Прикосновение её пальцев было приятным. Яд желания тихонько пробрался сквозь поры кожи и запустил в теле какие-то механизмы, которые делают жизнь гораздо сложнее, трагичнее и одновременно невыносимо счастливее. Да, девушка весьма хороша. Жаль, что не в своём уме, мог бы и роман завязаться.
– На моей стороне здравый смысл, – изрек я, высвобождая кисть.
Она потерянно уставилась взглядом в стол.
Наконец, вынула из своей сумочки визитку и накромсала на ней номер мобильного.
– Если передумаешь – свяжись со мной. – Времени у тебя, сам понимаешь, немного.
– Я знаю. Можешь передать Петру Севастьяновичу, что мы всё успеем вовремя.
– Вот клоун, – фыркнула она. – Я сказала «у тебя», а не «у вас».
– О чём вы там шепчетесь? – поинтересовался Фёдор, уставший от болтовни Валеры.
– Больше двух – всё вслух! – вставил тот.
– Ничего особенного, – усмехнулась София. – Я просто передала пожелания своего босса.
– Вот как… Меня это, наверное, тоже касается! – с ноткой обиды заявил Фёдор.
– Увы, Федя, это касается только вашего коллеги.
– Интересно…
– Всему свое время, Фёдор, всякой вещи под небом.
– Экклезиаст?
– Автор сохранившейся редакции текста – плагиатор. Он просто записал высказывания одного очень древнего существа, и немного подредактировал, очеловечил… Что ж, рада была знакомству. Продуктивной вам работы. Надеюсь, ещё увидимся, а сейчас мне, увы, пора.
София стремительно поднялась из-за стола, прижала руку к груди, с показным видом откланялась, и покинула нас.
– А если автоинспектор остановит? – поинтересовался Фёдор. – Вина то порядком выпито…
– Ничего. У меня наверху всё схвачено, – заявила София и, захлопнув дверь, рванула джип с места.
За столом воцарилась тишина. Ветер бросил в мой бокал зеленый, но уже суховатый листок. Осень.
– Чего это она так резко? – спросил Фёдор спустя пару минут безмолвия.
– Не знаю, лебят. Я, на самом деле, впелвые вижу её, – признался Валера. – Меня шеф пледуплеждал, что вы плиедете, но его новую секлеталшу я ланьшэ не видел… Ну что, желание плодолжить есть?
Мы с Фёдором переглянулись.
– Я бы ещё выпил, – заявил он. – Завтра работать начнём, а сегодня уж отдыхать – так отдыхать. Век не был на природе.
Я понял, чем это чревато. Поступательным целенаправленным напивательством. Не то, чтобы я был против, но что-то мне мешало. Я попытался сосредоточиться на этой мысли и понял, что это мысли о Софии.
– Давайте так. Я к вам чуть позже присоединюсь, идёт? Не охота много пить, пока жара.
– Я вам вечелом настоящую жалу устлою, – пообещал Валера. – Банька будет – высший класс!
Оставив их за столом, я отправился исследовать новую среду обитания. Вскользь осмотрел первый этаж, затем второй. Несколько спален с удобными кроватями, застеленные чистым бельем и нежными на ощупь пледами, кухня, столовая, гостиная, библиотека, пара комнат неясного назначения. Я облюбовал, по моему разумению, один из рабочих кабинетов, примыкающих к библиотеке. Включил бесхозный добротный ноутбук, создал новую папку, сбросил в неё своё техзадание и вводную информацию. Быстро просмотрел таблоиды основных новостных ресурсов. На самом популярном красовалось интервью под броским заголовком «Привычная истерия по астероиду», в которой отечественное светило астрономии в пух и прах разносил утреннее сообщение о неминуемом столкновении Земли с вновь открытым космическим феноменом.
«Траектории движения наиболее опасных для нашей планеты малых тел в Солнечной системе давно и досконально изучены, – резюмировал он. – Открытия такого значения не делаются с бухты-барахты, и если кто-то хочет подлить масла в огонь и заработать на дешевых сенсациях, то я сильно сомневаюсь, что ему это удастся».
«Вы лично проверяли результаты исследований китайских астрономов?» – не сдавался журналист».
