Kitabı oxu: «Голоса из войны»

Şrift:

Рассказы, эссе, интервью

* * *

Рассказы

Время

Как он сюда попал? Наверное, как и тысячи других солдат, месивших жирную грязь на всем фронте от Запорожья до Курска, смотрел по телевизору и телеграмм-каналам видео с новостями далекой и такой не страшной с экрана войны, слушал редкие и какие-то сухие, короткие рассказы немногих знакомых, отпускников и выздоравливающих. Думал, размышлял, почему же не сходятся рассказы и транслируемое, что там такого на этой войне, что глаза молодых парней превращаются в глаза стариков. Задавался вопросом: а смогу ли я? Затем – военкомат, короткая учебка по программе «восстановления боевых навыков» и короткая дорога на фронт.

– Мутный, ты собрал БК и продукты? – впустив клубами пара холодный воздух в блиндаж, ввалился Кузов.

Позывным «Мутный» окрестил тот же Кузов. За то, что, погрузившись в свои мысли, о чем-то своем, он часто упускал мысль общего разговора. Когда имелся интернет и все «залипали» в смартфонах, гоняя ленту и ролики, он читал книги. Выпадал он из общей солдатской массы и своим возрастом за пятьдесят, вот и выдал Кузов свое сакраментальное:

– Мутный ты какой-то, – так и прилипло оно, а он не особо и сопротивлялся.

Кузов, в свою очередь, стал Кузовом по причине своей гражданской специальности: водитель огромного самосвала «Тонар». Вот и толкались они вдвоем в этом блиндаже, собираясь на очередное задание, Кузов и Мутный. Мутный нес службу словно какое-то послушание, или, как в народе говорят: «нес свой крест». Молча исполнял все приказы, тихо, философски сносил незлобные шутки молодых сослуживцев. На злобные шутки никто не решался, было что-то в этом мужике, что самых отъявленных «приколистов» вроде Кузова сдерживало, не выглядел он безобидным «лохом». Если кто-то подходил к определенной грани, где шутка переходит в оскорбление, Мутный откладывал в сторону смартфон, рассеянный взгляд фокусировался на говорящем, и голубые глаза наливались сталью, взгляд упирался в говорившего, будто спрашивая: «Ты точно готов переступить грань?». Шутник сбивался, замолкал или съезжал с темы, а Мутный опять брал в руки планшет или книжку и погружался в свой книжный мир, как будто не замечая ничего вокруг.

Сейчас они с Кузовом собирали по рюкзакам все, что нужно занести парням из их взвода на опорник. Им сегодня работать «ходоками» – тащить на себе все, что так необходимо для войны. Кузов ходил договариваться с попуткой, а Мутный, как более опытный и надежный, собирал и раскладывал по рюкзакам необходимое.

– Попутка через час. Подкинут до вилки «по-серому». Дальше пойдем пехом. Сколько ж это по весу получилось? – дергая один из рюкзаков за ручку, спросил Кузов.

– Сколько ни есть, все наше: по норме и по силам. Больше возьмем – реже ходить, – ответил Мутный, засовывая ногу в полиэтиленовый пакет, перед тем как вставить ее в ботинок. Идти им не очень далеко по местным меркам: от вилки – разветвления дорог до опорника в лесополке километра четыре. Но топать придется по талому снегу лесополосы, и пакет хоть как-то сбережет ноги от воды и, таким образом, возможно, спасет потом от обморожения. Кто знает, когда получится вернуться.

