© Софи Кортес, 2024
ISBN 978-5-0062-8799-0
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Германия, 1510 год. Неспокойное, тревожное время. Время великих перемен и потрясений, на пороге которых стоит вся Европа. Старый средневековый уклад доживает свои последние дни. Рушатся прежние устои и порядки. В сердцах и умах людей зарождаются новые, дерзкие идеи.
Ветер Реформации уже веет над германскими землями. Смелый монах Мартин Лютер готовится бросить открытый вызов всесильной католической церкви и Папе Римскому. Его будущие 95 тезисов потрясут мир и расколют некогда единый христианский мир на два непримиримых лагеря.
Но пока этот решающий миг еще не настал. И повсюду в империи кипит своя, обычная жизнь. Бурлят ярмарки в городах, где разноязыкая толпа теснится у прилавков с экзотическими заморскими товарами. Скрипят телеги по разбитым дорогам, везя в замки и монастыри оброк. Горят костры инквизиции, испепеляя еретиков. Рыцари в блестящих доспехах рубятся на турнирах за благосклонность знатных дам. Шуты кривляются, развлекая балами знать. А крестьяне гнут спины в полях, с тревогой глядя на проносящиеся над замками грозовые тучи – предвестницы больших потрясений.
И среди всей этой пестрой круговерти человеческих страстей и надежд разворачивается история одной необычной любви. Любви, которой предстоит пройти через множество испытаний – социальных условностей, интриг, войн и расстояний. История двух душ из совершенно разных миров, разделенных сословными барьерами, но объединенных одним на двоих пламенным, всепоглощающим чувством.
Отважный граф Эрих фон Райхерт – бесстрашный воин, успевший покрыть себя неувядаемой славой в сражениях с турками и крестьянскими бунтами. Прекрасная, как майский рассвет, Амалия – дочь простого бюргера-ремесленника из Нюрнберга. Две линии судьбы, которым Провидение начертало пересечься и слиться воедино.
Но путь их любви будет вымощен не лепестками роз, а острыми камнями раздоров, противостояния кланов, социальной розни, доносов, покушений и клеветы. Влюбленным предстоит пройти через горнило страданий, разочарований и горьких потерь. Они будут то обретать надежду, то вновь ее терять. Расставаться в беде и заново находить друг друга.
Суждено ли несчастным влюбленным обрести тихую гавань семейного счастья? Сможет ли пылкая страсть растопить лед сословных предрассудков и суеверий века? Или Амалии и Эриху уготована судьба Ромео и Джульетты – умереть ради торжества своей запретной любви? Об этом наш рассказ. Рассказ, уводящий читателя в далекий красочный мир германского Ренессанса – во всем его многоцветии, контрастах и противоречиях.
Аугсбург, май 1510 года.
Яркое весеннее солнце весело искрилось на начищенных до зеркального блеска рыцарских доспехах. Блестели на ветру разноцветные штандарты и гербы знатных семейств, вьющиеся над шатрами и павильонами знати. Ликующе ревела, волновалась многотысячная толпа зрителей, заполнив до отказа трибуны и галереи огромного ристалища.
Сегодня в древнем баварском городе Аугсбурге, славном своими ремеслами и ярмарками, был большой праздник. Здесь, на потеху публике и с высочайшего позволения самого императора Максимилиана I Габсбурга, состязались в боевых искусствах лучшие рыцари со всех концов Священной Римской империи. Славные имена, овеянные боевой славой. Цвет и гордость германского воинства.
В богато украшенной центральной ложе, увитой алыми лентами и усыпанной лепестками роз, восседали бургомистр Аугсбурга Ганс Мюллер с супругой и городские патриции – богатейшие купцы и банкиры. Вокруг них пестрым роем увивались изящно одетые пажи с подносами, уставленными кубками с игристым рейнским и заморскими фруктами.
Внезапно толпа заволновалась и загудела с удвоенной силой. На ристалище, гарцуя на горячем белоснежном скакуне, выехал статный рыцарь в черных, как ночь, доспехах, расписанных золотыми узорами. Тяжелое забрало шлема скрывало его лицо, но зрители сразу признали любимца турниров и дам – грозу сарацин, покорителя Вены, баловня военной фортуны – молодого графа Эриха фон Райхерта.
– Эрих! Эрих фон Райхерт! – восторженно скандировали его имя с трибун поклонники.
– Наш герой! Слава Аугсбурга и всей империи! – вторили им патриции.