«В этом нет необходимости, – заверил профессор, – исследования астрономов из различных обсерваторий расставили все точки над i, и у меня нет оснований не доверять представленным коллегами данным».
От бодрого тона профессора мне стало немного не по себе. Второй раз за день посетило чувство, что в этой истории не всё в порядке. Однако больше ничего путного по теме не попадалось, и я охладел к поискам. Вместо этого меня заинтересовала библиотека хозяина.
Я отправился в соседнюю комнату. Один её угол был скруглён, так что большую часть комнаты занимали книжные стеллажи до потолка, расставленные вдоль стены дугой. Самые доступные полки снизу занимала наиболее полезная для хозяина литература: сельское хозяйство, животноводство, другие аграрные дисциплины, ботаника, биология. Выше и правее справочников о пестицидах и удобрениях располагались современные низкокачественные детективы, книги об армии, разведке и милиции, книги по домоводству и даже женские романы. Их наличие свидетельствовало в пользу того, что вторая половина Петра Севастьяновича тоже частенько бывала здесь. А, может, не она. Может, его сменяющиеся секретарши?
Мысль о Софии, предающейся плотским утехам с боссом на стоящих под стеллажами креслах, смутила меня, но я прогнал воображаемую картину и продолжил изучение фолиантов.
Для облегчения доступа к самым верхним книгам служила стремянка, стоявшая ближе к окну. Я перетащил её к самому краю книжной дуги и взобрался под потолок, рассчитывая выяснить, что у нашего сельскохозяйственного барона меньше всего в чести. И наткнулся на Закон Божий. С ним соседствовал с десяток житий православных святых, несколько редакций Библий разной толщины, отдельно Псалтирь. Ещё были какие-то поучения и краткий молитвослов. Без особого интереса пролистав хорошо иллюстрированный альбом с репродукциями икон, я вознамерился было спускаться, как взгляд задержался на неприметном корешке с надписью «Апокрифы».
Запылившееся издание раскрылось на заголовке «Книга исполинов». Я с любопытством вчитался в строки перевода:
Послание, написанное рукой Еноха, выдающегося писца
Шемихазе и всем его товарищам:
Да будет вам известно, что прокляты вы и ваши дела и ваших жён,
Из-за вашего блуда на земле. И это на вас земля вопиёт
И обвиняет вас и дела ваших сыновей, и её голос восходит до Врат небесных,
Вопия и обвиняя (вас) по поводу осквернения, каким вы осквернили её.
Вот, грядёт уничтожение людей и животных…
Я с невесть откуда взявшимся волнением перевернул страницу. Среди прочтённых строк была какая-то важная информация, которую я никак не мог нащупать. «И Великий проклял князей»… «И пошли к Шемихазе, отцу своему, и рассказали ему о снах своих»…
Стоп.
Какое-то слово было мне знакомо.
В следующий миг я вспомнил. София называла меня Шемихазой. Или Шемихазом. Сумасбродная барышня оперировала текстами апокрифов, известных только узким специалистам. Для секретарши не дурно… И не нужно.
Я продолжил знакомство с переводом.
Вот, Владыка небесный на землю спускается
И кресла расставляются, и Великий Святой садится.
Сотни сотен Ему служат, тысячи тысяч Ему поклоняются и перед Ним стоят.
И вот суд сел, и книги раскрыты, и суд произнесён,
И суд письмом записан и письменами начертан
Относительно всего живого и плоти всякой
Дальше я читал уже взахлёб, пытаясь выжать из фрагментарного обрывочного текста побольше смысла. Так, словно информация, заключенная в давно истлевших в пустыне свитках приобрела вдруг для меня жизненно важное значение. «Он поднялся над землёй подобно урагану и полетел с помощью своих рук, подобно орлу, имеющему крылья…» «Двести деревьев, которые с небес сошли – это двести Стражей…» «Осквернились исполины и нефилимы, и всё потомство, которое они породили…»
Следующая фраза нашла отклик чему-то столь глубокому в моей сути, что я невольно содрогнулся и едва устоял на лестнице:
Я являл свою силу. И усилием своей твёрдой руки и мощью своей силы,
Я нападал на всякую плоть и вёл с ними войну.
