк бы подумал, что перед ним труп.

– Смотри, – чуть ли не с трепетом прошептал Уэс. Майк оторвался от его лица и посмотрел в сторону леса – туда, куда глядел Уэс.

В тени, на ветке высокого гемлока, болталось тело женщины с петлей на шее. Пальцы ее ног касались влажной земли, руки безжизненно свисали по бокам. Она висела к ним спиной, но ее ни с кем нельзя было спутать. Ни одна женщина в Пойнт-Орчардс не могла похвастаться такими волосами – изумительные кукурузно-золотистые локоны, струящиеся до пояса гладкими шелковыми волнами. Волосы, которые восхищали Майка Гинтера – равно как и других мужчин, заходивших в кабинет их обладательницы. Волосы, которые его жена считала неподобающе длинными для врача. Подул ветерок, и труп на веревке стал медленно разворачиваться. Майк отвел взгляд. Он не хотел видеть ее лица.

* * *

В девять ноль два шериф Джим Годбаут привязал серебристый полицейский катер к поваленному дереву на берегу. Его помощник Джереми уже вовсю описывал круги вокруг гемлока, с которого свисало тело доктора Эрин Лэндри, и беспокойно разглядывал его от макушки до пят.

– В кармане записка, – сообщил Джереми, когда Джим подошел. Пытаясь не касаться ледяной руки Эрин, почти прислоненной к карману, Джереми осторожно выудил из ее флисовой куртки сложенный листок бумаги и вручил его шерифу. Джим развернул записку, бегло пробежал ее глазами. Дошел до конца и начал заново, на этот раз вчитываясь в каждое слово. С глубоким вздохом сложил записку и сунул в карман. Когда Джим поднял голову и встретился взглядом с Джереми, казалось, что он резко постарел и выглядит на все свои шестьдесят восемь.

– Что там? – нетерпеливо спросил помощник.

– Давай-ка спустим ее с дерева, – с горечью сказал шериф.

Джереми ухватился за ветку, торчавшую на уровне его плеч, подтянулся и, вскарабкавшись по лапам гемлока, оказался на ветке, к которой была привязана веревка.

– Похоже, залезла на дерево, закрепила петлю и сиганула вниз, – прокричал он, борясь с заледенелым узлом.

Джим обхватил Эрин за талию, веревка соскользнула. Он перекинул тело через плечо и мягко опустил его на землю возле заиндевелых зарослей папоротника. Попытался прикрыть ей глаза – один раз, другой, – но те упрямо распахивались.

Цепляясь за ветки и кряхтя, Джереми спрыгнул на землю. Вдвоем они безмолвно глядели на Эрин – ей было тридцать пять, и мертвая она была не менее прекрасна, чем живая.

– Не понимаю, – покачал головой Джим.

– Не понимаете, что ее на это толкнуло?

– Не понимаю, почему именно здесь. В городе деревьев пруд пруди. Сдалась ей эта сосна на задворках у Элайджи Лита. Она могла сделать это где угодно. В бухте тело провисело бы несколько недель, а то и месяцев – не заплыви сюда Майк с Уэсом.

Шериф присел на корточки возле головы Эрин и уперся ладонью в мшистую почву. Указательным и большим пальцами он отщипнул комочек земли и всмотрелся. Четверть века спустя здешние леса все еще вселяли в Джима тревогу. Они не имели ничего общего с золотистыми лесами, покрывающими склоны Голубого хребта, где прошла его юность. Аппалачские леса были просты и предсказуемы. Они подчинялись природному циклу: к лету, наливаясь зеленым, расцветали во всей красе; осенью окрашивались в желтые и оранжевые оттенки. С наступлением холодов деревья послушно сбрасывали листву и всю зиму стояли голые, прямые как спички. Каждый шаг в аппалачских лесах сопровождался треском веток и шуршанием опавшей листвы. Они светились и полнились звуками; там неустанно щебетали птицы, стрекотали цикады. Вашингтонские леса были устроены иначе. Равнодушные к смене времен года, они словно созданы были для тишины. Мягкий мох с толстым слоем сухих сосновых сучьев приглушал шаги и впитывал в себя голоса, как чернозем, поглощающий дождь. Шериф вытер пальцы о брюки. За спиной у него вода ласково омывала темный берег, словно мать, нежно баюкающая дитя.