Но сам виновник всеобщего ликования, казалось, не замечал этих восторгов. Эрих был непривычно хмур и задумчив. Болезненно-бледное скуластое лицо застыло, как маска. Голубые глаза, обычно лучащиеся добротой и весельем, смотрели куда-то вдаль, блуждая по толпе без всякого интереса.
Душа его была не на шумном празднике, а в далеком родовом замке Райхертов – Данненберге. Там, в холодных мрачных залах с гобеленами, на широкой дубовой кровати под балдахином умирал его отец – старый суровый граф Зигмунд фон Райхерт, сломленный недугом и годами.
Перед отъездом на турнир Зигмунд подозвал Эриха к смертному одру, заставив опуститься на колени, и прохрипел еле слышно:
– Сын мой, поклянись, что женишься на достойной девице из древнего знатного рода. Не бесчесть наше славное имя фон Райхертов мезальянсом с простолюдинкой. Поклянись!
И Эрих, сам не веря в то, что говорит, поклялся. Пальцы отца с силой стиснули его ладонь, а потом разжались. Голова бессильно запрокинулась на подушку. А юный граф вышел из покоев с тяжелым, как свинец, сердцем. Сердцем, в котором, вопреки всему, уже поселился образ смеющейся девушки-простолюдинки с золотистой косой и ямочками на щеках, встреченной им когда-то на нюрнбергском рынке…
– Прекрасная Амалия… – одними губами прошептал Эрих, сжав эфес своего верного меча. – Ты, только ты одна мне нужна. Весь мир я бы бросил к твоим ногам. Но сословная честь и проклятая клятва на крови встали между нами. Как мне быть? Что делать?
Он так глубоко ушел в свои невеселые думы, что совсем позабыл про турнир. И лишь громовой глас герольда вернул Эриха к действительности:
– Благородные рыцари, бароны и князья! Приветствую вас на этом славном и блистательном празднике! Да помогут вам ваши святые покровители и Пресвятая Дева одержать победу! Пусть звон ваших мечей славит Господа и Отечество! Начинайте!
И закипели на ристалище жаркие конные схватки. Один за другим съезжались на тяжелых боевых конях пары закованных в сталь рыцарей. Сшибались в лобовом таране, круша друг друга тяжелыми копьями. Или рубились вплотную на мечах, поднимая фонтаны искр.
Наблюдая за поединками, Эрих старался отрешиться от мрачных мыслей и настроиться на боевой лад. Скоро и его черед сражаться. Он должен быть собран, отважен, неустрашим. Нельзя ударить в грязь лицом перед публикой, уронить свою рыцарскую честь! Пусть тревога, боль и сомнения подождут до вечера. А пока – бой!
Глашатай выкрикнул имя соперника фон Райхерта. Им оказался грузный краснолицый коренастый рыцарь в зеленых доспехах – барон Отто фон Лангхоф. Опытный боец, мастер клинка, чья свирепость в бою стала притчей во языцех. Толпа взревела, предвкушая жестокое зрелище.
Эрих подъехал к помосту, где сидели судьи и прекрасные дамы – королевы турнира, и поднял руку в приветствии. Ослепительные улыбки и благосклонные взгляды красавиц в атласных платьях были ему ответом. Как ни тяготили юного графа думы об умирающем отце и несчастной любви, но он все же приосанился на миг, впитав обжигающие волны женского обожания.
Потом он развернул коня и поскакал к противоположному краю арены, где уже ждал его неприятель. Эрих опустил тяжелое забрало шлема, преобразившись из красавца-мужчины в бездушную стальную машину для убийства. Пика привычно легла в ладонь. Конь загарцевал от нетерпения. Стих гул голосов. Повисла напряженная тишина.
– Zu Befehl! (К бою!) – звонко скомандовал маршал турнира, взмахнув белоснежным флажком.
Райхерт и Лангхофф одновременно вонзили шпоры в бока коней и понеслись навстречу друг другу, выставив вперед длинные пики. Через мгновение раздался страшный лязг столкнувшихся доспехов, и копья разлетелись в щепки. Отто покачнулся в седле, но устоял. Эрих даже не дрогнул.
Рыцари разъехались и вновь развернули коней. На сей раз оба выхватили из ножен тяжелые мечи, украшенные гербами и надписями. И снова помчались друг другу в лобовую, нависнув над конскими гривами.
Сверкающие клинки столкнулись в воздухе и заскрежетали, высекая искры. Полетели во все стороны обломки щитов и кольчужных колец. Борьба была напряженной, молчаливой и ожесточенной. Ни один из соперников не хотел уступать.
