Kitabı oxu: «СВОим пером»

Şrift:

Весна
(Один день из жизни солдата)

Он проснулся от какого-то странного скрежета, доносившегося из угла блиндажа. Автоматически глянул на часы – эта привычка стала неотъемлемой частью его жизни на войне. Порой он и сам не понимал, для чего смотрит на время, что хочет связать с ним. На часах была половина восьмого.

«Сегодня первый день весны», – мелькнула приятная мысль, и улыбка скользнула по его суровому, мужественному лицу.

Воспоминания тёплой волной пронеслись в голове. В этот день далеко на берегах Невы он встретил Таню, искреннюю, тёплую, женственную – именно такую, какую искала его душа, очерствевшая от бесконечных боевых командировок. С ней было легко и просто – так, будто знакомы с детства. Они гуляли по набережной держась за руки, ели мороженое и веселились как дети. Её заливистый, хрустальный смех наполнял светом всё пространство вокруг и отзывался валдайским колокольчиком в его сердце.

Никогда раньше он не испытывал такого сладостного, пьянящего чувства и даже переживал в тайне, как бы не превратиться из воина в кисейную барышню, но это было чертовски здорово, и хотелось оставаться в этом состоянии бесконечно.

Поднявшись, Свят зажёг газовую горелку, поставил чайник и, прихватив с собой бутылку с водой, вышел из блиндажа, чтобы умыться, – скоро на выход.

Его взору представилась потрясающая, прямо какая-то фантасмагорическая картина. С вечера пошёл дождь, а ночью подморозило, и всё, буквально всё было покрыто тонким слоем льда, сияющего бриллиантовым блеском в лучах восходящего солнца.

Это было невероятное зрелище. Буквально каждая травинка, веточка, каждый кустик превратились в хрустальные скульптуры чертогов снежной королевы. Свят на некоторое время замер от восхищения, любуясь сказочным царством. Никогда ничего подобного ему не доводилось видеть.

Налюбовавшись потрясающим пейзажем, направился к земляным ступенькам, прорытым для выхода из окопа.

Поскользнувшись, больно ударился коленом о бруствер, выругался в сердцах и потëр ушибленное место рукой.

Лирично-восторженное настроение сменилось привычной собранностью и вниманием. Наспех ополоснув лицо, он обвёл взглядом границы своего опорника: «Всё же надо АГС перетащить под иву. Тут он как тополь на Плющихе – срисуют его сразу, как заработает, и накроют, а рядом запас БК».

Слева гулко хлопнул выход сто двадцатого, и в то же мгновение в воздухе запела до боли знакомым посвистом мина. Свят кубарем скатился в окоп, уже не обращая внимания на ушибы. Снаряд ударил в дорогу метрах в пятидесяти, разорвав утреннюю тишину раскатистым эхом. Осколки зацокали по брустверу, накату блиндажа. Следом хлопнул второй, третий. С высотки гавкнул танк.

«Ну вот и началось поздравление с первым днём весны», – с ухмылкой подумал он и вернулся в блиндаж.

Ему не давал покоя скрежет, который разбудил, и он, взяв фонарик, стал исследовать угол, из которого исходил звук.

Оказалось, Лариска застряла в трубе для вытяжки, которая тоже была покрыта льдом, и никак не могла выбраться. Уже отчаявшись и смирившись, она сидела и с покорностью смотрела на Свята. Лариска – крыса, которую он приручил, – была почти ручная и даже брала угощение из его рук. Когда по осени их одолели мыши, Лариска, поселившись в блиндаже, практически спасла его от их нашествия, и в благодарность Свят приютил её у себя.

Он помог Божьей твари выбраться наружу и вернулся к делам.

Налил стакан кофе, закурил сигарету. Привычным движением проверил автомат, ощупал бронежилет. Убедившись, что всё в порядке, удовлетворённо хмыкнул, допил из стакана, затушил окурок и, быстро экипировавшись, уверенным шагом вышел из блиндажа, направившись к НП.

Впереди был очередной день войны, его войны, и, как он его проживёт, известно только Богу.

Ворчун

Незаметно подошëл к концу короткий отпуск. Пора было возвращаться туда, где война, где боевые товарищи, где иная реальность.

