Получив в одной из банков распечатку, в которой были условия по вкладу, я вышел с моим приятелем на улицу и стал ее внимательно читать. Процентная ставка была хорошей, и я решил положить в этот банк остатки моей получки, сунул лист бумаги в карман и сказал приятелю, что банк хороший, и ставка по депозиту выше, чем у банков, в которых я уже побывал. Он сразу поинтересовался, прочитал ли я строчки, которые были внизу листа. Они были напечатаны таким мелким шрифтом, что я даже не попытался этого сделать – у меня стало ухудшаться зрение, и такой мелкий шрифт мог прочитать только с лупой.
Дома я достал лупу и наконец, прочитал эти строки в нижней части листа. Там была указана эффективная ставка, которая была низкой и какое-то условие, которое мне сразу не понравилось. Открывать депозит я сразу раздумал и стал размышлять о том, что мне надо завести очки, чтобы читать такую полезную информацию. Очки я прежде не носил никогда, даже солнцезащитные, – мне не нравилось носить на носу это приспособление, – я отлично обходился без него. Кроме того, мне не нравилось беседовать с обладателями этих очков – я не видел глаз собеседника, только черные линзы очков, и постоянно думал, куда на самом деле смотрят его глаза – на меня, на других людей или окрестности. Как правило, беседа быстро кончалась или оказывалась скомканной.
Солнцезащитные очки мне попадались на каждом шагу – видимо, их постоянно теряли владельцы. Даже зимой, когда катался на лыжах, мне попадались такие очки, не говоря о лете. Я их подбирал, дома примеривал, а потом складывал на книжную полку. Они там лежали долгие годы, ждали, когда я их, наконец, одену. Но я их так и не одел, ни одной пары, хотя перед очередным летом готовился к этому событию – протирал их, мерял перед зеркалом, и клал на место – до следующей весны.
Но обычные очки мне нравились. Девушки, которые их носили, снимали их перед поцелуями, и у них без очков был такой скромный и беззащитный вид, что сердце замирало. Некоторым просто шли очки, и поэтому они носили очки с простыми стеклами. Мне нужны были очки, чтобы пользоваться ими на работе и дома. И я отправился к врачу, чтобы узнать, какие мне линзы нужны.
В поликлинике было масса народа, но я встал в очередь и терпеливо простоял в ней полчаса. С талоном к окулисту я попал только после обеда. Зашел в кабинет, меня усадили на стул, предложили сначала закрыть один глаз, прочитать буквы, а потом другой. Мой левый глаз был как у орла – я видел все буквы на этом плакате, но правым я видел только четвертую строчку.
Врач посветил мне лампочкой сначала в один глаз, потом в другой, потом достал небольшой ящик с разными линзами и стал их менять, когда я говорил ему о том, что вижу еще хуже. Процедура закончилась только тогда, когда врач мне подобрала пару линз, в которых я чувствовал себя орлом – в них я видел все, даже сквозь стену кабинета и пол, не говоря о строчках, напечатанным мелким шрифтом. Пораженным таким эффектом, я стал разглядывать пол, сквозь который увидел гардероб на первом этаже с очередью, потом уставился на стенку во врачебном кабинете, и увидел за ней пациента, в глаза которого через какое-то устройство смотрела медсестра, и светила при этом ему в зрачки лампочкой.
Врач спросила, как я чувствую, в этих линзах. Я не мог ответить, только кивнул головой, и сразу подумал, что эти волшебные линзы надо немедленно выкрасть. Снял оправу с лицами, посмотрел в окно и спросил, что это на улице случилось,– такое непонятное. Врач посмотрела в окно, и я сразу же вытащил линзы из оправы и засунул их в карман рубашки. За окном была обычная весенняя погода – светило солнце, и порхали по ветвям тополя воробьи. Девушка врач повернулась ко мне, и я тогда сказал, что у меня разболелась голова, и я должен уйти, немедленно. Потом сунул пустую оправу в ящик, поднялся и вышел из кабинета.
Дома я сел, достал интересные линзы из кармана и положил их на стол. Это на вид были обычные стекляшки, с указаниями, сколько диоптрий на каждой, и я записал их на листке бумаги. Затем вынул из солнцезащитных очков линзы и при помощи скотча прикрепил украденные линзы к пустой оправе. Надел волшебные очки и стал рассматривать все вокруг. Стены и пол не были теперь помехой: сквозь стены я мог рассматривать улицу, а сквозь пол мне виден был подвал дома и все предметы, которые в нем находились.