– Может, захотела повеситься с видом на лесное озерцо?

– Посреди ночи? И что бы она тут увидела?

Джереми пожал плечами.

– Тогда не знаю.

Упершись ладонями в колени, Джим поднялся на ноги.

– Не могу сказать, что виню ее.

– В каком смысле?

– Это случилось несколько лет назад. Кажется, еще до твоего приезда. Тогда погибла ее дочурка. – Джим достал из кармана записку и вручил ее Джереми. – Сдается мне, Эрин корила себя все эти годы. И устала жить с чувством вины. Представить невозможно, каково ей пришлось.

Джереми пробежал записку глазами.

«Я пыталась научиться жить без Анны, но это невозможно. Ее не стало, не стало из-за меня. Я не могу жить без нее ни дня. Не могу, и все. Кто бы ни нашел это – простите. Эрин».

– Я могу наведаться к ней в клинику. Мы обязаны собрать образцы почерка. Так велит протокол.

Джим ответил не сразу.

– Кажется, перед нами самое обыкновенное самоубийство. Но ты прав, сверить почерк не помешает.

– Расследовать нечего, – согласился Джереми, складывая записку. – Она, скорее всего, приплыла сюда ночью, привязала веревку и покончила с собой.

Вдруг повисла тишина. Джим огляделся.

– А лодка где? – Он кивнул в сторону заводи. – Раз она приплыла на лодке? Не могла же та развернуться и уплыть себе в океан!

Джереми задумчиво изучал озерную гладь.

– А через лес, случайно, не проходит тропа? От дороги до бухты не больше мили. Она вполне могла оставить машину на обочине и остаток пути проделать пешком.

Джим скользнул глазами по одежде Эрин, остановив взгляд на босых ступнях. Ступни были чистые, только на пальцах, которые касались земли, оставалось немного грязи.

– Босиком?

Как бы Джиму ни хотелось ошибаться, у него засосало под ложечкой. Дурное предчувствие. Двадцать пять лет службы в Пойнт-Орчардс – и ни разу, ни один человек за это время не посмел оказаться убитым. Восемь месяцев до отставки – и вот пожалуйста! Еще с минуту Джим строил догадки, но так и не сумел придумать ничего вразумительного. Простая арифметика. Сколько ни ломай голову, нет ни одного объяснения, почему к ее ступням не налипла грязь.

Джим повернулся и положил ладонь на плечо Джереми.

– Давай отвезем ее в город. Мне надо будет позвонить.

1

22 августа 1973 года

Элайджа пытался догнать смех Накиты, звенящий впереди.

Он бежал быстро, но Накита была быстрее. Элайджа мчался во весь дух, точно спринтер на забеге, но успевал лишь заметить мелькание длинных иссиня-черных волос, которые задевали стволы деревьев на крутых поворотах и тут же скрывались.

Эту тропу Накита знала не хуже его. Они бегали по ней все лето. Вышла отличная отмазка для родителей: в преддверии учебного года Наките надо тренироваться бегать кросс, а раз Элайджа в выпускном классе был капитаном команды, то может ее поднатаскать – пока не уедет в колледж.

С началом летних каникул каждый день, в тот самый миг, когда стрелка кухонных часов отрывалась от одиннадцати пятидесяти девяти и ползла к полудню, Накита уверенно стучала в дверь. Элайдже, который за утро изводился от ожидания, порой приходилось себя одергивать, чтобы не кинуться со всех ног к порогу.

Сделав по глотку воды из садового шланга, они проскользнули мимо сарая, обогнули курятник и шмыгнули в дыру в заборе, за которым начинался лес. Стартовой линией служило начало извилистой тропы, по которой они набегали сотни миль. В Пойнт-Орчардс хватало мест для пробежек, но только на этой тропе можно было спрятаться от всего мира. Здесь, в лесной чаще, они были совершенно одни.

– Куда? – почти не запыхавшись, крикнула Накита через плечо и выбежала на развилку. Если свернуть налево, мшистая дорожка, петляя по лесу, приведет их обратно к дому. Вправо уходила звериная тропа, поросшая жгучей крапивой, которая хлестала по ногам, оставляя волдыри. По ней они выйдут к заливу – к секретной бухте, которую обнаружили несколько недель назад.

