Привет, Ромашка, моя новая официантка, ребёнок в конопушках, смешливый и невинный. Как оно, работать Красной Шапочке в лесу, полном страшных и пьяных волков?
Из-за барной стойки девучку было едва видно. Она хлопала наивными серыми глазищами, а ветерок с моря шевелил рыжее облако над её головой.
"Знакомься: Маша, твоя новая официантка" – крикнул наш шофёр Лёха Троцкий, разгружая сумки.
"Здрасьте!" – расплылась в улыбке Маша.
"Здрасьте-здрасьте…" – с сомнением ответил я. Как такого ребёнка выпускать к нашей, мягко скажем, разной публике?..
Вопреки моим опасениям, никаких проблем не возникло. Маша носилась по залу с полными подносами, пританцовывая и сияя. В первый же день она сорвала бурные аплодисменты в зале, станцевав на бегу под Земфировские "Ромашки". Я, погружённый в изготовление десертов, всё пропустил. Услышав, что в зале хлопают, я поднял голову и увидел только, как Маша с пустым подносом в руке опускается в картинном реверансе, благодаря зрителей.
"Обожаю "Ромашки"" – бросила она, пролетая мимо меня на кухню.
Так и было. У Маши был плеер "Sony" и там постоянно крутился диск "Земфиры". Танцевала она постоянно, и сидя, и на бегу. Может, и во сне, но я не видел. Физически непростая работа официантки в летнем пляжном баре, казалось, её вообще не утомляла. Свежим ветерком она пролетала по залу, заражая всех своей радостью. Очаровательный смешливый ребёнок с ослепительной улыбкой и конопушками на чуть вздёрнутом носике. Ну кто мог бы её обидеть?
Из-за постоянно заткнутых ушей докричаться до неё было невозможно. Как-то она вытанцовывала посреди ещё пустого бара, подпевая любимым "Ромашкам". Я кричал: "Маша! Маша!" – ноль внимания. Подошёл сзади, сорвал наушники:
"Слышь, Ромашка, отзываться надо, когда бармен зовёт!"
Больше Машей её никто не звал. Только Ромашкой
Тяжёлый выдался день. Не то, что полная посадка – на руках друг у друга сидели. Пьяные, трудные, перевозбуждённые. Смена обещала быть долгой. Я видел, что основная отдача в зал идёт крепким алкоголем. Танцы на пятачке перед стойкой диджея быстро сходили на нет. Последние тела с остатками сознания, крепко обхватывая друг друга за различные участки спины, совершали хаотичные па с уменьшающейся амплитудой. Кто-то пускал пузыри, уронив голову в тарелку, кто-то орал, кто-то взывал к уважению. Особенно неприятным фактом было то, что охранников в баре не было.
Ромашка обслуживала столик с группой молодых парней. Её улыбка все так же сияла, но уже не пробивалась сквозь плотный алкогольный угар и никого не трогала. Вдруг краем глаза я заметил резкое движение. Ромашка, чуть согнувшись вперёд, что-то прокричала развалившемуся на стуле клиенту. Тот пальцем ковырялся в зубах, презрительно сплёвывая. Она залетела за стойку, глаза горят яростью, руки сжаты в кулаки.
"Этот… ... схватил меня, задрал юбку… и полез… туда…" – в этот момент слезы брызнули из её глаз. Я взял её за плечи и отвёл на кухню. Пьяная в дымину повариха села утешать рыдающую Ромашку.
Всё это время обидчик так и сидел, развернувшись к стойке. Его компания продолжала закидывать в себя стопку за стопкой, а он явно ждал развития событий.
Я подошёл к нему, заорал, перекрикивая музыку, почти безуспешно:
"Ты что творишь? Она ребёнок совсем"
Он сплюнул куда-то в сторону моих ботинок и встал.
"Пусть привыкает, если в официантки пошла."
Мы стояли лицом к лицу, от него так разило табаком, водкой и застарелым потом, что я отшатнулся. Он ухмыльнулся, приняв это за отступление и шагнул вперёд, сокращая дистанцию. Его друзья отставили стопки и начали потягиваться, разминая плечи.
"Она официантка, а не прocтитyткa, не перепутал?" – прокричал я.