Я достал с полки хрусталь, берилл, аметист и пошел в подвал. Открыл дверь, за которой был земляной пол, с трубами отопления и трубой, по которой поступала вода из скважины. В одном углу подвала была небольшая ямка, куда я бросил хрусталь с аметистом и бериллом. Затем закопал их лопаткой и представил себе, что у меня в подвале находиться небольшой занорыш с драгоценными камнями, который надо увидеть через слой земли. Я надел волшебные очки, посмотрел на земляной пол и сразу их обнаружил. Хрусталь светился, как светлячок бледным холодновато-белым свечением, а берилл был как светлячок с зеленоватым оттенком. Аметист был голубовато – фиолетовым светлячком. У меня от счастья закружилась голова – теперь я мог найти любой драгоценный камень, даже не наклоняясь, не говоря о том, что мне не надо копать разведочные шурфы и канавы.
Осталось только выяснить, могу ли я в этих очках видеть благородные металлы – золото, или платину или изделия из них. Но золота и платины дома у меня не было, не было даже серебра. Надо было попросить какие-нибудь золотые сережки у соседки и попробовать найти их под слоем земли.
Но за поиски драгоценных камней можно было отправиться хоть сейчас. Я достал из книжного шкафа мои тетради и начал листать страницы, куда можно было отправиться. Нашел самое близкое от дома место – в четырех километрах находились копи, на которых раньше находили рубин, изумруды и хризолиты. Вечером я положил в рюкзак лопату, обед и мешочки для кристаллов, а утром оправился в путь. Волшебные очки в удобном кожаном футляре находились во внутреннем кармане, который я пришил к штормовке накануне вечером и я их надел уже в лесу.
Вдоль фундамента моего загородного дома выстроились пятилитровые бутылки. В них находился грушевый и яблочный сок, который я поздней осенью вытащил из овощной ямы – мне надо было спускать в нее урожай картошки, моркови, а также многочисленные банки с солеными белыми грибами, огурцами, яблочным компотом и разным вареньем. Бутылки с соком стояли на дне овощной ямы, и мне просто было некуда ступить, чтобы поставить свои заготовки и мешки с картошкой. Ругаясь и проклиная все на свете, я вытаскивал эти бутылки с соком и ставил на большой стеллаж в мастерской. Их было так много, что на стеллаж они не вошли, и мне пришлось их ставить на пол.
В прошлом году, когда давил груши и яблоки в самодельном прессе, я не знал, куда сливать полученный сок: мне варенье из черники некуда было складывать, а впереди меня ждали вишня, красная и черная смородина, белые грибы, кабачки, огурцы и компот, а стеклянных банок у меня уже не было. Кроме того, я до сих пор не выпил сок, который давил еще в позапрошлом году – совсем про него забыл зимой, когда изо всех сил пытался съесть варенье и освободить драгоценные стеклянные банки.
Выход я нашел – стал наливать грушевый сок и компот в пластиковые большие бутылки. Потом, когда осенью поспели последние груши, надо было сварить из них варенье. Это варенье я тоже сложил в эти пластиковые бутылки. Ломтики груши не хотели лезть в узкое горлышко бутылки, но я был упорным огородником и все равно их туда засунул. При варке варенья из груш получилось много сиропа и это мне нравилось – в том смысле, что его просто надо было налить в бутылки через воронку, потом поставить на долгое зимнее хранение.
Я, кстати, попробовал макать в этот сироп блинчики из кабачков, и чуть не отгрыз себе пальцы, такое вкусно у меня получилось. Но съесть двадцать литров сиропа зимой я один не смог. Сначала хотел его осенью отдать в маленькое кафе, которое открыли на первом этаже моего дома, но времени на этот благородный поступок у меня не нашлось. Потом наступила зима с трескучими морозами, повалил как из рога изобилия снег, который надо было убирать в своем загородном доме каждое утро, и сироп остался в мастерской, среди бутылок с грушевым соком и яблочным компотом.