Сборы на передок – это всегда процесс. Процесс не столько технический, сколько психологический. Перекладывая все свои мелочи, вещи, оружие, ты больше готовишься морально, заводишь в себе боевую пружину, ну или переходишь в новый боевой режим. Оставляешь вместе с тем, что тебе не пригодится в бою, и более-менее спокойную жизнь во втором эшелоне. А может, и умираешь заранее. Так проще. Кто-то из старых фронтовиков сказал: «В бой надо идти мертвым! Тогда не страшно умереть, остается одна цель – убить врага!». Так, наверное, и есть. Мутный никогда не перебирал вещи. Многие во взводе, включая Кузова, вообще не понимали, когда он собирается. Он просто откладывал книжку или убирал в пакет свой смартфон, надевал броник с БК, шлем, брал автомат – и вот он готов. Все нужное ему было распихано по карманам и подсумкам.

Остальное он мгновенно находил в посадках, разбитых блиндажах, брошенных домах или еще где-то под ногами. Мутный чувствовал войну или жил ею.

Вот и сейчас, услышав взрыкивание дизеля и лязг гусеничных траков наверху, он молча встал с нар, убрал под подушку очередную книжку с затертой обложкой и начал собираться.

Взвалив на плечи по огромному рюкзаку, они вышли, будто нырнули в темный морозный воздух улицы. Мутный, как всегда, был одет как для фото образцового солдата: ремешки шлема затянуты под подбородком, замки броника застегнуты, перчатки на руках, балаклава на лице, и все остальное на своих местах. Копошившийся до последней минуты в своем бауле Кузов вид имел непрезентабельный. Шлем с болтающимися ремешками сполз на левое ухо, броник накинут на одно плечо, шнурки левого ботинка длинной макарониной волочились сзади по грязи.

Хрустя подминаемыми кустами и чадя соляровым выхлопом, невдалеке от выхода из блиндажа ворочалась старая «мотолыга», увешанная решетками и железом противодронной защиты. Местный вариант «царь-мангал», или единственный оставшийся в живых транспортер переднего края, созданный для того, чтоб хоть немного облегчить солдатский труд. Еле различимо моргая единственным уцелевшим, заклеенным зеленым скотчем габаритом, «мотолыга» сдала к ним задом, плюхая раскрытым люком десантного отсека. Замученный, вечно не выспавшийся мехвод единственным знаком внимания для них избрал двойное нажатие на кнопку чудом живого сигнала. Несопоставимо огромными размерами машины, тонко и глухо дважды пропищал сигнал, приглашая их в пропахшее солярой, маслом, порохом, кровью и еще чем-то очень военным темное нутро этого стального монстра. Вещи вместе с людьми скрылись в темной дыре люка, хлопнула заслонка и, рыча простуженным дизелем, «мотолыга» тронулась к нулю.

Ехать под броней совсем небезопасно, но все же покойней, чем в простой машине. «Покойно» – интересное слово. Мутный прикрыл глаза и улыбнулся. Вот тебе и каламбур: покойно – спокойно, успокоился – покойник. Броня лишь создает иллюзию безопасности. Темное, теплое, пропахшее солярой чрево «мотолыги» дарит обманчивое ощущение стабильности укрытия. Наверное, дело в темноте – едешь и кажется, что ты перемещаешься в бункере.

Каждый солдат этой войны помнит тревожное чувство опасности и какой-то беспомощности, когда ты несешься по очередной «дороге смерти», виляя между сожженными перед тобой остовами других машин. До боли в глазах вглядываешься в грязное стекло окна в надежде рассмотреть приближающийся дрон. Смотришь и понимаешь или осознаешь всю бессмысленность этого мероприятия. Понимаешь, что возможно именно сейчас на мониторе оператора, находящегося за десятки километров от тебя, несется, пыля, ваша хрупкая машинка. И в мозгу оператора импульсами нейронов строится логическая цепочка мыслей: ударить или поискать цель пожирнее. Долями секунд, как в отлично сработанном процессоре, оценивается заряд аккумулятора: хватит ли поискать новый объект, размер и важность цели, класс закрепленного на дроне боеприпаса, да и просто хочет ли оператор сидеть в кустах в надоевших потных очках или достаточно спикировать на эту «халабуду» и сжечь вас в консервной банке. А ты все это осознаешь и тупо смотришь в проползающие мимо так медленно, как тебе кажется, постапокалиптические пейзажи, в которых не редкой деталью мелькают распятые, скрюченные, растерзанные смертью человеческие тела.