Сергей сидел на кухне, что-то бормоча себе под нос и тщетно пытаясь засунуть в рюкзак коробку с подарками для своих бойцов. Коробка была нестандартная и никак не хотела разместиться в том положении, какое ему было нужно, – это его раздражало и злило.

На кухню вошла Варя.

– Чего ты всё ворчишь? – мягко, с улыбкой спросила она. – Тебе вон даже позывной Ворчун дали.

– Никто мне его не давал, я сам придумал, – отмахнулся он.

– А-а-а, ну это в корне меняет дело, – рассмеялась Варя.

Сергей с досадой выдернул коробку из рюкзака, вытряхнул содержимое в пакет и отбросил её в сторону, упаковав пакет в рюкзак.

– Ну вот, так-то лучше будет. – Закурил сигарету и вышел на балкон.

Внимание его привлëк рыжий кот, сидевший на лавке во дворе. Какой-то теплотой наполнилось сердце. Вспомнился Кит, оставшийся на позиции: «Как он там сейчас? Жив ли? Не убежал куда?»

Кита крохотным рыженьким котёнком Ворчун подобрал на передовой. Принёс в блиндаж, выходил, вынянчил, кормил с ложечки и души в нём не чаял. Кот платил ему за это той же монетой, став преданным другом (конечно, за исключением случаев свойственного всем усатым кошачьего пофигизма).

Мысли его снова вернулись к Варе: «Сколько мы с ней? Такое ощущение, что с самого рождения. Сколько всего пережито вместе – и хорошего, и плохого».

Варя была больше чем жена, она была и другом, и соратником, который в любых ситуациях рядом с тобой, плечом к плечу. Она была рядом, когда он, будучи не в ладах с законом, мотался по изоляторам и пересылкам, когда гонял боевиков в горах Кавказа, и вот, когда он уже год без малого воюет на Украине, она опять рядом. Безропотно, терпеливо и неотступно следует за ним, несмотря на все его выходки и закидоны. Да, наверное, вот такими и были жëны декабристов. Вслух, конечно, он этого не сказал ей, считая подобное проявлением слабости.

Погасив окурок, ещё раз выглянул с балкона – рыжий куда-то исчез; он прикрыл форточку и вернулся к незавершённому делу.

Относительную тишину привокзальной площади разрезал гудок тепловоза. Из темноты выскочили его глаза-фары, освещая стальные нити путей. Тяжело вздыхая и шумя, как нагруженный поклажей мерин, он неспешно подкатил к перрону пассажирские вагоны.

Пора было прощаться. Сергей закинул рюкзак в тамбур, вернулся к Варе, взял её голову в ладони и внимательно посмотрел в её умные, спокойные и полные нежности глаза, поцеловал её и произнёс:

– Не переживай, всё будет хорошо.

Варя чуть отвернулась, смахнула платком навернувшиеся на глаза слëзы и тихо сказала:

– Пусть Бог хранит тебя.

Поезд тронулся. Разместившись на нижней полке плацкартного вагона, Ворчун отстранённо наблюдал, как проплывали за окном вокзал, перрон, станция депо и исчезали в густом ночном сумраке, до тех пор, пока кромешная мгла не поглотила всё, оставив только чёрный зев окна.

Он уже всеми мыслями был там, на войне, со своими боевыми товарищами.

«Как там Физрук, Фокс, Шаман, Белый, Ставр? – думал он. – Как там мой Кит?..»

Темнело. «Урал» нырнул под куст огромной ивы, рыкнул и затих.

Из кабины выглянул водитель – всегда весёлый и беззаботный Ингуш задорно объявил:

– Дамы и господа, наш самолёт произвёл посадку в аэропорту Грядки, температура за бортом плюс двадцать шесть градусов. Командир корабля и экипаж прощаются с вами. Прошу вас не оставаться на своих местах и не ждать приглашения к выходу. Отрывайте свои жопы и выметайтесь ко всем чертям.

Спрыгнул с подножки и бойко зашагал к заднему борту, привычно откинув задвижки. Опустил его и уже другим тоном, по-хозяйски, распорядился:

– Давайте живее, парни, ждать не буду. У вас три минуты. С Баку передали тринадцать-тринадцать с севера десять, надо успеть поле пройти.

Команда 13–13 означала появление БПЛА противника с севера, время подлёта – десять минут. Нужно было успеть миновать открытый участок, где большая машина как на ладони даже в темноте.