Ситуация была аховая. Шестеро крепких парней готовились от души запинать одного не шибко крепкого бармена. От пьяной поварихи и двух девчонок официанток тоже помощи ждать не стоило. Диджей ещё… Я обернулся, но за стойкой его не обнаружил. Тоже отпадает. Да ещё и за погром в баре потом я отхвачу. Возможно, материально. Перед глазами всплыло вечно раздражённое лицо владельца и захотелось выть. Отступать тоже было некуда. Мы играли в гляделки целую вечность, когда кто-то сзади потянул меня за плечо. Сзади стоял владелец соседнего бара и сотрудник милиции в форме. За ними маячила моя вторая официантка Оксана.
"Иди за стойку" – крикнул мне сосед – "мы разберёмся".
Проходя, я заметил, что оба спасителя были изрядно пьяны, но на ногах держались. Последний поставленный диджеем диск доиграл, музыка замолкла. В зале стоял гул множества голосов, не заметивших конца дискотеки. Компания угрюмо сидела за столом, мент что-то им объяснял. Ромашкин обидчик выглядел притихшим. Из кухни вышла Ромашка с распухшим носом, но уже вполне спокойная, и встала рядом, настороженно за ними наблюдая.
Ко мне подошел сосед.
"Посчитай их. Они сейчас уйдут и больше не вернутся. Этот бурой – мясник с колхозного рынка, и папаша у него из дирекции. Деньги есть, мозгов нет. Не парься, проблем не будет, Степаныч всё разрулит".
Оксана отнесла счёт на столик. Степаныч дёрнул подбородком в сторону белого листка. Парень нехотя взял счёт в руки, отсчитал несколько купюр и засунул их в бокал с недопитым пивом. Компания потянулась на выход.
Проходя мимо стойки последним, с перекошенным от злобы лицом, парень прошипел мне:
"Я вас закрою завтра же, на коленях у меня стоять будете!"
Утром на пересчёт пришёл хозяин бара. Он сидел напротив меня, всем своим видом, откляченной слюнявой губой, полуопущенными веками выражая полное презрение. Сплёвывал слова мне в лицо про уважаемого человека, которого я ночью обидел. Я попытался ему объяснить, по какой причине это произошло. Но то, что возмутило меня, его не затронуло абсолютно. Он брезгливо поворошил счета пальцем.
"Где его счёт?"
Я нашёл, подтолкнул ему.
Он схватил его и сунул мне под нос:
"Видишь сумму? Таких. Клиентов. Терять. Нельзя! Понял меня?"
Я молчал
"Я задал вопрос"
Я видел, что он начинает закипать. С трудом разлепив губы, буркнул:
"Понял"
"Чтобы лучше понял, ты оштрафован на сумму этого счёта. Учись разруливать проблемы, не оскорбляя клиентов. Вали отсюда!"
Я вышел из бара под палящее солнце. Вокруг бродили разморенные жарой туристы с надувными кругами. Из задней двери бара выскочила Ромашка в полосатом купальнике и, размахивая в воздухе полотенцем и подпрыгивая, помчалась к морю. Я развернулся и побрёл в другую сторону. Через 18 часов начнётся следующая смена, надо выспаться.
Любовь не пришла. Подкараулила и шарахнула пыльным мешком по глупой голове московского шефа. Бедняга выл от тоски на надувном матрасе под задней стеной бара, пока Ромашка, сияя, носилась между столиками с подносом, так близко и так недосягаемо. Конец истории про Ромашку и её недолгое путешествие через тёмный лес с волками.
Его имя вылетело у меня из головы напрочь. Пусть будет Семён, это имя ему подходит. Когда-то, за много лет до этих событий, он работал в одном ресторане с владельцем нашего бара. Один повар, второй бармен. Первый уехал в Москву и стал шефом, второй остался в Севастополе и открыл бар на пляже. Вроде как друзья, но ну её, такую дружбу…
Хозяин привез его как-то утром на машине, сплюнул через губу, что это друг, денег с него не брать, всё, что заказывает – записывать и стряхнул его с рук. Семён в это время стоял перед стойкой и играл желваками. С этого момента я ни разу не видел, чтобы они разговаривали.
Семён прижился. Он был лёгким и ненапряжным, улыбчивым и несуразным. Рассказывал смешные истории и задавал глупые вопросы своим приобретённым московским говорком. С утра до поздней ночи он проводил в баре, и причина этого была одна.