– Ты знаешь куда, – отозвался Элайджа и сбавил скорость. Сцепив ладони на затылке, он жадно втягивал августовский воздух, напоенный сладостью сухой сосны. Солнечный столб пробился сквозь ветви и, точно прожектор, осветил сверкающее тело девушки. Накита улыбнулась, в ответ на его веселый взгляд в темных глазах заплясали озорные искорки. Словно кролик, она рванула вправо и, перепрыгивая через буйные заросли крапивы и дикой моркови, понеслась босиком по узкой тропинке.

Мысль о том, что до озера осталось пару минут, придала Элайдже сил: припустив во весь дух, он поравнялся с Накитой и со смехом ее обогнал.

– Эй! – Накита ухватила его за майку, но он вырвался и нырнул прямиком в густые заросли. Не замечая обжигающих прикосновений крапивы, Элайджа пробирался сквозь чащу. В каком-то смысле ему нравилось это чувство: если во время кросса получается заставить мозг забыть о дискомфорте – считай, полдела сделано. Отвлечься не составляло труда – в голове теснилось множество мыслей. Заметив мелькнувший меж ветвей голубовато-зеленый отблеск, Элайджа припустил вперед, пролетел мимо сосен на берегу и затормозил у самой воды.

Следом из леса выскочила Накита и резко остановилась, пытаясь отдышаться. Элайджа поймал ее взгляд, и она опустила глаза с внезапной робостью.

– Люблю, когда ты бегаешь с распущенными волосами, – сказал он, подошел ближе и принялся осторожно распутывать запутанные ветром прядки. – Беззаботная, как ребенок. Словно бег для тебя – игра.

Накита прикрыла глаза и запрокинула голову, прижавшись к его ладоням.

– Бабушка говорит, что на скваломском наречии «бежать» означает «танцевать с Матерью Землей». – Накита встряхнула волосами и проворными пальцами стала небрежно заплетать косу. – А для тебя бег не игра?

– Пожалуй, нет. Уже нет. Скорее, способ достичь успеха. И я уже кое-чего достиг – получил стипендию, которая вытащит меня отсюда.

Накита покачала головой.

– Не будем об этом. Только не сегодня. Впереди еще неделя. Представим, что в запасе у нас не семь дней, а вечность.

Широко улыбнувшись, Элайджа стянул майку, скинул кроссовки, схватил в охапку Накиту, которая крепко обвила его руками за шею, и с разбега бросился в озеро. Девушка взвизгнула, и прохладная прозрачная вода накрыла их с головой.

Озеро смыло ожоги от крапивы, пот и стеснительность. Они вынырнули, Накита расхохоталась и прижалась пухлыми губами к его губам.

– Кажется, это мое самое любимое место на земле, – сказал Элайджа, целуя ее в губы, в щеку и в нос.

– Тогда останься, – прошептала она и уткнулась ему в шею.

Долгую минуту Элайджа прижимал ее к себе, пытаясь запомнить это ощущение – ее мокрые волосы, прилипшие к груди. Это мгновение, до последней крупицы, он сохранит в особом уголке души, безраздельно принадлежащем ей одной. Теплую от солнца кожу, соль на губах, ровное биение ее сердца. Ровно через неделю Элайджа закроет глаза и примется заново переживать этот миг – когда в первый раз в жизни будет сидеть в самолете, уносящем его на юг.

– Проголодалась? – спросил он, и она кивнула.

По пояс в воде, Элайджа зашагал к месту, где в озеро впадал мелкий ручеек, и опустил Накиту на поросшее мхом бревно. Она наклонилась и погрузила пальцы в речную воду. Блестящей лентой, сотканной из света и тени, ручей змеился по темному лесу, весело журчал, огибая попадавшиеся на пути сизые валуны, на которых, словно пучки волос, росли папоротники. Накита любовалась ручьем, а за ее спиной Элайджа срывал с колючих кустов переспелую ежевику.

Элайджа окликнул Накиту, подзывая ее к высокому гемлоку; с ладоней стекал лиловый сок. Они уселись на землю и, прислонившись к могучему стволу, принялись за сладкие ягоды. Безмолвие нарушал только негромкий плеск воды.

– Ой, чуть не забыл.