Зимой в мастерской работать было холодно, я иногда заходил и смотрел на эти многочисленные бутыли с соком, компотом и сиропом. Их было около пятидесяти штук – почти двухсотлитровая бочка. Все их я завинтил крышками, и пока в мастерской было около ноля градусов, они стояли мирно. Но когда на улице ударили морозы под сорок градусов, они стали замерзать, и я обратил внимание, что некоторые бутылки так раздулись, что стали напоминать волейбольный мяч, – там образовался лед.
Проклиная все на свете – и сок и морозы, я стал отвинчивать на них крышки, но было уже поздно – все содержимое превратилось в лед, и он полез из бутылки наружу, на верстак и пол. Спасти мне удалось только яблочный компот – я его пил каждый день и сорок литров его поставил в сенях – чтобы не ходить за ним в мастерскую по морозу. С грушевым сиропом тоже не было проблем – он не желал замерзать при морозе, а вот с соком я намаялся. Когда зима стала кончаться, компот я уже выпил и захотел попить грушевый сок. Но он так замерз, что весь превратился в лед, и я не мог его даже попробовать. Пришлось оттаять пару бутылок в бане, но когда лед растаял и снова стал соком, его нельзя было пить – сахара в этих грушах было мало, и он был невкусным.
Сейчас, когда на улице стало по-весеннему тепло, я все бутылки с льдом вытащил на улицу и поставил вдоль фундамента дома – мне надо было вылить этот невкусный сок и выкинуть, наконец, пустые бутылки. Но лед в них таял медленно, и прошла уже неделя после того, как я их поставил под весеннее солнышко. Снег на крыше уже таял, вода тоненькой струйкой стекала в пластмассовые бочки. Этой водой было удобно стирать – она была мягкая и совершенно бесплатная. Но в огороде еще снег не таял, метровые сугробы немного опустились и многочисленные воробьи стали клевать упавшую зимой крупу, которая вытаяла из-под снега.
Это были такие неряхи – они половину своего корма просыпали из кормушки на снег и теперь скакали по нему, отыскивая хлебные крошки и крупу. Кроме воробьев, утром прибегали две голодные мышки, которые сделали себе в снежных сугробах маленькие тоннели. Но тоннели в снегу около фундамента дома, где стояли в ряд многочисленные бутылки с наполовину оттаявшим грушевым соком были большие, и я не мог понять, кто их сделал и зачем, пока не увидел ранним весенним утром их обитателей.
По утрам, после завтрака, я выходил в огород, садился под яблоней на табуретку, доставал трубку с табаком и закуривал. Пока сидел с трубкой, думал, с чего начать весенние работы в огороде, когда в нем растает снег. Работы было много, но пока снег не растает, мне не стоило даже беспокоиться. Работы сейчас не было совсем, разве что надо было вылить грушевый сок из бутылок, которые стояли у фундамента, а потом их связать и выкинуть в бак для мусора.
Я уже собрался встать и пойти в дом, когда краем глаза уловил какое-то движение у сугроба, рядом с бутылками грушевого сока. Из сугроба вылез какой-то большой мохнатый зверек грязно- белого цвета. Он напоминал бобра, или сурка, но был больше – почти как собака. Но особенно меня поразило то, что на нем был ремень и сумка. Я не шевелился, а этот зверек подкрался к шеренге бутылок и стал их по очереди исследовать, как будто что-то искал. У одной из бутылок он остановился, наклонился, и, достав из своей сумки какую-то склянку, наполнил ее грушевым соком. После чего спрятал склянку в сумку и нырнул в сугроб.
Придя в себя от изумления, я поднялся и направился к этому сугробу. Зверька не было видно, и я подумал, что все это мне померещилось. Взял в руки бутылку с грушевым соком, сначала понюхал содержимое, а потом, когда удостоверился, что это на самом деле грушевый сок, но уже прокисший, стал думать, вылить его сейчас, или сначала пойти переодеться. Когда уже решил, что надо сначала одеться потеплее, из сугроба опять появился зверек, перепоясанный ремнем, с сумкой. Только на ремне у него висел какой-то длинный серебристый предмет, а на шее находились наушники, которые он немедленно одел и подошел ко мне поближе.