Но восскорбело сердце моё за потомство моё, и отринул я предписания Великого.
И вот, ныне я не нахожу поддержки, усиливающей меня, ибо мои обвинители
Святы, на небесах они обитают и со святыми они живут,
И я не выиграю своё дело, ибо они сильнее меня…
Бредовые фразы, выпадавшие из уст Софии, показались мне вдруг не такими уж бредовыми. Да, они лежали вне сферы моего повседневного опыта, да, нормальные девушки не бросаются в разговорах отрывками неканонических священных текстов, но в её словах таилось не сумасшествие, а тайна, которую я решил разгадать. А потому дальше прочёл о том, что Великий послал кого-то на Землю «дабы исследовать на земле всех сынов Адама по поводу нечестия исполинов, которое они учинили на земле». Судя по всему, то что он выяснил, ему не понравилось, «И решил он устроить Потоп на земле.»
На этом перевод, увы, обрывался. Самое интересное, как всегда, время приберёгло для себя, спрятав так, что нам никогда не найти, несмотря на все старания.
Спустившись, я тут же запустил в интернете несколько поисковых процессов по ключевым словам, которые меня заинтересовали. «Невод» принес мне нужную информацию.
Первая ссылка прямо указывала на текст ветхозаветной книги Берешит, в русском переводе – Бытие:
В то время были на земле исполины, особенно же с того времени,
Как сыны Божии стали входить к дочерям человеческим, и те стали рождать им:
Это сильные, издревле славные люди.
Дальше рассказывалось про Ноя и Потоп. Что-то в этой истории не клеилось. Во-первых, я знаю только про одного Сына Божия, и это уже гораздо более новая история. Во-вторых, здесь явно делается различие между людьми и сынами Божьими, из-за чего логично возникает вопрос, кто тогда они такие. В-третьих, так и не стало ясно, кто же такие «издревле славные» исполины.
Продолжая поиски, я нашел ещё кучу серьезных и не очень источников, на основании которых сделал вывод, что нефилим – это то же самое, что и стражи, то же самое, что сошедшие с небес, то же самое, что ангелы или сыны Божии. От элогим, или богов, которых впоследствии сговорились считать одним богом, они отличались, скажем, как обычные дружинники от родовитых князей. Исполины являлись потомством стражей от смертных женщин. Причем, судя по тону всех древних источников, такая связь считалась преступлением, и лидер элогим был крайне удручен тем, что его подчиненные спутались с созданными им смертными. За что объявил их вне закона и методично уничтожал, вместе с потомством. Насколько успешно – не ясно. Однако история про Потоп, идущая следом, должна была, по-видимому, показать, что «исполинский» вопрос был решён радикально и окончательно.
Наконец, мне удалось выяснить, что Шемихаз (а), Семджаза или Сем'йаза (исследователи так и не определились, какое прочтение и озвучивание наиболее верное) был вождем легиона этих «ангелов». Но иногда вместо него лидером указывался некий Азазэль или Азаэл, так что вообще было не понятно, об одной ли группе существ идёт речь, или о разных.
Я вернулся к сборнику апокрифов. Так называемая Первая Книга Еноха, приписываемая одному из легендарных библейских патриархов, которого Господь живым забрал на небеса, сообщала дополнительные подробности о том смутном времени.
Двести ангелов, спустившихся на Землю в районе горы Хермон во времена жизни библейского патриарха Иареда, вступили там в тайный сговор и поклялись под угрозой проклятия, что не отступятся от чего-то, что они задумали. Из текста не было ясно, чего именно. Зато приводились имена руководителей заговорщиков и суть их преступления:
…Взяли себе жен, которых выбрали;
И стали входить к ним и оскверняться с ними,
И начали) обучать жен колдовству и чародейству,
И собиранию целебных корней;
И они показали им лекарственные травы.
Аза'эл научил людей делать железные мечи и медные нагрудники,
И показал им, какие металлы можно извлекать из земли,
И как им следует обрабатывать золото, дабы оно было готово к использованию;
Относительно же серебра – как из него делать браслеты и украшения.