Я своими глазами видел, как он влип. Это было в первый день, как "друг" сбросил его в наши заботливые руки. Семён сидел перед стойкой, потягивал Ркацители с минералкой из запотевшего хайбола и рассказывал байки из московской ресторанной жизни, когда из кухни ко мне впорхнула Ромашка и начала сосредоточено складывать салфетки треугольничком. На её ушах сидели наушники, она подпевала Земфире, периодически сдувая падающую на глаза прядь рыжих волос.
Семён запнулся на полуслове. Он смотрел на Ромашку расширенными зрачками, не отрываясь, с открытым ртом, и не мог отвести взгляд. Наверно так внезапно врезаются в стену. Или в асфальт… Я впервые увидел со стороны, как за мгновение в спокойно текущие в организме вещества попадает катализатор и вызывает взрывную реакцию, образуя связь, пусть и одностороннюю.
Ромашка закончила складывать салфетки. Она мазнула равнодушным взглядом по обалдевшей физиономии москвича и, пританцовывая, побежала в зал их раскладывать. Семён зачарованным подсолнухом провожал взглядом своё рыжее солнце, не в силах оторваться. Больше покоя он не знал. Он просидел в баре весь день, разговаривая со мной, периодически теряя нить разговора, потом, как бы выходя из ступора. Попыток подойти к объекту страсти он не делал. Когда Ромашка его замечала, отводил глаза.
Когда под утро расползлись последние клиенты, я вышел через заднюю дверь и обнаружил Семёна спящим в позе эмбриона на надувном матрасе под стеной бара.
Неопытная Ромашка постепенно осваивалась. В работе официантки есть свои маленькие хитрости. Всё-таки на работу мы ходим, чтобы зарабатывать деньги, как бы других этот факт не расстраивал. Я видел, как она поправляла салфетки на столике при расчёте, чтобы услышать заветное "Спасибо" и, ответив "Это вам спасибо", положить в карман сдачу. Как она закусывала нижнюю губу или бросала игривый взгляд через плечо на сорящего деньгами клиента. Как она научилась медленно хлопать своими длинными ресницами, производя гипнотическое действие на того, кто смотрит ей в глаза. Я в тот период уже встретил свою будущую жену и голова моя была забита совсем другим. Но мне было немного жаль наблюдать такие перемены. Как-будто на моих глазах навсегда уходило детство.
Семёна Ромашка демонстративно не замечала, а он страдал до слёз, до боли в груди. И не подходил, только провожал её умоляющим взглядом.
Один раз у меня сместилась смена, не вышел мой сменщик (ссылка на эту историю внизу). Ромашка убежала домой, я остался с официантками второй смены. Я увидел, как постепенно ожил Семён. Опять начал шутить, рассказывать свои байки, только иногда ненадолго зависая с застывшим взглядом. Как будто вампира оторвали, и он начал восстанавливать потерю крови. Это взаимная любовь даёт силы. Неразделённая любовь вытягивает жизнь.
Повеселевший Семён под утро стоял в одних плавках и бейсболке сбоку от стойки, когда перед опустевшим баром с тихим свистом остановился линкольн-купе. Из него вылез молодой парень, помог выйти своей спутнице, ослепительно красивой высокой девушке. В бар они вошли уверенной походкой кинозвёзд на красной дорожке в Каннах. Семён проводил взглядом посетительницу и восхищённо прошептал:
"Вот это красота…"
Я удивлённо посмотрел на несчастного влюблённого. Такая реакция внушала надежду на исцеление. Шёпот был слишком громким. Парень усмехнулся, а сидевшая спиной к стойке девушка развернулась вполоборота на стуле к Семёну. Вид у него был довольно комичный в бейсболке в цветочек и с профессиональной поварской деформацией, свисающей над плавками. С ехидной усмешкой утренняя звезда спросила:
"А что это у нас за говорок такой интересный? Откуда приехал?"
"Из Москвы" – гордо сказал Семён, втягивая живот.
"Люблю кататься на москвичах…" – мечтательно закатила глаза она, явно не имея в виду чудо отечественного автопрома.
Семён расстроился и ушёл спать на свой матрас.