Элайджа встал, сунул руку в карман шорт и достал маленький складной нож. Встал и, выкинув лезвие, повернулся к дереву.

– «Э. Л. плюс Н. М.»? – догадалась Накита.

– В точку, – с улыбкой глянул на нее Элайджа. – Пускай все будет официально.

Накита смотрела, как лезвие прокручивается в ладони, вонзаясь в толстую кору.

– Все равно тут никто не увидит, – резонно заметила она.

– Птицы увидят, – ответил он. – А то и парочка оленей.

Накита перевела взгляд на озеро. У дальнего берега цапля молнией нырнула в воду, а потом вальяжно полетела над озером, сжимая в клюве извивающуюся рыбу.

Элайджа беззаботно мурлыкал себе что-то под нос.

– Поверить не могу, что через неделю тебя уже здесь не будет.

Он решился взглянуть на нее: Накита сидела, опустив глаза, жалея, что произнесла это вслух. Слова повисли в воздухе, омрачая сладкую тишину.

На протяжении нескольких минут слышалось только журчание ручья и скрежет перочинного ножа, увековечивающего их инициалы на коре. Древесная труха закружилась в воздухе и осыпалась Наките на плечи.

– Поставь себя на мое место, хоть на секундочку! – Элайджа сдул опилки со ствола и плюхнулся рядом. – Представь, какие возможности откроются передо мной в большом городе. О таких тут можно только мечтать. Не имею ничего против Пойнт-Орчардс – да и маленьких городков в принципе, – но думаю, что по-настоящему обрести себя возможно лишь в городах вроде Сан-Франциско.

– И что ты надеешься отыскать? – спросила Накита.

– Не знаю. Озарение. Такое, какое снисходит только в больших городах.

Накита огляделась по сторонам, взгляд ее замер на бревне, оставшемся от векового дерева. На стволе, наполовину прогнившем, зеленели три молодых деревца. Сухостой и юная поросль. Могучие молодые корни, пробиваясь сквозь лохмотья белого мха и потрескавшуюся гнилую кору, цеплялись за лесную почву.

– Видишь вон то бревно? – кивнула Накита в сторону дерева. – Это большой город. Можно годами бороздить его улицы, заглядывать в дома, изучать, как одно поколение сменяется другим. Пересчитывать тех, кто считает бревно своим домом. И если ты сядешь подле него, помолчишь и прислушаешься, оно наверняка расскажет тебе свои истории.

Элайджа вскочил и посмотрел на нее взволнованными глазами, ярко-синими, как озерная вода.

– В том-то и дело, Накита: я не хочу слушать чужие истории – я хочу рассказывать свои. Хочу сочинять, хочу, чтобы мои истории прочли тысячи людей. Сотни тысяч. Я искренне верю, что призван стать великим писателем, – но я не смогу сделать это здесь.

Накита молча смотрела, как он расхаживает туда-сюда.

– Я почти ничего в жизни не видел, – заявил Элайджа. – Я по-настоящему и не жил. Писатели пишут о собственном опыте, и думается мне, вряд ли кто захочет читать о человеке, всю жизнь проторчавшем в маленьком городишке. Я просто обязан набраться опыта, понимаешь?

Накита встала, повернулась к нему. Черные глаза горели возмущением.

– А сейчас не набираешься? Тогда что между нами происходит, Элайджа? Что мы тут забыли?

Лицо его смягчилось. Он шагнул вперед, приобнял ее за талию.

– Послушай, дело не в том, что… Что я не хочу быть с тобой. Просто в Сан-Франциско передо мной распахнется целая жизнь – совсем не та, что ждала бы меня в Пойнт-Орчардс.

Она промолчала. Элайджа сокрушенно вздохнул.

– Не знаю, как еще объяснить. Тебя с детства учили, что ты растешь на священной земле, что твоему народу суждено здесь жить. Но я не питаю к этому месту таких чувств. Я мечтал вырваться отсюда, сколько себя помню.

Он смутился и посмотрел себе под ноги.

– Если бы ты знала, каково это – целыми днями безвылазно сидеть с отцом в хижине.

Посреди озера взметнулась форель, и они вздрогнули. Повернувшись к Наките, Элайджа увидел, что она расправила плечи и выпятила подбородок.

– Ты любишь меня, Элайджа? – серьезно спросила она.