«Покойно – спокойно, успокоился – покойник», – крутилось бегущей строкой в голове. А мозг уже давно, еще на погрузке, глубже в салон закинул рюкзак, чтоб не мешался на выходе. Глубже, но не в самую тьму десантного отсека, а ровно на длину вытянутой руки, чтобы при штатной высадке не ковыряться в салоне, а резко выдернуть рюкзак и дать уйти машине без лишних задержек. Взгляд автоматически отметил, как закрывается отсек, что ручка люка обмотана светоотражающей пленкой и мерцает в темноте. Слух даже в рыке дизеля отмечал, что рычит он ровно, без дерготни, тело вслушивалось в то, что машина даже при рваном ритме двигается ровно, не виляет, значит детектор в кабине мехвода молчит и опасности рядом нет. Успокоился – покойник.

«Мотолыга», как пришпоренная, присела на корму и резко ускорилась. Мутный открыл глаза. Вышли на финишную прямую. Он нащупал в темноте ручку рюкзака, другой рукой взялся за ручку люка. Нащупал и пнул ботинком в ногу Кузова, тот заворочался, видимо взяв свой рюкзак. Машина начала закладывать крен, входя в разворот, выполнив полную петлю, резко затормозила, качнувшись с носа на корму. Распахнув одной рукой люк, одновременно второй дернув тяжелый рюкзак, он вывалился на улицу. Следом выскочил Кузов. Машина в тот же миг, махая распахнутым люком и выпустив клуб черного даже в темноте дыма, рванула обратно. Успокоился – покойник. Каждый выход из машины, как прыжок с парашютом: что ждет там тебя?!

Мгновенно осмотревшись и определив ориентиры на входе на тропу – два воткнутых саперных щупа, они рванули в лесопосадку под кроны побитых осколками чахлых южных деревьев.

Поворот налево, прыжок в полузасыпанный окоп бывшего опорника, и… Успокоился – покойник. Он ведущий пары. «Здесь не хитрая хитрость», – опять поймал себя на каламбуре Мутный. Что-то сегодня игривое настроение. Успокоился – покойник… Хитрость была в том, что перекрытый ход раздваивался, и каждая группа каждый раз хаотично двигалась по разным направлениям. Куда повернуть, определял ведущий. Это была такая рулетка – повезет, не повезет. И оценка его личного везения. Право – лево. Право – лево. Доля секунды, он повернул налево. Почему? До ужаса захотелось курить. В левом ходу есть перекрытая бревнами и обломками шифера с разбитого хутора воронка. Там можно пересидеть и покурить, не боясь, ну или почти не боясь. Успокоился – покойник. Покойно – спокойно.

Сзади пыхтел и гремел снаряжением Кузов. Мутного раздражало его показное разгильдяйство: вечно неопрятно, небрежно наброшенная форма и снаряжение – эдакий дембельский пофигизм. Еще раз налево, и они ввалились в воронку разбитого снарядом блиндажа, скинули рюкзаки и уселись на бревна. Запах смолы от расщепленных сосновых бревен забивал тянущийся из глубины воронки сладкий запах тления. Где-то внизу лежали тлеющие трупы украинских солдат. А может, и не украинских, хотя опорник был их, но кто мог находиться в блиндаже, когда туда ударил тяжелый снаряд, кто знает. У разрушенного входа валялся тактический ботинок Lowa в пустынном камуфляже «койот». «Успокоился – покойник, покойно – спокойно… покойник – спокойно, успокоился – спокойно», – что за чушь вьется в голове? Он тряхнул шлемом, будто сбрасывая просыпавшийся песок, и закурил. Курили молча, с кулака выпуская дым в ноги впереди хода. Серело небо, проясняя и вырисовывая прямоугольник выхода. Этот перекур тоже часть смертельной рулетки. Если над выходом смерть, если их высадку засек вражеский оператор, если выбрал то направление, по которому они двинулись, может, устанет ждать, может, высадит аккум и ударит во вход, не дождавшись цели, может, полетит искать другую жертву. Сколько курить? Хотелось бы вечно или хотя бы до Победы.