Приближался конец сезона. Семён, сидя перед стойкой, сказал, что директор поставил ультиматум: или он немедленно возвращается, или останется без работы. Надо уезжать. Я видел, что ему тяжело. И видел, что он очень устал и хочет закончить эти мучения, каким способом – уже неважно. Вся наша летняя история катилась к финальным титрам. Мы паковали посуду, Семён чемоданы.
Дождавшись, когда рядом никого не будет, ко мне подошла Ромашка, задумчиво взяла стакан и начала тереть его одним из моих полотенец.
"Как думаешь, он правда меня любит?" – тихо спросила она.
"Не знаю, любовь у всех разная. Не могу говорить за него." – пожал я плечами. – "То, что он мучается вижу, а любовь ли это…"
Молчание затягивалось. Я ей не помог. Ромашка глубоко вздохнула:
"Он предлагает мне поехать с ним в Москву"
"Замуж зовёт?"
"Об этом он не говорил"
Я пожал плечами: "Тебе это зачем? То, что ты его не любишь я знаю точно"
Ромашка кинула полотенце на стойку и развернулась ко мне.
"Надоело всё"
Она почти кричала, и её огромные серые взрослые глаза смотрели в упор, без привычного кокетства. Я видел все стадии ромашкиного взросления. Нежные бутончики в её глазах распустились. Их сияние стало ярким и бесстыдным. Теперь они подвяли и забурели по краям. Пересохшие лепестки бесшумно осыпались к моим ногам.
История взросления всегда грустна. Люди – жалкие бабочки. Наши коконы полны шипов и крючьев. Мы вылезаем из них, покрытые шрамами и расползаемся по норам, так и не сумев расправить порванные в лохмотья крылья. Небо не для нас.
Через полчаса две покалеченных бабочки, сидя на горячем парапете, провожали садящееся в море солнце. Привычная с детства красота не трогала душу. Говорить было не о чем. Сезон закончился и люди разъехались по своим городам, а нас, как мишуру после праздника, распихают по коробкам до следующего сезона. Губы Ромашки еле заметно шевелились, вели неслышный диалог. Я не мешал. Будто услышав мои мысли, она повернулась.
"Поеду"
Я пожал плечами.
"Не хочу вот так каждый год. Будто жизнь прошла."
Она обняла меня
"Спасибо за всё"
и чмокнула в щёку.
Позже, при свете фонарей, мы перетаскали запакованные коробки и разобранную мебель в грузовики. Бар закрылся, Севастополь схлопнулся в своих границах до следующего лета. А самолётом в столицу улетала бабочка с разорванными крыльями, чтобы больше не возвращаться.
Я был лучшим учеником класса, всю школу одни пятёрки. Любая четвёрка – дома пилка дров, в два голоса:
“Четвёрка хуже двойки! Двойка – просто не знал, четвёрка – значит кто-то знает лучше тебя… Он тебя за пояс заткнёт…”
“Будешь так и дальше учиться – пролетишь мимо института, будешь дворником, улицы мести…”
“Ты должен получить золотую медаль…”
“Ты должен быть лучшим…”
“Не поступишь – загремишь в армию, отправят в Афган…”
“Не поступишь… барабанная дробь… прямая дорога в ПТУ”
Жуть.
Знакомые обороты?
Зловещие предсказания начали сбываться
Медаль пала в неравной борьбе озабоченной классухи с моим пубертатом. В выбранный институт с первого раза не поступил. В запасной вариант тоже. И всё бы ладно, год поработаю, поступлю со второго раза, но есть одно осложнение: пенсия по утере кормильца, которую платят только во время учёбы. Какие-никакие, но деньги. Мама напрягла знакомых, и впихнула меня в ПТУ, учиться на телемастера. Чтобы пенсию не потерять.
Я и ПТУ… Я! и пту… Каким высокомерным болваном я был…
И вот первый день…
Знаете, как я это себе представлял? Такой холёный домашний кот, которого кинули на помойку, в центр бродячей кошачьей стаи. Пэтэушники. Такие хулиганы-вырожденцы, обязательно с беломориной, прилипшей к откляченной нижней губе. И, обязательно, в клешах и кепке. В Советском Союзе не особо старались повысить престиж средне-специального образования.