Бойцы дружно спохватились и стали выскакивать из кузова один за другим, хватая вещи, что были под рукой. Свои или чужие – разбираться некогда. Потом отыщутся хозяева, никто чужого не возьмёт.

Ворчун спрыгнул на землю. Огляделся по сторонам, пытаясь разглядеть в темноте знакомые лица.

– Ворчу-у-ун!! Дорого-о-о-ой! С приездом, как я рад тебя видеть, дружище! – кинулся обниматься Фокс.

Его радость и даже ликование были совершенно искренни.

Стоявшие чуть поодаль Физрук и Шаман переглянулись. Они-то догадывались, что причиной такого дикого восторга было отнюдь не возвращение любимого командира. Истинная причина была в другом.

Ворчун, убывая в отпуск, оставил на попечение Фокса своего рыжего любимца Кита. Перед отъездом приказал холить и лелеять животное, как самого себя. Намекнув при этом, что, если с котёнком, не дай бог, что случится, опекуна ждёт крайне незавидная участь.

Фоксу, не имевшему до того большого опыта по уходу за животными, приходилось несладко. Кит, к тому времени уже изрядно подросший, не давал опекуну покоя ни днём ни ночью. Быстро усвоив диспозицию, поняв, что хозяина, которого любил и слушался, рядом нет, он стал буквально изгаляться над своим попечителем. Рыжая бестия кинулась во все тяжкие. Он смекнул, что в соседних блиндажах тоже живут люди, которые участливо его подкармливают и балуют. Принял это как должное и взял за обыкновение шарохаться по всем окопам от опорника к опорнику в поисках угощения.

Что только не предпринимал измучавшийся вконец Фокс! Он и подпирал полог на входе в блиндаж, и сооружал в проходе баррикады из снарядных ящиков. Ничего не помогало. Котёнок каким-то образом умудрялся выбраться и убежать. Не раз и не два ночью бойцы, возвращаясь с боевых постов, заставали Фокса лазающим по окопам, лисьим норам и блиндажам. Он, помогая себе синим огоньком армейской подсветки, пытался отыскать этого паразита и вернуть в родные пенаты. Бывало, бойцы сами приносили пилигрима с соседних опорников и даже из соседних рот.

Следом за Фоксом подошли, поздоровались и обнялись Физрук, Шаман, оказавшиеся рядом Север, Леший, Белый.

– Ворчун, ты привёз мне капканов? – нетерпеливо поинтересовался Леший.

Охотник до мозга костей, он заказал тому капканов, планируя отловить одолевших блиндажи крыс.

– Да не было таких размеров, каких ты просил, Леший. Только на соболя – куда они крысе?

Газанул «Урал» и, выпустив столб дыма, как приведение, растаял в темноте. Для всех оставалось загадкой, как в кромешной мгле без света и приборов ночного видения водители умудрялись найти дорогу в поле. А с учётом того, что в метре от обочины уже стояли взведённые тээмки, это представлялось и вовсе чем-то магическим, сродни фокусам Копперфильда.

– Ладно, парни, давайте весь бутор ко мне, а утром уже разберёмся!

Бойцы похватали кто что мог и гуськом направились в сторону командирского блиндажа…

Эх, дороги…

Грудная клетка разрывалась,
Хрустели рёбра, просто жуть.
И мысль одна в мозгу металась:
Как бы мне воздуха глотнуть?
Как будто в мутной, вязкой жиже
Лежу по самые глаза.
И ничего вокруг не вижу,
Но слышу чьи-то голоса.
В. Пушкарёв (Якут Алданский)

У разбитого снарядом дома, под раскидистым орехом, подальше от глаз людских и «небесных», стоял видавший виды войсковой «Урал» добровольцев БАРСа.

Ранняя весна Запорожья набирала силу. Распускались почки деревьев, повсеместно зеленела трава. Золотистые лучи солнца приятно ласкали и согревали. Это обстоятельство и радовало, и огорчало одновременно. С одной стороны, зелёнка даёт возможность маскироваться, незаметно продвигаться на передке. С другой стороны, такую же возможность получает и противник. Вот уж точно палка всегда о двух концах.