– Кузов?

– А?

– Борода. Подгонись, а то опять будешь греметь на всю лесополку.

Кузов, дерзкий и чрезмерно энергичный в располагах, на выходах стихал, признавая лидерство тихого и спокойного, но в обиходе – Мутного. У них не принято было расспрашивать о прошлом – жили настоящим, а будущее у всех туманно. Прошлого Мутного никто не знал, но все чувствовали, что человек он непростой. И нередкие приезды к нему старших офицеров бригады и не только: какие-то серьезные спецы посещали его на ротациях в ПВД. Была видна четкая военная жилка в обдуманных, четких действиях на выходах, в форме и снаряжении, которые смотрелись на нем странно: не прилизанно по-парадному, как у многих штабных, где-то даже мешковато, но очень функционально и как-то по-боевому – видно, что носить это ему приходилось много и часто. А вместе с тем жил он в простой солдатской землянке, нес службу, наряды и бытовых вопросов не чурался. Странный он, вот и Мутный.

– Готов?

После того как Кузов перетянул и подтянул великое множество ремешков и затяжек, защелкнул все необходимые защелки и подтянул ремень автомата.

– К чему готов? Помереть? Нет? – попытался схохмить Кузов, но осекся, поймав холодный, будто отрешенный взгляд Мутного. Им всем, кто ходил с Мутным на выходы, был не приятен его взгляд. Он смотрел на людей, как на россыпь патронов на столе. Щелк – еще один выпал из магазина. Щелк – встал на место.

– Помрешь, когда время придет, готовность сверху обозначат, – закидывая рюкзак за спину, прошелестел Мутный.

«И голос этот – не шепот, не приглушенный, а какой-то шелест», – думал Кузов, шагая в сторону сообщения.

Магазин, лента патронов, патроны. «Всю философию «война и люди» можно поместить в логистику боеприпасов на фронт», – думал или размышлял Мутный, выдвигаясь в направлении выхода.

Вот цинки с патронами в ящиках, также люди в казармах: вот они грузятся в машины – люди и патроны. Новенькие, чистые, зеленого цвета – и люди, и патроны. Вот выгрузились в блиндажи и землянки, вскрылись цинки, часть патронов попадала в грязь и, затоптанные солдатскими ботинками, скрылись. Раздался разрыв на выгрузке, и часть людей разорванными клочьями упала в грязь. Вот оставшиеся в живых набивают ленты и магазины патронами, готовясь к бою. Патроны иногда падают, по одному закатываясь между дисками столов, нар и полом землянок. Так и люди по одному-два гибнут при несении службы, в рейдах и разведвыходах, на минных полях и под обстрелами. Патроны – в магазинах, лентах, люди – в планах штабов, в подразделениях. Человек – патрон. Удар бойка, команда командира – и полетели патроны – солдаты во врага. И летят в сторону гильзы, падают погибшие в грязь. Солдаты – патроны войны, люди – патроны. «Победит тот, у кого боезапас больше», – опять тряхнул головой Мутный.

– Что лезет-то опять?

Он лукавил сам перед собой. Мысли о войне и людях на войне были его обыденностью, или его работой. Еще до начала этой войны у него была служба, были другие войны, были погибшие в давней войне. Было долгое осознание философии войны и места человека на войне. Осознание так и не пришло – есть куча общих мыслей, которые нужно как-то собрать в кучу.