А женщинам он показал, как пользоваться сурьмой и как наводить тени,
А также сообщил то, что касается драгоценных камней и красящих веществ.
Шемихаза научил волшебству и собиранию целебных корней.
Хермони научил наведению чар, магии, колдовству и ремесленному мастерству.
Барак'эл научил различать признаки грома.
Кохан'эл научил различать знамения звезд.
Зеки'эл научил различать знамения вспышек молний.
Ар'такой научил различать знамения земли.
Шамши'эл научил различать знамения солнца.
Сакри'эл научил различать знамения луны.
И все они стали открывать тайны своим женам.
Я отметил, что на самом деле ничего худого в действиях Шемихазы сотоварищи усмотреть вроде бы и нельзя. Вполне прометеевские цивилизаторские мотивы. Однако Енох привёл и ужасающие подробности того, что было дальше:
И они забеременели от них и породили исполинов высотой в три тысячи локтей;
Они родились на земле и выросли,
И повзрослели и стали пожирать произведения тяжкого труда всех сынов человеческих, И люди были не в состоянии прокормить себя.
А исполины замыслили уничтожить людей и пожрать их.
И они начали грешить против всех птиц и зверей земных
И пресмыкающихся, ползающих по земле и животных, обитающих в воде и в небесах,
и рыб морских, и пожирать плоть друг друга, и пить кровь.
Тогда земля обвинила нечестивцев от имени всего, что было сотворено на ней.
В структуре текста был какой-то изъян. Ещё раз просмотрев его сверху вниз, я понял в чем дело: фрагмент про жутких монстров, задумавших уничтожить людей, находился внутри перечисления всяких полезностей, которые стражи передали своим жёнам и детям. Ага. Явно более поздняя вставка редактора или переписчика. Интересно, с какой целью?
Я продолжил текстологический анализ. Следующие фрагменты рассказывали о том, что Бог приказал архангелу Гавриэлу заняться уничтожением исполинов, заняв их истребительной войной, чтобы их дни не были долгими. Архангел же Михаэл должен был сообщить Шемихазе и его товарищам, которые спутались с земными женщинами о том, что их потомство будет уничтожено, а сами они будут связаны в долинах земных на 70 поколений до великого суда над ними. «Ходатайство же за вас, – сообщалось в тексте, – не будет удовлетворено во все дни вечности, и против вас вынесено решение, согласно которого вы не сможете подняться на небеса во веки вечные, постановление связать вас и держать на земле во все дни вечности».
Такое вот правосудие.
Отложив книгу и выключив ноутбук, я открыл окно. Мне не хватало воздуха.
Один мой знакомый, прихожанин церкви адвентистов седьмого дня, в бане всегда посмеивался над своими друзьями-атеистами: мол, вам, ребятки, надо почаще париться. Привыкать к высокотемпературным воздействиям. Это он имел в виду ад, конечно же. Сам он, вероятно, считал, что уж его-то эта участь минует. Но в баню ходил с удовольствием, так что даже возникало сомнение в том, что он ведёт такой уж благочестивый образ жизни.
Банька, которую приготовил для нас Валера, для целей адаптации к геенне огненной подходила, пожалуй, больше, чем все опробованные мною ранее. Пётр Севастьянович подошёл к ее созиданию со всей серьёзностью, и температуру она давала на грани человеческой переносимости. А Валера всё не собирался останавливаться и продолжал кочегарить.
Мы сидели на средней полке в шапочках, наблюдая за его активностью. После очередной порции дров он втащил ведерко с размокающими вениками, огромную бутылку пива, ковш и набор ароматных масел.
– Ну что, хлопцы, пал пустим? – осведомился он.
– Рановато, – сказал Фёдор. – Мне для первого раза, я чувствую, уже хватит.
– Что ж вы голодские такие немощные, – расстроился Валера. – По плавилам тебе ещё пять минут, как минимум, сидеть.
– Причём тут немощь! – вспыхнул Федя. – С непривычки же! Я в бане уж год, наверное, как не был.
Он решился высидеть положенные пять минут, но перебрался на нижнюю полку.
– Зря я так много выпил, – промямлил он. – В баню ходить тверёзым надо.