Он моргнул, разглядывая ее – красивую шестнадцатилетнюю девчонку из резервации, которую он знал близко всего ничего, с тех пор как она и еще несколько подростков из резервации в начале сезона вошли в школьную команду по бегу. Но стоило Элайдже впустить ее в свою жизнь, как она потоком хлынула в его мысли, затопив каждый уголок, являясь чуть ли не в каждом сне. Он никогда не встречал таких, как она. Они были из разных миров. Но провести лето с ней было все равно что сложить две части порванной фотографии и увидеть, как края сливаются в единую линию.

– Да, – ответил он неожиданно для самого себя.

– Тогда поезжай, – твердо произнесла она. – Сделай свои дела в Сан-Франциско, поживи несколько лет так, как хочешь, а потом возвращайся.

Элайджа придвинулся к ней, обхватил ее и прижал ее голову к груди.

– Я непременно вернусь, – пообещал он. – А знаешь что? Сегодня же двадцать второе? Давай условимся: ровно через четыре года, двадцать второго августа, мы встретимся у этого дерева. К тому времени я закончу колледж. Где бы ты ни была, где бы я ни был, куда бы нас ни занесла жизнь – мы встретимся прямо здесь.

Накита склонила голову, поцеловала его ладонь.

– Хорошо, – прошептала она.

Элайджа отстранился и приподнял ее лицо за подбородок.

– Я серьезно, – сказал Элайджа, глядя ей в глаза таким яростным взглядом, которого она никогда прежде не видела. – Я вернусь за тобой, Накита.

Она кивнула.

– Я приду.

2

22 августа 1977 года

Накита пальцами зачерпнула сало из консервной банки. Закинула кусочек в небольшое углубление, которое проделала в горке муки, влила в него чашку теплой воды и, вращая миску, принялась ловко месить получившуюся массу, формируя ком теста. За спиной заскрипели половицы, и Накита прервала свое занятие.

– Доброе утро, ба, – сказала она, не отрываясь от работы. – Ты рано встала.

Накита не обернулась – она и без того знала, что бабушка, стоя в дверях кухни, наблюдает за тем, как она месит тесто. Бабушкин неодобрительный взгляд прожигал ей спину, как раскаленный утюг.

Накита скатала из теста три шарика, шлепнула их на потрескавшуюся пластиковую столешницу и, глубоко вздохнув, повернулась.

– Ну, говори уже.

– Кайлен в курсе, куда ты собралась?

Накита вернулась к тесту. Очередной кусочек жира отправился в шипящую на плите сковородку, запузырился по краям и растаял.

– Я ему ничего не обещала.

Тонкие половицы снова скрипнули, когда бабушка сделала шаг вперед.

– Мой вопрос был не об этом.

Накита не ответила; бабушка подошла и пальцами, изломанными артритом, тронула ее плечи.

– Накита, я просто хочу уберечь тебя от боли, которую сегодня ты впустишь в свое сердце.

– Будет больнее, если я не пойду, а потом узнаю, что он меня ждал, – тихо сказала Накита.

Бабушка отпустила ее и принялась скрюченными пальцами раскатывать шарики теста в толстые диски. Накита приняла это за знак молчаливого согласия, но то, что бабушка смирилась с ее намерением, вовсе не значило, что она его одобряет.

Кусок теста с громким шипением коснулся дна сковородки, и Накита, оставив бабушку хлопотать у плиты, сложила в холщовую сумку два яблока, полоску вяленой форели, завернутую в бумагу, и пару горячих лепешек. Третью лепешку она намазала медом, разрезала пополам и вручила бабушке кусок побольше.

Они прошли на террасу, где в лучах восходящего солнца стояли два кресла-качалки ручной работы. Провисшая алюминиевая крыша отбрасывала на крыльцо искривленные тени. Они начали завтракать в приятной тишине, но бабушка не собиралась отступать.

– Может, ты все-таки скажешь Кайлену…

– Прошу, не надо, – оборвала ее Накита, глядя на бабушку умоляющим взглядом. – Кайлен – хороший человек, но он еще молод. Как и я. У нас впереди много лет, чтобы решить, хотим ли мы быть вместе.

– Он уже все решил, Накита. Если ты позволишь ему, он обеспечит тебе хорошую жизнь.