– Кузов, берем левее, там кроны целее. Под ноги смотри, вчера в этом квадрате кассетами крыли. Они начали растягиваться в походный ордер, как корабли, увеличивая между собой расстояние. Идти долго, опасно и тяжело. Под ногами хрустели сбитые ветки, каждый шаг нужно выверять. А как тут? Единым покровом под ногами хаос войны: стреляные гильзы, обрывки каких-то тряпок, исковерканные, рваные осколки корпусов ракет, полиэтилен упаковок, мятые банки из-под энергетиков, стальные пулеметные ленты, кучки прелых листьев, истлевшие до костей трупы и бугорки трупов посвежей. Бывшие люди, люди – не патроны, а уже стреляные гильзы. Черные черепа, серая кожа, обтягивающая их, черные пятна глазных провалов. Они натянули на лица балаклавы: запах смерти выбивал из себя, сбивал с ритма, не давал сконцентрировать внимание на опасности, спрятанной на земле. Гильзы, гильзы, гильзы.

Детектор периодически начинал свою нудную трель. Мутный и Кузов сходили с тропы и прижимались к стволам более-менее целых деревьев, имеющих остатки кроны. В очередной раз, услышав писк, Мутный скользнул к сосне и, прижавшись рюкзаком на спине к стволу, сполз к корням, присев. Только опустившись на корточки, он увидел сбоку от ствола тело. Детектор продолжал сигнализировать, поэтому менять место было опасно, пришлось делить укрытие с погибшим. Тело было мумифицировано, скорее всего, солдат лежал тут еще с летних боев. Принадлежность к воюющей стороне сходу не определить. «Мультикам», который носят и наши, и не наши, почернел. Шлем сполз с головы и лежал рядом. Рейдовый рюкзак был распорот ножом, кто-то рылся в его содержимом, какие-то уже неопределяемые вещи валялись вокруг кучей мусора. Солдат «вытек» после ранения в ноги – видимо, была перебита бедренная артерия. В руке зажат расправленный турникет, ноги подтянуты к животу, остатки брюк распороты ближе к паху. Кожа, обтянув кости черепа, приобрела черный цвет.

Кто ты, человек? Нет, Мутный, в отличие от многих, не задавал себе этот вопрос. Понятно кто. Солдат, человек – патрон. Он выстрелил в этой войне и больше уже никому не нужен. Детектор замолчал. Дрон либо не заметил их, либо оператор решил, что двое «несунов» – не очень жирная для него цель.

Где-то далеко бахнуло. Выход чего-то тяжелого. Несколько секунд – разрыв. Где-то в районе нашего опорника. Там, куда несут свои рюкзаки Мутный и Кузов. Выходы вместе с разрывами захлопали сумасшедшим оркестром – быстро и массово. Шелестом ожила рация. Исковерканный фоном, помехами и расстоянием голос командира взвода из опорника, Сухаря, прохрипел:

– Мутный, Сухарю. Прием.

– В канале, – ответил в рацию Мутный.

– Нас кроют, возможен накат, нужны БК и вода.

– Сколько?

– Рванем, если не встрянем, 7–10 малых.

– Ждем!

Недалеко эхом шипела и говорила рация Кузова. Выйдя на тропу, они сошлись и ускорились, идя парой. Впереди хлопало все активней, к тяжелым разрывам присоединилось что-то поменьше, типа танковой пушки или 120-го миномета. Мутный понял, это неспроста, явный накат и серьезный.

Сначала быстро шли, потом перебежками. Когда разрывы стали вставать в видимости, а по стволам деревьев захлопали осколки, поползли. Уши сразу забило ватой и звоном. То, что Кузов жив и ползет, он чувствовал пятками ног, куда тыкался шлем Кузова, ползущего сзади. Пересидев пик обстрела в еще дымящейся воронке и дождавшись паузы, они одним рывком ссыпались в траншею опорника. Земля воняла сгоревшим толом, смолой и свежей кровью. В проходе лежал двухсотый – оторванная рука сочилась кровью, ног не видно. Это было полтела. Дернув тело за лямку броника, он отпихнул его в траншейный отнорок. Рванул по ходу ближе к дзотам, туда, где должны были быть люди. Фоном звенела тишина. Или он оглох от разрывов? Нет, слышны бряцание автоматного ремня и шелест штанин – значит, это не глухота, это тишина. Они прекратили стрельбу, скорее всего, рядом штурмуют. Впереди опорника рыкнул «Утес», левее заработал ПК.