У обочины остановился уазик, из которого бойко выскочил комвзвода Маэстро и направился к калитке дома, где квартировался его взвод. Завидев командира, Ингуш наспех вытер промасленной тряпкой руки и быстрым шагом двинулся ему навстречу.

– Здорово, командир! Дай пару бойцов в помощь. Скаты насмерть прикипели, один не управлюсь, не успею Горыныча к ротации подготовить.

Горынычем бойцы в шутку окрестили взводного «Урала» за его характерный рык, издаваемый продырявленным осколками глушителем.

– А ты с ними понежнее, поладнее, как с женщиной. Глядишь, они растают и сами разденутся, – рассмеявшись, ответил Маэстро.

Командир был в приподнятом настроении: наконец-то пришло обещанное пополнение и теперь людей на опорниках хватало. Не нужно каждый день ломать голову, куда и кого перекроить. Хотя он и так в любой ситуации оставался на позитиве. Неисправимый оптимист и балагур, он пользовался заслуженным уважением у бойцов.

– Лады, возьми в помощь Малого, Зенита с Границей. Они в доме. Но чтоб к пяти утра Горыныч был на парах. В пять тридцать выдвигаемся.

– Молодых будем завозить на грядки? – поинтересовался Ингуш.

– Нет, пусть они дня два-три пообвыкнутся после полигона. Сам знаешь, у нас там сейчас горячо, а они ходят как потерянные, мамку ищут.

Молодые молодыми были, конечно, весьма условно. Среди них находились бойцы, которым и за сорок, и даже за пятьдесят было. Конечно, это ровным счётом не давало никакого преимущества. Попадая на передовую, необстрелянные бойцы все от мала до велика выглядели как желторотики. Терялись, не могли сориентироваться, как правильно поступить в той или иной ситуации, как реагировать. Да и страшно было, чего греха таить. Состояние это быстро проходило: как правило, через пару хороших артобстрелов они начинали понимать обстановку и принимать верные решения. А через неделю они уже безошибочно определяли, кто и из чего ведёт огонь. Их это прилёт, или можно не напрягаться до времени.

По военной статистике, чаще всего как раз погибали новобранцы и старослужащие. Первые в силу неопытности, вторые в силу того, что, уверовав в собственную неуязвимость, зачастую пренебрегали общепринятыми мерами предосторожности.

– Орлы! Птицам деньги нужны? – звонко гаркнул Ингуш, зайдя в дом. – Хорош чаи гонять! Пойдём, поможете резину переобуть, а то на грядки пешком двинетесь.

По недовольным лицам сидевших за столом Зенита с Границей было понятно, что такая радужная перспектива их совсем не вдохновляла.

– Собираться когда будем? – проворчал Граница. – И так пару дней всего дали: ни постираться, ни переодеться толком не успели. Вчера весь день без света и воды сидели, полдня дрова с накатами пилили. Дайте хоть немного отдохнуть и выспаться.

– На том свете отдохнём, – отрезал Ингуш. – Давайте в темпе, не будем рассусоливать, за пару часов управимся, а то темнеет рано.

Ворча и матерясь, поминая по матери доблестную службу, которой никогда нет рядом, когда это действительно нужно, бойцы нехотя поднялись и стали собираться. Вышли во двор. На улице вдруг похолодало, ветер порывами трепал маскировочную сеть, накрывающую двор, и заморосил дождик.

– Вот сука! – выругался Граница. – Сейчас ещё и промокнем. На грядки как поедем? – посетовал он.

– Да ничего, управимся по-быстрому. Банька горячая, помоемся и шмот там же высушим, – ответил Зенит. – Давай, братуха, показывай, что и где делать надо, кого куда крутить? – обратился он к Ингушу.

Зенит был парень отважный и мастер золотые руки, всё спорилось у него в руках. На передке он был нарасхват. Где огнёвку правильно оборудовать, где пулемёт вернее установить – все шли к нему за советом, за помощью. Одна беда была у Зенита. Нет-нет да и уйдёт в запой на несколько дней. То ли судьба у парня тяжёлая была, то ли жизнь личная не сложилась – и преследовал его змий зелёный злым роком. Вот и сейчас он был навеселе, а потому в хорошем настроении, которое ничто испортить не могло, включая злосчастные колёса.