Ожидание ≠ реальность
Забегая вперёд, там, в фазанке 1 был, наверное, самый весёлый год в моей жизни. У нас была крутая и очень дружная группа под руководством мастака Ситыча. Подслеповатого, глухого, чего ещё желать студенту?
Не успели мы особо раззнакомиться, как нас отправили в совхоз собирать виноград. Я не был привычен к ручному труду. У нас не было дачи, и мои родные гордились этим. Мы, городские, руки в земле пачкать не будем. Дачи у частников, машины тоже. Слово “частник” произносилось с презрением и плохо скрытой завистью. Снобизм временами принимает причудливые формы.
Как-то я не подумал об этой советской традиции.
Сейчас в кандалах наше ПТУ погонят на плантации, и Ситыч на гнедом коне будет гарцевать по полю и бить нагайкой по нашим мокрым от пота спинам. Я был угрюм, остальные нет. Подошёл к нашим. Феликс травил байки про Банана, пацана из нашей группы. Это как мальчик Бананан из фильма Асса, только на один слог короче. Банан косил под Рому Рябцева, разговаривал чуть в нос, почему-то это считалось круто.
Под “…а остров оказался обитаемым, и когда корабль спасателей подошёл к берегу, в воздухе уже пахло жареным б(Б)ананом”
Все грохнули, Банан насупился, а я понял, что, наверное, ничего страшного во всём этом нет.
Подогнали автобусы, старые раздолбанные ЛАЗы. Нас было так много, что мест не хватало. В открытые двери нашего ЛАЗика просунулся Ситыч. Держа очки перед глазами, он оглядел салон. Высунулся наружу:
– Нет свободных мест всё занято.
Под окнами автобуса стояла стайка девчонок-электромонтажниц. Мы возбуждённо загалдели:
– Пусть залазят!
– Место уступлю!
– На коленках посидят!
Ситыч замахал на нас руками:
– Хватит галдеть! Один автобус поломался, не доехал. Потеснимся?
– Конечно! – заорали мы.
Девчонки полезли в автобус. Одна из них, маленькая, похожая на Румянцеву в фильме “Девчата”, только с залитым лаком начёсом, остановилась возле меня. Я подскочил, говорю:
– Садись, я постою.
Она сверкнула белозубо, сморщила веснушчатый нос:
– Сиди. Возьмёшь на ручки?
– Залезай.
Она без разговоров прыгнула на моё правое колено, обхватила за шею:
– Я Дейчева. Света
“Опять Света…” – подумал я.
Автобус запрыгал на ухабах, Света на моём колене, взвизгивая на особо крутых подлётах. Всю дорогу до Андреевки я прижимал её к груди, чтобы не улетела вслед за моей недавней грустью.
Как ни старался бесноватый Горбачёв вырубить все виноградники в Крыму, а на мой век хватило. Казалось бы, какое отношение к алкоголизму имеют уникальные сорта винограда, из которых делают элитные вина… Но властный голос сказал: “Анкор!”. Горби послушно прыгнул через палочку, и подставил холку под ласковую руку хозяина, радостно виляя хвостом. Конкурента убрали: мелочь, а приятно. А наши виноградари сплюнули и пошли восстанавливать всё, в очередной раз уничтоженное. О выброшенном на помойку истории президенте в Крыму вряд ли кто-то жалел.
Конечно, мы думали: «Эх, сейчас как нажрёмся винограда!»
Конечно, совхозники снисходительно улыбнулись в усы.
Нас послали на уборку самых ординарных сортов: ркацители и изабеллы. Первый был на редкость кислым, от второго характерный привкус и запах не выветривался никогда. Оба в промышленных масштабах потребления вызывали жуткую изжогу и прочие проблемы с пищеварением.
Неподалёку были виноградники с элитными “Победой” и “Кардиналом”, но нас туда не пускали. От бесплатной раб. силы ценный продукт охраняли вполне делового видя дядьки с ружьями, заряженными солью. Мы так думали. К счастью, никто это своими мягкими тканями так и не проверил.
Автобусы остановились на заасфальтированной площадке перед трёхэтажным пансионатом. Нас построили. Ситыч, щуря слепые глаза прошёл вдоль строя, выкрикивая наши фамилии, мы поочерёдно “якали”.
“Потому что дисциплина должна быть!” – говорил Ситыч, торжественно вздымая указательный палец.