В моем мозгу зазвенели слова, которые мне не принадлежали – это пытался со мной пообщаться зверек с ремнем и наушниками. Я потряс головой от звона, но через секунду он закончился, раздались слова, которые я понял. В двух словах это мохнатое чудо объяснило мне, что оно прилетело ко мне в огород с другой планеты за горючим для своего летательного аппарата, так в путешествии по нашей галактике при столкновении с метеоритами из его звездолета вытекло горючее. Он долго искал, где его найти на нашей планете, и наконец, ему улыбнулась удача: он нашел то, что искал – в моем огороде. Сок, который стоял в бутылках вдоль фундамента и был таким горючим, только ему надо его сначала подготовить – убрать из него вредные примеси и добавить катализатор.
Прослушав эту невероятную речь в моих мозгах, я спросил, что за звездолет и где он сейчас. Но он, видимо не понял, и снова полез в сугроб. Через несколько секунд он вылез обратно, протянул мне наушники, и в моей голове прозвенела просьба, чтобы я их одел. Сначала я их осмотрел со всех сторон, но потом надел и сразу спросил, что это. Мохнатый зверек понял вопрос и ответил, что это переводчик. А потом вернулся к грушевому соку – попросил отдать его весь, за небольшую плату, и согласился показать свой звездолет.
Мне не жалко было этого испортившего сока – все равно я бы его вылил. А тут мне предлагали его купить, причем весь. Это была невероятная удача, и я сразу согласился. Мохнатый покупатель звездного горючего обрадовался, нырнул в сугроб и через несколько секунд из белого снежного плена, стряхивая с себя сосульки, показался небольшой, метра три длиной, космический корабль. Он парил в воздухе несколько секунд, а потом опустился в сугроб и там застыл, как кусок льда.
Он и в самом деле напоминал лед – но очертания его корпуса были похожи на длинный сплюснутый шар, или эллипсоид. Мохнатый пилот этого красивого космического корабля вновь вылез из сугроба и протянул мне небольшую металлическую коробочку и цепочку с мерцающим кулоном малинового цвета – это была плата за звездную солярку для его космического корабля. Потом попросил меня удалиться подальше от сугроба, так как процесс очистки горючего был опасным для моего здоровья. После заправки он сразу же собрался улететь и поблагодарил меня заранее за помощь. Я отошел метров на двадцать к калитке и оттуда стал наблюдать за действиями инопланетянина.
Все происходило очень быстро – сначала из сугроба вылетел космический корабль, опустился рядом с бутылками грушевого сока, из него выбрался мохнатый пилот, волоча за собой шланг. Он засовывал его во все бутылки с соком, и все содержимое исчезало прямо на глазах. Одновременно из корпуса корабля полилась ярко-красная жидкость, и весь снег около моей теплицы стал красным – это, по-видимому, были отходы от химической реакции, которая с грушевым соком происходила в корабле.
Через минуту все было кончено – все бутылки, в которых было около ста литров грушевого сока, оказались пустыми. Мохнатый пилот помахал мне рукой, залез в корабль и он стал подниматься – сначала очень медленно, потом побыстрее, и наконец, на высоте двух метром просто растворился в воздухе.
Я снял наушники, подошел к ярко-красному сугробу, посмотрел на опустевшие бутылки и отправился на кухню – мне надо было выпить что-нибудь горячее, посмотреть на внеземные подарки, и научиться ими пользоваться. Особенно меня обрадовало то обстоятельство, что мохнатый пилот оставил мне переводчик – значит, когда он будет путешествовать по звездным мирам, снова залетит ко мне на заправку.
Мне крупно повезло в жизни, – у меня не только были папа и мама, а еще были деды по отцу и матери и целых две бабушки. Дед и бабушка по матери жили в Таганроге, и мама нас с Левой, моим братом, брала с собой, когда ездила повидать своих родителей. Мы с Левой тогда были маленькими. Я, по-моему, только начал ходить в школу, а Лева был младше меня на целых четыре года, и можно представить, какой он тогда был, шпингалет.
Но это не мешало ему лазить со мной по шелковице и есть там красивые, вкусные ягоды. Дед Михаил нас прогонял с крыши и с этого дерева, но мы с Левой все равно туда залазили, позже, – очень уж вкусные были эти фиолетовые ягоды, только они марали наши губы и руки в синий цвет. Хорошее и счастливое было время, для нас обоих, и там мы не скучали. Если вдруг соседи занимались постройкой сарая, то мы тут же оказались рядом и помогали месить ногами саман для кирпичей. Но больше всего мы любили ходить на Азовское море, к которому спускались по длинной лестнице, предварительно посмотрев на солнечные часы перед лестницей.