– Это точно, – согласился наш банщик. – Вот дед мой, потомственный казак, лассказывал, что ни гламму пелед баней не пил. Это его так отец воспитал смолоду.
– А ты родом отсюда? – спросил Фёдор.
– А откуда ж мне быть! Все пледки в этой станице жили. И жинок себе отсюда взяли.
– И что, советская власть ваш род не перевела? – включился я.
Валера задумчиво почесал щетину на подбородке.
– Да пладед, если так лассудить, и был тут советской властью. Не воевал он плотив большевиков. На флонте поддался на агитацию класную. Плав он был или нет – уже не понятно. Зато станица цела осталась, да жили более менее зажиточно…
Беседа, судя по виду Валеры, привела его в смущение, и он поспешил сменить тему.
– А веники то готовы давно! – воскликнул он. – Кто смелый?
– Не, я пас, – сообщил Фёдор, сползая с полки и затворяя за собой дверь.
– Слабак, – вынес вердикт Валера. – Ну, тогда ты ласполагайся давай, отхожу тебя как следует.
Пока я устраивался, Валера плеснул на камни ковш воды с каплей эвкалиптового масла, и в парилке установилась атмосфера, похожая, если ученые не лгут в описаниях, на венерианскую. Разве что содержание углекислого газа было в пределах нормы, и потому нависший надо мной корпус Валерия с веником наперевес, не искажался.
Валера принялся методично изуверствовать, сначала волнами гоняя надо мной нестерпимый жар, а затем и прикладываясь веником. От температуры в голове у меня быстро помутнело, а пульсация в межбровье стала такой мощной, что кровь, казалось, сейчас так и брызнет фонтаном из этой точки.
– Худо мне, Валера… – простонал я. – С меня, пожалуй, хватит.
– Так я ж только начал… – расстроился он. – Ну, живо беги в воду!
Как есть, нагишом, исключая банную шапочку, я по колючим стеблям скошенной травы поспешил через двор к реке. Деревянный мосток заскрипел под моими неровными шагами, комаров разметало в стороны, я остановился перед краем, держась за хлипкий поручень, оглядел темные заросли на противоположном берегу, и хлестко, как удар топора, ушел под воду…
…Когда пуля сбила фуражку, я глотнул воздуха и опустил голову под воду. Ледяные струи медленно проникали под одежду. К счастью, тело было сильно разгорячено погоней, а не то от холода я, наверное, хватил бы ртом мартовской водицы. Стараясь держать винтовку над водой, другой рукой я вцепился в поводья, пригибая голову моей гнедой пониже к воде. Дно под ногами ушло. Я отпустил узду, держась теперь за подпругу седла. Казалось, от холода воздух расходуется быстрее. Мгновенье за мгновеньем… когда уже берег!
Не выдержав, я вытолкнул тело наверх и втянул лёгкими воздух, наполненный парами от разгорячённого тела лошади. Стрельба, кажется, прекратилась. Видимо, у отступающих кончились патроны.
Гнедая коснулась копытами дна и, получив точку опоры, выскочила на берег, потащив за собой и меня. Хлюпая водой из сапог, на которых нависли водоросли, я выбрался вслед за ней. Отяжелевшая шинель отдавала потоки воды в смесь из талого снега и грязи. Ха, да живой ведь, уберёг Бог!
Я затолкнул в патронник очередной подарок для беглецов, да, видно, это было уже излишним. Сказалось численное преимущество. Разрозненный отряд голубовцев, спешно покинувших казачью столицу после вторичного захода красных, был уже окружён и разоружён. Вернее, остатки отряда. Шестеро.
– Думаю, кончать их тут надо! – процедил сквозь зубы появившийся из-за моей спины комиссар Ящурман. – Чтобы не терять в скорости продвижения. Нужно не дать этим осколкам снова собраться где-нибудь у Голубова в кулаке.
– Погоди ты кончать, – сказал я, не оборачиваясь, продолжая неторопливо двигаться к понуро стоявшим у воды, замерзающим, как и некоторые из нашей сотни, казакам. – Они ещё две недели назад наши были. Голубов переметнулся к контре, да и их увлёк за собою. Ничего, они ещё в нашу сотню вольются. А то ты все станицы кровью зальёшь. Весна идёт, сеять некому будет. Все с голоду подохнем.