Мы согласно кивали: кому, как не нам об этом знать.
Перекличка закончилась, в дороге ни усушки, ни утруски, все доехали до конечного пункта. Пересчитанные девчонки ускакали в пансионат. Их равномерно расселили по трём этажам, а мы на месте сразу оценили удобство перемещения до третьего по балконам без всяких акробатических навыков.
Сверкнула мне на прощанье улыбкой Светка Дейчева, прежде чем скрыться за углом. Я помахал ей рукой. Ну совсем не мой типаж. Ну вот ни капельки. Если не считать, что любовью нежною люблю девчонок живых и чуть сумасшедших. А тут всё присутствовало в превосходной степени.
Нас нестройной колонной пригнали на площадку, заросшую прижухлой за лето травой. По периметру стояло три плацкартных вагона на кирпичных подставках вместо колёс. Вместо некоторых окон зияли дыры, но это совхозников не парило. Пейзаж не вдохновлял. Зелень с кипарисами и магнолиями – это где-то там, в женском царстве ловких пальчиков электромонтажниц, расправляющих чистые простыни на кроватях с полированными спинками.
У нас – хардкор. Облупленные эмалированные умывальники под навесом, сушёная трава на плацу, сушёная трава до горизонта и труп поезда с советскими гербами по зелёной краске. Мы закинули сумки и заняли свои места согласно купленным билетам.
Купе проводников заняли двое служивых: Миша и Рома. Они быстро взяли на себя роль взводных. Мы не парились ровно до того момента, когда на рассвете следующего дня они встали в разных концах вагона с короткими арматуринами в руках. С воплями:
“Р-р-рота, подъём!”
они строевым шагом двинулись навстречу друг другу, молотя своими дубинами по облезлым поручням.
Тут, казалось бы, восстать, устроить им сталинградскую битву. Нас много, и поздоровее были некоторые, как друг мой Ванька, например. Но зачем? Утренний адреналиновый будильник был единственный причудой.
Зато мы быстро оценили, как удобно иметь прослойку между группой и Ситычем, лихую и безбашенную. На любую реплику мастера служивые рявкали, по-военному грасссируя, что-то не поддающееся переводу. Ситыч плыл и млел, эти звуки ласкали его слух, как нежное воркование опытного искусителя ласкает пушистые ушки наивной барышни. Удовлетворённо покивав, он мигом переключал своё внимание на что-то другое, и мы могли спокойно возвращаться к своим безобразиям.
И первое как раз уже готовилось, когда двое фазанят, Вадик и Владик, два попугайчика-неразлучника, неподалёку обнаружили растение из семейства паслёновых с очень любопытными свойствами…
У меня есть немалый опыт общения с одержимыми людьми. Одержимыми по-разному. В том числе людьми с зависимостями. Мой школьный друг Тимур в десятом перешёл с лёгких наркотиков на тяжёлые. Его любимая сказала:
– Если ты не завяжешь, я уйду.
Он ответил:
– Если ты уйдёшь, я повешусь.
Он не бросил.
И они оба выполнили свои обещания.
Через пару лет Тим приснился мне. Он шёл следом по Сумской2 и что-то бормотал под нос. Я кинулся к нему: “Ты жив?” Но он только смотрел сквозь меня и говорил тихо что-то неразборчивое. Я попытался его обнять и не смог. Не потому, что он был бесплотным, а потому, что промахивался. Я загребал воздух, а он оказывался на шаг дальше, или левее. Так я и не узнал, о чём он думал, когда совал свою умную голову в петлю, что его толкало: желание доказать или тоска, не дающая жить.
В нашей группе в ПТУ тоже были друзья с такой зависимостью, Вадик и Владик. До шприцей дело тогда ещё не дошло, но в некоторых специфических областях ботаники они разбирались на отлично. В отличие от Тима, на самом деле умного, думающего парня, Вадик с Владиком горя от ума не знали. Может, поэтому они тогда веселились в колхозе, а не лежали на Мекензиевых горах3.
За прошедший день мы от души намахались и накидались виноградом на свежем воздухе. Бессонница нас не мучала. Только служивые вырубили свет, вырубились мы. Под тихое урчание перловки с мясом белого медведя в животах, мы бегали по бесконечным рядам ркацители за весело повизгивающими электромонтажницами, кидались в них спелыми гроздьями винограда, а они в нас тем, во что были одеты. Сон, похожий на райские кущи выполнившего свою шахаду воина, разорвал истошный вопль:
– Кролики!!! Лови их!