Ввалившись в наполненный пороховой гарью дзот, Мутный вспорол ножом дно рюкзака и вывалил на грязные доски пола его содержимое. Оскалившись у приклада «Утеса», стоял Сухарь. «Утес» рычал короткими очередями. Рации матерились и хрипели позывными, командами и координатами. Толкнув Сухаря, Мутный махнул ему головой, собрав в этом жесте и приветствие, и понимание происходящего, и направление на принесенное лежащее горой на входе. Рядом потрошил свой рюкзак Кузов. Сухарь, оглянувшись, понимающе кивнул в ответ и что-то прорычал в рацию. Насыщенность симфонии боя ширилась, уже вступили автоматы, причем и с нашей стороны опорник наполнился треском АК, и приглушенно трещали очереди на встречных курсах с вражеской стороны. Мутный рванул по ходу к свободной амбразуре. А дальше? Дальше – бой. Описать бой, наверное, невозможно. Во всяком случае, по памяти. Бой – адреналиновый коктейль, приправленный грохотом, воем, гранатными разрывами, перебегающими силуэтами в камуфляже, фоном на мушке и целике, запахами пороха, свежей земли, сырости, крови и горечью во рту. Окончание боя обрушилось тишиной и шипением капель воды, испаряющейся на горячем автоматном стволе. Взгляд уперся в землю: в развороченном черноземе ворочался разбуженный черный жук. Промокшая от пота куртка парила рукавами. Где-то глухо стонал раненый. Успокоился – покойник. Кинув автомат за спину, он вышел в траншею.

После перевязок раненых их осталось целыми трое, еще трое раненых.

Мутный, Кузов и Сухарь сидели на полу дзота и курили. Артиллерия грохотала где-то справа и слева.

– Связь глушат. Последнее, что сказали с ППУ, что накат идет по всему участку бригады, поэтому подмогу можно не ждать, – глядя в пол, сказал Сухарь.

Всем и так все было понятно, но каждый сейчас принимал свое решение. В голове Мутного рисовалась схема опорника. Укрепления шли буквой «Г», длинным фронтом по краю лесополки к полю. Поле минировано и нашими, и противником, пройти там без трала – не вариант, да и с тралом вряд ли: мины ставились пакетами, местами по пять штук бутербродом. Короткий участок перерывал саму лесополку от поля до поля, именно здесь были их дзот и пулеметы.

– Пулеметы надо поставить на фланги лесного участка. Кузов пусть начинает вытаскивать раненых по траншее и вглубь посадки, сколько сможет. Возьми отсюда воду и сними с двухсотых и их, и наших аптечки. Скучкуешь всех на выходе и по одному таскай на выход. Дальше спрячетесь и жди своих. Связь забивать рано или поздно перестанут – выйдешь, обозначишься. Сейчас говорилку выключай, аккум побереги, часа через три включай, сканируй.

– А чего я? – вяло возразил Кузов.

Мутный устало посмотрел на Кузова и усмехнулся.

– Сухарь, переносим «Утеса» на правый фланг, это твой сектор. Я с ПК здесь. Отстреляешь ленту, рви пулемет и уходи к Кузову.

Сухарь, не поднимая головы, кивнул.

Все понимали, Мутный решил остаться их прикрывать. И останется он тут, вероятно, навсегда. Это принятое им решение давало ему право отдавать приказы и планировать этот, скорее всего, очень короткий бой.