– Не надобна нам сума перемётная. Эти казачки нам не товарищи. Того и гляди, в затылок из-за спины пулю пустят. Кончать их надо. В отношении таковых рекомендация главковерха такова.
Я остановился и смерил его хмурым жёстким взглядом. Мои казаки собрались вкруг него, с интересом ожидая развития событий. Однако Ящурман в полной мере отдавал себе отчёт в том, что говорит непопулярные вещи, и симпатии казаков сотни, над которою он поставлен поддерживать революционный дух, не на его стороне. Он примолк, напрягшись. Момент был принципиальный: копившиеся разногласия могли вылиться в открытую ссору, последствия которой были непредсказуемы. Я чувствовал, что комиссар давно перестал мне доверять, и при случае не преминёт доложить о моих «шатаниях» кому положено. Надо было разрядить обстановку, ибо подставлять своих людей я был не намерен.
– Спокойно, товарищ, – сказал я, изобразив подобие улыбки. – Дальше продвигаться сегодня нельзя: многие промокли, нужно сушить одежду. Иначе не миновать простуды. А я пока с ними поговорю. Так сказать, дам шанс.
– Как знаешь… – буркнул он и застегнул кобуру. Я оглядел пленных. У одного из них, совсем молоденького, из-под папахи текла тонкая струйка. Однако его взяли до того, как он в реку сунулся. Это его пот прошиб, когда решался вопрос об их дальнейшей судьбе.
– Привал! Разводите костры! Выставить дозор! – скомандовал я, начиная стаскивать с себя мокрую одежду, так как почувствовал, что у меня вот-вот зацокотят от холода зубы.
Сотня засуетилась, выполняя мои распоряжения. Когда я скинул галифе и сапоги, костёр уже пылал вовсю, так что мне оставалось только обтереться ветошью, да надеть сухую рубаху, развесив промокшую одёжу на шестах. Привал устроили у купки деревьев, одиноко пристроившихся близ берега.
Быстро стемнело, и лица пленных, построенных в отдалении, приобрели в отблесках костра какой-то мученический оттенок. Я уже в полной мере согрелся и успокоился, чтобы начать допрос. Присев на подтащенное красными казаками брёвенце у костра, и накинув бурку на плечи, я закурил папиросу.
– Кто старшой?
Повисла тишина. Всхрапнула лошадь. Плеснула рыбина в заводи.
– Ну, я, – подал голос казак в чине старшего вахмистра. На вид – лет двадцать пять, чуб всклокочен, губа подёргивается. Но выпрямленная шея и взгляд исподлобья показывали, что он вполне контролирует свой страх.
– Давно с фронта?
– Уж полгода.
– Я смотрю, до креста дослужился. За какие заслуги?
– В Польше, во время атаки зарубил шашкой 14 пехотинцев и пулеметчика. Представлен к награде в девятьсот шестнадцатом.
Я хмыкнул, выпуская дым из уголка рта.
– Как я гляжу, навыки не растерял… Почто в Занюховской резню давеча устроили?
– Пусть бы не замали! – подал голос самый юный. – Мы к Корнилову пробивались, задерживаться не было плана, только провиантом запастись хотели.
– Их было вчетверо больше, – продолжил вахмистр как-то виновато.
– Да уж… Вчетверо. И потому вы всех положили.
Пленные молчали. Видно было, что супротив сего аргумента им нечего противопоставить.
– В бою это было, – подал голос ещё один казак. – Стало быть, не резня это.
– Логично. Ладно, отведите их греться, а со старшим я ишшо поговорю.
Ощущение опасности возникло где-то в затылке. Пленные? Вряд ли. Я осторожно осмотрелся. Сзади, чуть поодаль стоял Ящурман, наблюдая за происходящим. Заметив, что я уловил го взгляд, он деловито отошёл к другому костру и принялся разбирать бумаги в полевой сумке. Донос строчить будет?
– Садись к огню, – кивнул я вахмистру.
– Товарищ… – начал было караульный.