Накита откусила кусок лепешки и посмотрела на реку, окрашенную рассветом, которая виднелась за грунтовой дорогой. Огибая сосны, она безмолвно несла свои воды на запад. На берегу лежали два перевернутых каноэ. Одна лодка, неуклюжая, грубо выдолбленная и потрескавшаяся от времени, принадлежала ее отцу. Вторую в начале лета им подарил Кайлен – она отличалась изяществом и была выдолблена с необычайным для двадцатичетырехлетнего парня мастерством. Накита не могла отделаться от мысли, что это своего рода взятка.

– Помнишь, как-то раз в детстве ты застукала меня на крыше с пучками вороньих перьев?

Бабушка рассмеялась дребезжащим смехом и тут же закашлялась.

– Тебе, милая моя, взбрело в голову, что если ты изо всех сил будешь махать своими малюсенькими крылышками, то взлетишь прямо над лесом.

– Ты заставила меня слезть, – задумчиво продолжала Накита. – Я спросила, расскажешь ли ты маме, а ты ответила, глупости, зачем ее зря тревожить.

Она кивнула.

– Здесь то же самое, – уверенно сказала Накита. – От того, что я скажу Кайлену, будут одни проблемы.

Она доела лепешку и слизнула с большого пальца капельку меда.

– Возможно. – Бабушка поднялась с кресла, вглядываясь в лицо внучки. – Но Элайджа уехал давным-давно, он поди и думать забыл про свое обещание. Я просто надеюсь, к заходу солнца ты спустишься с крыши целой и невредимой.

Накита еще немного посидела на крыльце, глядя, как подле каноэ бурлит река.

– Возможно, – прошептала она.

Перед выходом Накита порылась в старой косметичке, набитой дешевой косметикой, которую ей подарили на четырнадцать лет. Половина тюбиков высохла и пользоваться ими было невозможно, но ей все-таки удалось выудить немного черной туши и темно-вишневого блеска для губ. Бабушка расчесала ей волосы так, что они засияли обсидиановым блеском, и Накита не стала по привычке заплетать их в косу, а оставила распущенными.

Она надела черный топ на бретельках, еле дождалась, пока солнце поднимется над восточными горами на ширину ладони, и, перекинув сумку через плечо, заспешила к озеру.

Когда через час она подошла к дому Литов, свет в окнах не горел. Наките стало стыдно, что она, прячась в тени, как вор, крадется вдоль забора. Едва ли, конечно, мистер Лит станет возражать против ее присутствия, но ей не хотелось объяснять, что она здесь делает. Накита иногда видела его в городе после отъезда Элайджи. Сложно было избежать встречи – ведь последние два года она провела за кассой магазина, складывая в пакеты покупки жителей Пойнт-Ричардс. Отец Элайджи держался с ней приветливо, но она ни разу не спросила, общается ли он с сыном, а сам мистер Лит о нем разговора не заводил. Месяц за месяцем количество пивных банок, которые она пробивала, все росло и росло. А почему бы ему не пить? Живет один в лесной хижине и, скорее всего, скучает по Элайдже не меньше ее.

Накита проскользнула мимо вонючего курятника и юркнула в дыру в заборе. Одинокая курица соорудила себе гнездо прямо в лесу. Услышав шаги, птица закудахтала и отлетела в сторону. Накита помахала рукой, разгоняя облако перьев, беспокойно оглянулась на темный дом и стала спускаться по тропе.

Четыре года, минувшие с момента их последней пробежки, не прошли бесследно. И без того узкую тропинку стискивали непролазные заросли папоротника и орегонского винограда. Упавшие за зиму деревья то и дело преграждали ей путь. Приходилось перелезать, ведь распиливать стволы было некому. Каждую весну Элайджа в одиночку приводил тропу в порядок; проходил ее полностью, шаг за шагом, и, напрягая юные мышцы, тщательно расчищал путь с помощью отцовского мачете. Четыре года лес стоял нетронутый и, похоже, собирался потихоньку стереть все следы работы Элайджи. В скором времени не останется ни намека на то, что он когда-то здесь жил.