Они докурили. Разбуженный войной черный жук выполз на край амбразуры, расправил крылья и, затрещав крыльями, в гробовой тишине полетел в холодное серое небо. Все вздрогнули, будто очнувшись.

– Все Кузов, давай тебе больше всех работы, – сказал самоназначенный командир. Кузов, не поднимая глаз от пола, прошел на выход и исчез в траншее.

Сухарь и Мутный сняли тело «Утеса» со станка и потащили его на правый фланг.

«Ну вот и все», – думал Мутный.

Кто бы мог подумать, что и у него будет свой последний и решительный. Страшно? Да, сейчас страшно. Страшно, что вот-вот выключится свет и не будет неба, этого поганого дзота, запаха, холода. Ничего. Зачем он выбрал этот путь? Кто знает. Может, устал. А может, это путь его выбрал. Артиллерия больше не работала. Скорее всего, все, что было спланировано по их опорнику, было выполнено. Лимит снарядов, выделенный на них, израсходован. Где-то недалеко впереди рыкнул дизель, и звук стал приближаться. «Ну вот, наверное, и все», – подумал он, сдувая с ленты налетевший песок и всматриваясь в дымку впереди.

Первым отработал Сухарь. «Утес», выбивая искры, ударил в борт «копейки». Удачно так зашел по каткам ниже самодельных экранов. БМП крутанулась на месте, теряя гусеницу, и замерла, елозя башней вправо-влево. В сторону позиции Сухаря заработал ПК с брони. Резким хлопком бахнуло орудие. «Утес» дал ответ. Броня заискрила, отправляя тяжелые пули в рикошет. Вдалеке хлопнули на выход минометы, и позиция Сухаря расцвела кустами разрывов. Фигуры пригнувшихся солдат сыпанули от начавшей дымить БМП.

Мутный прицелился и выпустил первую короткую очередь.

Его подловили на перебежке. Муха или что-то подобное из «западных» запасов ударила в стенку окопа сзади. Тело подбросило, вышвырнуло наверх. В голове и ушах загудело. По ногам ударило сильно и хлестко. Брюки ниже колен превратились в кровавые лохмотья. Пулемет вырвало из рук и куда-то отбросило.

Автомат лежал на животе. Гранатометчик опустил пустую трубу и заглядывал вниз в траншею. Очереди сверху он не ожидал. Потому, получив в бок несколько пуль, мешком свалился в траншею.

Мутный перетянулся, вбил в бедро обезбол и сполз в свежую утреннюю воронку от тяжелого снаряда.

Он откинулся спиной на стену воняющей взрывчаткой ямы и развернулся лицом в сторону опорника, туда, откуда придут они, когда начнут зачищать опорник.

Потянув автомат, он за что-то зацепился. Поддернул посильнее – из стенки воронки выпала ржавая винтовка с примкнутым штыком. Это была старая магазинная винтовка Мосина – ветеран Первой мировой и Великой Отечественной.

С удивлением повертев винтовку в руках, Мутный на спине переполз чуть ближе к месту, откуда выпала находка. Рукой сгребая чернозем, он уперся в ржавую каску СШ-40. Перевалился на бок и начал рыть – из-под ржавого козырька каски смотрели пустые глазницы черепа. Когда-то молодые и крепкие зубы черепа «улыбались» из черной земли. Ниже – частокол ребер грудной клетки. Сгребая землю с грудной клетки, под пальцами он почувствовал что-то металлическое, поднес к глазам и рассмотрел латунную позеленевшую от окислов пуговку со звездой, серпом и молотом. Пошарив в районе сгнившего давно кармана, он нащупал ту самую бакелитовую капсулу солдатского медальона.

Бланк был сухой, заполнен простым карандашом.

– Николаенков Иван Федорович. Город Сталино.

– Ну, привет, земляк, – усмехнулся Мутный. – Давай-ка я тебя отряхну.