С колёсами действительно управились быстро. Подтянулись другие бойцы, погрузили в кузов брёвна для накатов, дрова, какой-никакой харч и воду, чтоб не суетиться поутру. Стемнело. Деревня как вымерла: ни огонька, ни звука. Только изредка лай собак да отдалённые раскаты разрывов нарушали безмолвный покой.

Бойцы разбрелись по своим делам. На войне всё может поменяться в одно мгновение. Сегодня ты с кружкой пивка блаженствуешь после горячей бани, а завтра, изнемогая и проклиная всё на свете, вытаскиваешь из-под обстрела раненого товарища. Поэтому никто не загадывает наперёд, радуется каждой возможности отдохнуть, восстановить силы.

Ровно в пять тридцать все уже были в машине. Расположившись кое-как на куче дров и брёвен, бойцы пытались досыпать. Комвзвода Маэстро пересчитал всех по головам, проверил, всё ли загружено, что необходимо.

Запрыгнув в кабину, хлопнул Ингуша по плечу и сказал:

– Давай с Богом.

Небо только начало сереть, до передовой было каких-то десять-двенадцать километров, и половину пути нужно было двигаться с выключенными фарами. Маэстро всегда удивлялся, как водители могли порой в полной темноте двигаться по рокаде практически на ощупь, без ночников, да ещё притом, что метр влево, метр вправо всё было плотно заминировано тээмками.

Он закурил, выпустил струю дыма в приоткрытую форточку и произнёс, больше размышляя вслух:

– Надеюсь, укропы сегодня не отступят от своей традиции и будут воевать по расписанию.

Действительно, уже полтора-два месяца война шла точно по расписанию. Обстрел со стороны ВСУ начинался ровно в 08:45 и продолжался до 12:45. Потом возобновлялся в 14:00 и заканчивался ровно в 17:45, хоть часы сверяй.

По данным разведки, на линию боевого соприкосновения зашли два нацистских батальона под командованием натовских инструкторов. Педантичные натовские офицеры вели войну по строгому регламенту. Такое положение дел до поры до времени вполне себе устраивало и бойцов, и командиров, поскольку давало возможность сориентироваться и более-менее безопасно провести ротацию, завести на передовую БК, воду, необходимые материалы.

«Урал» свернул с дороги в поле и сразу же ухнулся в глубокую колею. Бойцы подлетели вверх под самый тент и, перемешавшись с дровами, рухнули на дно кузова.

– Ингуш, твою мать, ты не только дрова везёшь! – заорал кто-то из бойцов. – Давай потише!

Ингуш сбавил скорость, высунул голову в форточку и захохотал:

– Уважаемые дамы и господа, мы попали в зону повышенной турбулентности. Командир корабля и экипаж приносят свои извинения за доставленные неудобства.

– Иди в жопу, лётчик! Крути баранку и смотри вперёд, ещё не хватало, чтоб ты нас на мины завёз, – парировал тот же голос.

Переживания бойцов не были лишены оснований. Буквально пару дней назад, водила из второй роты, пытаясь вырулить из колеи, дал задний ход и наехал на мину. Хорошо, в кузове никого не было. Взрывом машину превратило в кусок железа, основательно потрепало водителя и его напарника, но, слава богу, оба остались живы.

«Урал» вынырнул из кустов и выехал к окопам, параллельно которым шла фермерская бетонка. Ингуш прибавил газу, не останавливаясь, домчался до крестика. Уже совсем рассвело, поэтому быстро скидали брёвна, и машина двинулась к месту выгрузки бойцов.

Вдруг он боковым зрением заметил, как по крылу машины скользнула тень. Даже скорее не заметил, а почувствовал каким-то шестым чувством. В ту же минуту послышалось характерное жужжание.

«Дрон, твою мать! – резанула его острая как бритва мысль. – Откуда он в это время?»

В кузове оставались бойцы, которых он должен был высадить на Иве. Внутри похолодело, сердце бешено забилось, на скулах проступили желваки, побелели костяшки пальцев, вцепившихся в руль.

«Сука, если он сейчас лупанёт по кузову, у меня там двенадцать пацанов. Накроет всех разом», – мелькнула мысль.

Не раздумывая, он распахнул дверь кабины, вскочил на подножку и диким голосом заорал:

– Дро-о-о-о-о-о-о-о-он-н! Все из машины и в кювет! Давай галопом, считаю до трёх и даю газу!