– Отдыхай. От меня не сбежит, – прервал я его.
Тот кивнул и удалился к группе казаков, приводящих в порядок оружие и сбрую на лошадях.
Вахмистр присел ближе, однако по игре мускулов на лице было видно, что он отнюдь не расслабился. Я угостил его табаком, однако и это, как мне показалось, не помогло расположить его ко мне. Курить со связанными руками, действительно, сомнительное удовольствие.
– Отчего новой власти противишься? – тихо спросил я.
– Ваше благоро… – осёкся вахмистр. – Товарищ, не надо агитировать. Что мне хорошего ваша власть сделала?
– А что, обидела чем тебя?
– Меня? Да не только ж во мне дело. Мы уж было поверили Медведеву, и что вышло? Как только вошли в город ваши, началось: расстрелы, расстрелы, все у вас контра… А сами-то, Господи прости, вчера не из тех ли калош вылезли?
– Положено так, по закону революционного времени… Ну а что тебе старая власть сделала хорошего? Царь батюшка, прямо, благодетель был! Кроме войны ничего доброго нашему брату хлебать не приходилось.
– Кому война, а кому мать родна. Каждый своим делом заниматься должон. Вон, комиссар твой, к торговле охоч и пригоден был, а не революции делать. А казак – он до войны пригож. За то и в чести был всегда. Земля, воля. Царя власть – она от Бога. И неча на нашей земле порядки менять.
Я затушил окурок о подошву. Ущербная луна выглянула из облаков, бросив рябь отражений на зеркало реки.
– Так ты крепко в Бога веруешь?
Вахмистр презрительно хмыкнул:
– А то как же! Само, что ль, всё появилось?
– Конечно. В результате естественных процессов.
– Ну да. Смешной ты, товарищ. Давно ли в Закон Божий перестал заглядывать? Ежели рук к брёвнам не приложить, хрен из них курень сам собою сложится. А то – целый мир. Неправда твоя, товарищ.
– А хоть бы и есть Бог. Что ж, выходит тогда, что он за нас, за большевиков теперь.
Казак нахмурился. Меж бровей рельефно прорисовалась глубокая складка.
– Я с Писанием знаком. Может сейчас и за вас. Нам, православным, в наказание. За грехи. Чтоб покаялись и обратились к нему всем сердцем и всем разумом своим.
Я спрятал усмешку в усы. Ну ты смотри, а! Не проймёшь его. Твёрдый человек, зрелый. Я почувствовал всю несправедливость момента. Почувствовал острую жалость и понимание, что у меня не поднимется рука взять душу этого казака.
Запах талой воды и дыма щекотал ноздри. Вечные звёзды светили над вечной степью, где нашли свой приют кости казаков, турок, татар, половцев, гуннов, сарматов, скифов… Бесчисленных народов, живших до нас, не подозревавших о Марксе, интернационале и революции. Любивших своих женщин, ненавидевших врагов, растивших детей и вдыхавших этот же запах, запах жизни и свободы. А сейчас революционный долг велит мне прибавить к этим древним костям ещё шесть скелетов. Лишить жизни шестерых воинов, которых дома дожидаются за лучиной жёны или матери, мающиеся об их судьбе и бьющие под иконостасом поклоны. Шепчущие к Богородице просьбы, чтоб оберегла и вернула живыми их родимую кровинушку, кровь мятежную и не желающую принять, что мир изменился и прежним больше не будет. Долг. Слово из четырёх букв, означающее повинность. Вечно мы на Руси кому-то должны. То Царю-Императору были должны, теперь вот – советской власти. Нешто на этой земле не быть вольным народу никогда, так, чтобы без долгов, да без притеснений? И за благое дело же сражаемся, за свободу, за равенство. Только крови уж больно много. И внуки с дедами, зачастую, теперь по другую сторону, против отцов, уставших от войны, стоят. А этот вахмистр вот, не остался в своей хате отсиживаться, не сломила его, стало быть, империалистическая война, и не отбила желания стоять за своё, за старый уклад, за веру свою. Цельная натура. Хороших детей поднял бы для новой власти, для нового мира. А сгинет тут, безвестный, и хоронить некогда. В овраге вороны склюют. И знает он, что не по-христиански придётся ему кончину принять. И ненавидит меня за это, но держится. Он знает. И я знаю. В отличие от Ящурмана атеиста знаю, что за всё содеянное тут придётся отвечать…
– Как тебя звать-то? – спросил, готовя самокрутку.