Накита пропустила развилку и повернула назад. Там, где раньше змеилась поросшая крапивой тропинка, теперь виднелась стежка, едва заметная в густых зарослях. Высокие жгучие стебли не были ни поломаны, ни примяты. Она была первой, кто проходил здесь сегодня. Крапива жалила руки и ноги, оставляла на коже водянистые пузырьки, но девушка, не обращая на них внимания, упрямо пробиралась к озеру, которое заманчиво поблескивало между деревьев.

Когда Накита добралась до гемлока, бледные блики на воде уже окрасились золотистым полуденным светом. Она со вздохом бросила сумку на землю и, протянув руку, коснулась коры дерева.

Накита устало закрыла глаза. Миг – и ей снова шестнадцать лет, Элайджа по пояс в воде идет к берегу, прижимая ее к груди. Она чувствовала сладость ежевики на его губах. Видела искренность в лазурных глазах, когда он пообещал, что вернется. Вернется в этот день.

Накита опустилась на землю и прислонилась к стволу дерева. Несколько часов она просидела не шелохнувшись, тело ее застыло, а мысли были далеко. При каждом шорохе Накита вглядывалась в темный просвет между деревьев и надеялась, вопреки здравому смыслу, что увидит стройную фигуру Элайджи, что он выйдет из леса, изменившийся и в то же время прежний; несмотря на годы молчания, верный своему слову.

Солнце неторопливо чертило по глади озера прерывистую линию. Спина у нее затекла. В паре сотен футов вдоль берега лениво шел молодой олень. Накита полезла в сумку за яблоком. Половину съела сама, другую положила на ладонь и замерла. Когда ветерок взметнул волоски на коже, она протянула руку, чтобы олень учуял запах. Несмело ступая, он подошел ближе. Накита долго, неотрывно глядела на него; дыхание ее было глубоким и ровным.

– Держи, – прошептала она; олень нерешительно наклонился и взял яблоко с ладони. Скормив ему второе, Накита легонько коснулась мягкого бока, когда олень повернул обратно к берегу, чтобы поискать в кустах, чем бы еще поживиться.

Воздух над озером переливался от жары. Накита скинула одежду, оставшись в одном белье, зашла в прохладную воду и легла на спину. Вода обволакивала тело, в черных глазах отражались лоскутья облаков, летящих в сторону залива. Выплыв на середину озера, Накита замолотила ногами по шелковой глади и медленно закружилась. Где-то под ней бросился врассыпную косяк форели. Почувствовав шевеление в глубине, девушка вспомнила, что в сумке у нее завалялась полоска рыбы. Разыгравшийся аппетит заставил ее выйти из воды и вернуться к дереву. Накита оделась, заплела влажные волосы в косу и съела рыбу с кусочком хлеба.

Солнце клонилось к западу, на противоположном берегу сгущались тени, и мысли Накиты переключились с Элайджи на Кайлена. Бабушка права: если она позволит, Кайлен обеспечит ей хорошую жизнь. Симпатичный парень, преданный, надежный, как морской прилив, к тому же из ее круга. Все это гораздо важнее короткой вспышки страсти, которая разгорается мгновенно, как лесной пожар, и так же стремительно гаснет.

Накита глядела на курчавые облака, сползавшие за лес. В лучах заходящего солнца нижний их край отливал лососевым и опаловым блеском. Подтянув колени к подбородку, она уронила голову. Ей казалось, что будет больнее. Теперь Накита могла себе в этом признаться – она ни секунды не верила, что Элайджа придет. В глубине души она знала, что разочарования не избежать. И, говоря начистоту, понятия не имела, как себя вести, что сказать, если случится чудо и он все-таки выйдет из-за сосен, вернется в ее жизнь. И все же Накита пришла. Она пришла, потому что много лет назад отец поймал ее на лжи, и ей никогда не забыть, как лицо его вытянулось от огорчения. Отец сказал ей, чтобы она была верна своему слову, как волчица, которая ни за что не бросит своих детенышей. Когда земля уходит из-под ног, остается только держать слово.

Последние лучи солнца соскользнули с облаков, и Накита встала. Она сдержала обещание. Слишком много лет она растратила, не в силах забыть мимолетное летнее увлечение. Больше она ему ничего не должна.

В лунном свете Накита возвращалась домой. Подходя к домику, притулившемуся у самой границы резервации, она заметила, что в бабушкином окне горит лампа, и улыбнулась.