Я подскочил и врезался головой в багажную полку, вокруг заворочались соседи. Опять вопль, из другого конца вагона:
– Вон он! Лови!!!
Топот ног. В коридоре возле нашего “купе” появилась щуплая фигура. За спиной в окне висела круглая луна, я видел только силуэт. Неизвестный почесал затылок и изрёк:
– На этой грядке я уже урожай собирал.
И ускакал в другой конец вагона.
Мой друг Ванька, который позже стал местным лидером в секте харизматов [я не в курсе, как они друг друга называют] с размаху долбанул пяткой в стену и заорал:
– Эй, командиры, у нас кто-то с катушек слетел.
Пара наших служивых спала в купе проводника, единственном месте, которое закрывалось сдвижной дверью, поэтому начало представления они благополучно проспали. В вагоне зажглись плафоны. Взъерошенная голова Владика появилась в проёме нашего “купе”. Он внимательно осмотрел пол, поднёс к губам палец:
– Т-с-с!
Мы замерли…
Осторожно, на носочках, он вошёл между полок, застыл. Коршуном бросился на что-то вниз, на пол, по пути врезался башкой в стол. Удерживая под своим скрюченным телом воображаемую добычу, он заголосил:
– Вадя-а-а! Я его поймал!
Ваня свесился с полки, спросил ласково:
– Владик, покажи нам, что там у тебя? Кого ты поймал?
Владик повернул к нему голову и сказал обиженно:
– Я тебя, Настён, ещё не простил!
И опять уткнулся лбом в грязный пол.
Мы скрутили обоих, стянули им руки ремнями. Что с ними делать никто не знал. Решили: пусть сидят, к утру может отойдут. И только погасили свет, на площадку перед нашими вагонами вкатила скорая.
Миша, один из наших служивых обречённо покачал головой:
– Картина Репина «Приплыли»… Стуканули. Нарколожка прикатила.
– И что теперь? – Спросил кто-то.
– На учёт поставят и исключение. И на всю жизнь испорченная справка из ПНД4.
Миша быстро оценил обстановку.
– Вань, – выбрал он самого здорового, – откати дверь в конце.
В вагоне мы занимали две трети его длины, оставшаяся треть была совсем разгромленной, без окон, со следами пожара. Проход к ней был перегорожен снятой купейной дверью. Ваня открыл проход мы впихнули туда связанных товарищей, уложили на пол. Их, кажется, начало отпускать. Пацаны лежали на полу и молча таращили на нас глаза.
– Закрывай! – Скомандовал Миша. Дверь темницы захлопнулась. Буквально через минуту в вагон вбежал Ситыч:
– Всем на построение! – закричал он.
Мы потопали на выход.
Я вспоминаю нашего мастака, и думаю, сейчас бы ему здорово прилетало за внешнее сходство с Джо Байденом. Вылитый американский президент, только вместо пересаженной неясно откуда шевелюры – редкие кудряшки на розовом черепе.
Мы построились, по бокам от нас встали шеренги из соседних вагонов. Мастера устроили перекличку. Из первого санитары вывели двух пацанов. Оба ловили на себе каких-то насекомых.
– Прикинь, – толкнул меня кто-то из наших, – наши хоть кроликов ловили, а эти блох.
Ситыч повернулся на шёпот. Миша, не дожидаясь, рявкнул:
– Р-разговорчики в стр-рою!
Наступила тишина. Первая группа пересчиталась, двоих бедолаг упаковали в РАФик5.
Ситыч развернулся к нам со списком. Лампа, висящая на растяжках над нашей площадкой, давала слишком мало света. Он стянул очки с носа и, держа их перед списком, начал зачитывать фамилии.
– А… Аби… Абигайлов?
– Я!
– Бак… ла… нов?
– Я!
– Бе-е… не… диктов?
– Я!
Когда дошла очередь до фамилий наших ночных охотников, кто-то из второго ряда тоже крикнул:
– Я!
– У меня все на месте. – Развёл руками Ситыч.