– Матвеем. Матвей Попов.
– А я ведь, Матвей, и сам поповский отпрыск.
– Это ты к чему?
– Да к тому, что комиссар Ящурман сам меня к стенке поставит через неделю, ежели я вас не расстреляю сегодня, как предателей. Но, как крещённый в православии, не могу тебе позволить без исповеди умереть. Не по-христиански это.
Губа вахмистра внезапно престала дёргаться, а складка на лбу разгладилась.
– Да уж. Нехорошо. Не хотел бы так помирать.
– Слухай сюда, казак. Устрою я тебе исповедь. Ежли без глупостей всё будет. Что ж я, не человек, что ли.
– Ну, спасибо, удружил. А где ж ты батюшку возьмёшь-то?
Я поправил бурку, и, глядя в сторону, проворчал:
– Я сам батюшка. Был. Потом в противоречие с Богом вступил, когда Господь жену прибрал у меня вместе с сыном. Тиф. Так я и в большевиках оказался. Хоть и думаю часто, что напрасно. Да поздно жалеть, когда дело ужо сделано. Только рукоположения с меня никто не снимал.
Вахмистр раздумывал недолго, потом набрал в грудь воздуха, чтобы ответить. Я знаком показал ему не спешить: послышался быстрый перестук копыт. Красный казак из разведразъезда спешился и подвёл коня к моему костру. И возраста он с вахмистром одного, и усы лихо закрученные такие ж. Разгорячённый после езды верхом, полный жизни и горящий идеей. Не то что я, уж старый мудрый хрыч. Почему он достоин жить, а вахмистр Попов – не достоин? Кто рассудит?
– Красноармеец Дьяков, с донесением.
– Докладай, – буркнул я, ёжась под буркой. Сырость не хотела уходить. Или от огня далеко сел, или кости греть перестали. Или на душе слякотно.
– Голубов объявился в Заплавах, – переведя дух, сообщил Дьяков. – Сабель пятьдесят у него, или больше. Раненые есть. При нём пара орудий и обоз. Агитирует станичников на Новочеркасск идти, пока там гарнизон слабый.
– Ночью, шоль, агитирует? – переспросил я, прищурившись.
Из-за спины украдкой выползла тень. Я кожей почувствовал, что тень принадлежит не кому-нибудь, а Ящурману. Тут как тут, как же. Окурок обжёг губы, и я с сожалением выбросил его в огонь, тщательно отплёвываясь от табака. Времени на раздумье, которое дала бы пара лишних затяжек, не было.
– И что заплавские казаки? Слушают его?
– Слушают. Смутил их, больно красноречив. К утру, думаю, он ещё сабель пятьдесят наберёт. А то и больше, если доберутся уцелевшие после нашей стычки.
– Давно оттуда?
– Часа два в пути.
– Ясно. Значит, он ещё засветло там расположился. Стало быть, отдохнуть успели, обогреться, коней накормить. А мы не успели.
Тень сзади дёрнулась.
– Что скажешь, товарищ комиссар? Что присоветуешь? Идти нам на Заплавы, аль подождать пока светёт?
Комиссар с явным удовольствием, что право решение принимать делегировали ему, отчеканил:
– До рассвета ждать нельзя. Риск, что он соберёт значительные силы, слишком велик. Нужно ударить, пока он не ожидает подвоха. Вряд ли он уже знает об исходе боя. А если и знает уже, нужно не позволять ему оправиться и собраться с силами. Если у него к утру будет в распоряжении сотня казаков, от боя придётся уклониться ввиду неизбежных потерь и неопределённого исхода удара. А в Новочеркасске гарнизон явно недостаточен, с учётом того, что там в каждом доме полно недобитой контры, которая только делает вид, что лояльна, а сама притихла, выжидает слабости нашей. Промедление смерти подобно. Надо немедленно выступать.
Pulsuz fraqment bitdi.