Иван лежал на спине навзничь: в правой руке – откинутая в сторону винтовка, ноги раскинуты циркулем, левая рука где-то за головой, ремень с подсумками, на ногах солдатские ботинки, новые, почти не оббитые.

Насколько это было возможно, Мутный аккуратно сложил записку из медальона пополам, достал свой военный билет и убрал ее под прозрачную сторону обложки, закрыв свою фотографию. Военный билет убрал в карман на бедре, и откинулся на землю.

Они лежали голова к голове. Дед и внук. Не кровные, но такие родные. Два стреляных патрона разных войн на одной земле. Смотрели в серое небо: один – пустыми черными глазницами, другой – тускнеющими голубыми глазами. Сверху на них стеклянным глазом мощной камеры смотрел дрон, а в нескольких километрах оператор, видящий эту картину, хотел протереть свои электронные очки. В воронке лежал русский солдат с окровавленными ногами, перетянутыми жгутами у паха. На черном лице видны были только глаза и улыбка. Рядом, как будто обнимая его, лежал скелет в старой советской каске и тоже улыбался.

За отвалом воронки раздался шорох шагов. Мутный выпустил очередь. Автомат захлебнулся.

– Ну все, Ваня, пора и мне к Вам, – Мутный полез в подсумок и лихорадочно стал рыться в нем.

– Да где она? – гранаты в подсумке не было. Пока он кувыркался, последняя граната, оставленная для себя, куда-то выпала, в руке лежал только снаряженный запалом УЗРГМ. Ужас плена, ужас того, что будет дальше, охватил солдата. Мутный заерзал на спине. Череп сдвинулся, и из левой руки Ивана выкатилась ржавая «фенька», та самая лимонка с бакелитовой пробкой вместо запала.

– Вот спасибо тебе, Ванек, вот удружил, – забормотал, зашамкал, засуетился Мутный. Скрепя зубами по земле, сглатывая кислый чернозем, он зубами вывернул пробку и трясущимися руками вкрутил на ее место запал. Быстро срывая в кровь губы, разжал усики чеки, вставил в нее палец, рванул, сжал скобу и опустил руку в землю, будто обняв солдата.

Их нашел под утро пулеметчик с польским флагом на шевроне. Выбравшись «по-серому», по нужде, он увидел в воронке зрелище, от которого, чуть не заорав, отпрянул от края большой воронки. На скате воронки мертвый русский обнимал скелет второго мертвого рус ского в ржавой каске с допотопной ржавой винтовкой в руке. Ругнувшись на смеси польского и английского, он позвал своих камрадов.

Стояли над ними «солдаты удачи», «дикие гуси» с флагами различных государств на плечах и разными оттенками кожи и разрезом глаз. Их объединяли лишь английский язык и деньги, за которые они воюют. Они стояли и молчали, думая об этой странной и страшной стране. Один из них, по виду латинос, спрыгнул в яму и выдернул из земли старую винтовку с примкнутым штыком. Плечевая кость скелета сдвинулась, щелкнул рычаг, и к ногам выкатилась ржавая граната с новым блестящим запалом. Прогремел взрыв.

Кузов все же утащил раненых и спрятал их в кустах, прикрыв яму старыми трупами, просидев там два дня, они дождались подмоги и остались живы. Сухаря контузило и завалило в блиндаже. Его нашли без сознания наемники и хотели добить, но привернутый на суворовский значок на внутреннем кармане алый суворовский погон увидел командир отряда наемников грузин, закончивший в Советском Союзе такое же суворовское училище, и сказал, что это офицер, и его взяли в плен. Через полгода Сухаря обменяли на двух сержантов из полка «Азов». Больше на войну он не вернулся. Про Мутного рассказал Кузов, он слышал одиночный взрыв гранаты на рассвете, посмертно Мутного наградили медалью «За отвагу», такой же, как была у Ивана Николаенкова. А тела так и не нашли, наверное, все же не пришло время.