Мы шли на пляж по городу, по его солнечным улицам, на которых росли жердели. Они падали на землю, и нам можно было их собирать и съедать, тут же, не откладывая это в долгий ящик. Море было всегда теплое, и мы с Левой плескались везде, и на мелководье, и в местах поглубже. Однажды меня потащило течение, и какой-то мужик меня вытащил из воды – уже было глубоко, я не доставал до дня, и барахтался из последних сил.
После купания в море мы ели вареники с вишнями, холодную сметану, которую для нас доставала из большого погреба баба Дуня и мамины сестры – тетя Аня и тетя Рая. Во второй половине дома жила двоюродная мамина сестра, и перед входом рос на длинных лозах настоящий виноград, на больших его кистях было много темно-красных вкусных виноградин. После такого отдыха мы возвращались домой – на суровый, прохладный Урал и вспоминали Азовское море еще долго.
Дед Федор и бабушка Нюра жили в одном доме с нашими родителями. Бабушка пекла такие замечательные оладьи с манкой, просто пальчики оближешь. После я никогда не пробовал такие оладьи, – у меня сложилось впечатление, что кроме нее никто не умел печь такие вкусные оладушки. Дед был настоящий дед. Он стоял на воротах, когда мы играли около дома в футбол, кормил свиней, когда их держал в сарае у дома, и помогал мне выковывать заготовку для охотничьего ножа, когда я уходил на лекции в институт. Правда, лезвие оказалось немного штопором, но я потом отдал его Лехе, моему другу детства, и он на прессе его выпрямил. Этот нож у меня отобрал лейтенант милиции, и мне его до сих пор жалко. Когда я задерживался в институте, дед шел за меня дежурить в магазин, в котором я работал сторожем. Его там все уже знали.
Мы с ним ходили вместе за грибами, и я срезал грибы, которые он прошел, не заметив, и потом хвастался ему очередным обабком, который он прошел. Он воевал на японской войне, и я как-то выпросил у него солдатский кожаный ремень, у которого была пряжка, как у офицерского. Этот замечательный ремень заметила местная шпана, в одном походе, и пыталась его у меня отобрать, но мне было жалко его терять, и я достал сначала один нож, из кармана штормовки, а когда все охотники за моим ремнем отступили, второй – побольше, он висел в ножнах на этом ремне.
После смерти деда бабушка ушла жить к моей двоюродной тетке, которая жила по соседству, и вскоре умерла. За несколько лет до смерти она позвала меня и отдала мне клочок бумаги, на котором было что-то написано ее рукой. Я торопился в институт, и только на следующее утро прочитал эту записку. Она до сих пор лежит у меня в синей папке, где я храню, как плюшкин, всякие институтские шпаргалки, геологические карты, которые я составил, старые письма от девушек, свои грамоты, приглашения на свадьбы, билеты в кино, геологические задания и всякую дорогую для меня рукописную мелочь.
В этой бабушкиной записке было написано, что в колодце, рядом с ее деревней в Кировской области, разбойники спрятали золотые украшения, кресты, монеты,– после того как они обокрали церковь. Глубина колодца составляла десять – двенадцать метров. Разбойников потом всех убили, а золото так и не нашли. Об этом ей было известно со слов ее бабушки, которая и показала ей этот колодец.
Сейчас я, наверное, нашел бы время для поиска этого золотого колодца, несмотря на то, что в записке не было ни координат золотого колодца, ни названия деревни, в которой жила бабушка. По самым скромным моим подсчётам, разбойников убили в середине восемнадцатого века – это было лет двести тому назад, и при помощи геофизических приборов можно было попытаться найти этот колодец. На это надо было только время и удачу.
Но тогда, когда бабушка дала мне эту свою записку, у меня не было времени, чтобы заняться кладоискательством. Лекции в институте и работа сторожем отнимала все мое время, и когда я прочитал записку, подумал, что это бесполезное занятие, поиски этого золотого колодца. Я положил записку в синюю папку, где и обнаружил ее на днях, спустя тридцать лет после смерти бабушки.
Пусть тот, кому удастся найти это золото, поставит свечку моим прабабушке и бабушке, которые хранили эту тайну до самой смерти и передали ее мне – ленивому внуку.
Pulsuz fraqment bitdi.