Один из медиков посмотрел на нас с сомнением, залез в вагон, но вглубь заходить не стал. Провели перекличку и в третьем вагоне, новых нарушителей не обнаружили. РАФик с горемыками укатил на хутор Пятницкого6
– Орлы! – потряс кулачком Ситыч нашей шеренге. – Мои бойцы за здоровый образ жизни!
– Радстратьсятащмастер! – Лихо проорал Миша в ответ и счастливый Ситыч пошёл досматривать сон.
Утром Вадик с Владиком бегали по вагону со слезами на глазах:
– Пацаны, вы настоящие… Настоящие…
Выговорить, кто мы “настоящие…” от избытка чувств у них так и не вышло. Миша поймал обоих, обнял за шеи по-отечески, так, что на дурных лбах вены повздувались.
– Ну, что, – сказал он, – теперь вы у нас “Кролики”. И вам круто повезло. Если б вас штырило так же, как соседей, стали бы “Блохами”.
С тех пор никто кроме как “кроликами” их не называл.
А потом я решил стать виноградарем-ударником, потому что, только перевыполнив план, можно было уехать на выходные домой, а Светка Дейчева, оказалась не против со мной погулять по Севастополю.
О чём говорят мужчины вы уже знаете.
А о чём думают 17-летние пацаны примерно с подъёма и до самого отбоя, и ещё некоторое время после него, в курсе? Да ещё и вдали (относительно) от дома. А если в километре от твоей холостяцкой вагонной полки трёхэтажный пансионат… А в нём в кроватках с полированными спинками спят девочки-электромонтажницы с ловкими пальчиками и насмешливыми улыбками?.. Там пахнет помадой, конфетами и тёплой кожей… И лаком для волос. Сильней всего лаком для волос. “Прелесть”.
Ну конечно об уборке винограда ударными темпами, о чём ещё?
Сколько раз мы мысленно благодарили архитектора пансионата, сделавшего такие удобные балконы, по которым без всяких навыков скалолазания можно было добраться и до третьего этажа.
Сколько раз мы бессовестно и эгоистично радовались слабому зрению нашего мастера, который, даже поймав с поличным, не мог потом никого из нас опознать. Все мы, ”Маугли”, были для него на одно лицо.
Мы обнесли все грядки, утрамбовали виноград в большие баки, типа мусорных. Кто-то хотел залезть сверху и изобразить Челентано из “Укрощения строптивой” и мы бы даже ему подпели:
“Фьёри э фантазия
Ла-лала-лала-ла”.
Но злой рок в облике совхозного надсмотрщика разогнал нашу творческую группу.
Да и толку? Камер у нас не было, интернета тоже. Так, воспоминания на всю жизнь, не больше. Фоток нет, пишу вам текстом. 1992 год. Да, тогда был совсем другой мир.
С набитыми виноградом животами вечером идём “домой” в вагон. Как первомайская демонстрация, только без лозунгов и знамён, чеканя бодрый шаг держим равнение на фасад пансионата. На трибунах своих балконов стоят девочки и машут нам руками. И на одном из балконов второго этажа прыгает мелкое улыбающееся счастье, Светка Дейчева. Она машет рукой мне, играет бровями, изображая головой болливудскую танцовщицу, и её большой палец как бы невзначай тыкает в развевающуюся за спиной занавеску. Я тоже машу ей и считаю:
Раз… Два… Три… Четыре… Пятый балкон слева, второй этаж.
Я подмигиваю ей, она мигает обоими глазами сразу. Я иду в вагон и никак не могу перестать улыбаться.
Ночь. Закончились уютные разговоры в вагоне без стука колёс. Закончился чай, вскипячённый прям в стакане двумя лезвиями “Нева”, погасли плафоны. Тишина у аскетов, шуршание у гедонистов. Две тени бегом пересекают плац, похоже и мне пора.
Я не с ними, я сам. Они, два друга, с первого дня занимаются ночным скалолазанием. Там, в кустах под пансионатом, они и познакомились. Сегодня ночью я выждал минут десять, им как раз хватило очистить фасад перед моим восхождением. Как тать ночной, по кустам и зелёным посадкам, избегая фонарей, бегу вперёд извилистым зигзагом. Без задержки взлетаю на второй этаж, чуть не рву натяную верёвку с трогательными розовыми шортиками.
Pulsuz fraqment bitdi.