Бойцы будто ждали этого приказа. Не открывая борта, горохом высыпались из кузова, залегли вдоль обочины. Ингуш заскочил в кабину и что есть силы вдавил гашетку в пол. Горыныч мало того что не стал на дыбы – издав утробное рычание раненого льва, рванул вперёд. Дрон тем временем уже развернулся и лёг на боевой курс, стремительно приближаясь к машине.

«Ну вот и всё, отвоевался ты, Боря», – успел подумать Ингуш.

Перед глазами, как в замедленном кино, мелькнул берег озера, где после войны он хотел заняться разведением рыбы, и жена Надюха в лёгком ситцевом сарафане, стоящая на нём. Он уже машинально круто завернул баранку влево и ударил по тормозам.

Удар дрона пришёлся по правой двери. Оглушительный взрыв сменился невыносимым, до тошноты звоном в ушах.

«Живой», – подумал Ингуш, открыл глаза и огляделся по сторонам.

В кабине никого не было. В двери зияла огромная дыра, стёкла вылетели. Кто-то, второпях выскакивая из кабины, оставил свою броню – она упала на дверь и приняла на себя весь основной заряд, чем спасла его от неминуемой гибели.

«Кто же здесь сидел? Надо будет пузырь поставить за броню», – не к месту подумал он. Хотя, что к месту, что не к месту, в ситуации, когда смерть чудом обошла тебя стороной секунду назад, не скажет никто.

Мгновение несёт свой стремительный бег…

Двигатель «Урала» работал, и это давало надежду. Немного придя в себя, Ингуш, превозмогая тошноту и головокружение, снова вдавил педаль в пол – направил машину в укрытие.

Почти в ту же минуту раздались характерные хлопки миномётных выходов. Свист, который ни с чем не спутаешь, – и первые снаряды легли в какой-то паре десятков метров от бойцов. Небо почернело от дыма, комья земли летели на головы, приторный запах тротила неприятно щекотал в носу. Сквозь грохот разрывов были слышны стоны – видать, кого-то зацепило. С КП взлетела красная ракета.

– Командир! Бек и Шахматист триста! – крикнул Бабай.

– К бою! Рассредоточиться, занять позиции! – заорал Маэстро. – Бабай, Гром, Касьян, раненых в укрытие! Вот суки, как они нас подловили, ладно, будем умнее, – то ли кому-то из бойцов, то ли самому себе сказал он.

Бабай перекатился через плечо, подхватил раненого Бека и волоком стянул его в окоп. Шахматиста следом стянули туда же Гром с Касьяном. Раненых перевязали и остановили кровотечение.

Со стороны лесополки гавкнули в ответ сто двадцатые миномётной батареи отряда, а ещё через пару минут над головами пронёсся рой шмелей. Это соседи из арты засекли координаты нациков по выходам и накрыли их пакетом «Града».

Всё закончилось так же внезапно, как и началось. О произошедшем напоминали только свежие воронки от разрывов.

Бойцы по отходному окопу добрались до машины – нужно было разгрузить вещи и провиант. Собрались под Ивой, и вот уже снова шутки, смех, анекдоты, как будто и не было боя, не было смертельной опасности минуту назад.

Пошатываясь, подошёл Ингуш, ещё чумной от взрыва.

– Командир, прикинь, кто-то в кабине броню забыл, только благодаря ей и остался живой.

– Ты чего, сын калмыцких степей, головой ударился сильно? Это моя броня, не до неё было, когда выскакивал, а то сейчас бы моя пятая точка была, как твоя дверь, на британский флаг похожа, – засмеялся он.

Бойцы дружно подхватили шутку, и вот уже гогот пронёсся по окопам.

Философия жизни на войне особенная: кто хоть раз побывал в такой ситуации, никогда уже не посмотрит на мир прежним взглядом. Она более правильная, что ли, поскольку очищена от всей бытовой мишуры, более простая и понятная. Что-то фундаментально ёмкое и основополагающее ломается в человеке прежнем, что-то незримое, но более глубокое и настоящее рождается в его душе, в его сердце и мыслях.

Здесь жизнь и смерть друзей, здесь не оплакивают павших – им говорят: «До встречи, братское сердце».

Человек войны совсем другой человек – он ближе к миру, ближе к Богу. ОН ВОИН!!!