Наконец, крепкий удар в забрало пришелся Эриху чувствительно в висок и едва не выбил его из седла. А Отто, умело подловив момент, пинком тяжелого сапога выбил молодого графа из стремян. Фон Райхерт грянулся наземь, как подкошенный, звонко бряцая доспехом. И застыл распластанной черепахой.
– Славная победа! – завопили глашатаи. – Барон Отто фон Лангхоф пересилил! Да здравствует победитель!
Обезумевшие от восторга зрители заходились в приветственных криках, размахивая флажками и платками. Мальчишки-оруженосцы подбежали к барону, ведя в поводу коней. Он милостиво разрешил им себя разоружить, весь сияя от гордости.
А Эрих со стоном поднялся с песка, чувствуя, как гудит в ушах от тяжелого шлема и стыда. Еще никогда ему не было так больно и обидно. Да что там – он вообще впервые проиграл бой! И проиграл бесславно, на глазах у всего цвета рыцарства и горожан. Потерпел фиаско перед лицом любимой женщины. Какой позор!
– Простите меня, благородные господа, – глухо произнес юный граф, обратившись к публике. – Я недостоин называться доблестным рыцарем. Сегодня госпожа Фортуна отвернулась от меня. Видно, мои грехи столь тяжки, что сам Господь прогневался на меня и отнял победу. Я принимаю заслуженную кару и смиренно склоняюсь перед волей Провидения. Но знайте – я смою позор с моей чести в следующих битвах! Обещаю вам, что верну былую славу роду фон Райхертов. Или умру, пытаясь это сделать!
С этими словами молодой граф, пошатываясь, побрел прочь с ристалища под сочувственный гул толпы. Возгласы «Эрих! Не сдавайся!» и «Ты наш герой!» неслись ему вслед. Но сам рыцарь почти не слышал их. Жестокое поражение и гнев на себя застилали ему слух и зрение алой пеленой. Хромая и еле волоча ноги в помятых латах, он удалился в свой походный шатер, раскинутый на краю турнирного поля.
Там верный оруженосец Курт помог господину избавиться от измятых доспехов, омыл его разбитое лицо чистой водой из кувшина и протянул кубок с целебным травяным элексиром. Эрих жадно осушил его до дна, чувствуя, как по телу разливается живительное тепло, успокаивая боль в ушибах и ссадинах. Но страшнее телесных ран была боль в его гордом, уязвленном сердце.
– Оставь меня, Курт, – прохрипел он слуге. – Я должен побыть один и поразмыслить над моим позором. Скажи всем, чтобы не тревожили.
Юноша понимающе кивнул и вышел из шатра, оставив графа наедине с горькими раздумьями. А Эрих упал на походную койку и, уткнувшись лицом в мех волчьей шкуры, дал волю рыданиям – впервые за долгие годы.
Весь мир будто рухнул для него в одночасье. Сначала неизлечимая хворь отца и горькая клятва на одре, разбившая мечты о счастье с любимой. Теперь – унизительное поражение в турнире, едва не стоившее ему рыцарской чести. Словно сам Люцифер ополчился на фон Райхертов, насылая на их род все невзгоды мира разом.
«Я слаб и ничтожен, – с горечью думал потерпевший крах воин. – Удел слабых и ничтожных – прозябать в безвестности и нищете, быть отверженным и презираемым. Никогда мне не соединиться с моей несравненной Амалией. Никогда мне больше не блистать на ристалищах и не слышать ликующие крики толпы. Не видать мне ни славы, ни любви, ни богатства, как своих ушей. Зачем теперь вообще жить на свете?»
Из тягостных, суицидальных раздумий незадачливого рыцаря вывел легкий шорох у входа в шатер. Эрих вскочил с ложа, схватив валявшийся рядом кинжал. Неужто лазутчики барона Отто пробрались сюда, чтобы добить поверженного врага? Или разъяренные проигрышем кумира поклонники из простонародья жаждут расправы над ним?
Но то была не угроза, а чудо. В проеме полога стояла, ослепительно прекрасная в лучах закатного солнца… сама Амалия! Заветная мечта и отрада души Эриха.
Белокурые локоны рассыпались по плечам девы, обрамляя точеное фарфоровое личико. Голубые глаза сияли любовью и состраданием. Над пухлой верхней губой алела крошечная мушка – игривый штрих, придающий лицу задорное очарование. Алый бархатный камзол обтягивал точеную фигурку с осиной талией, пышным бюстом и покатыми бедрами. Амалия была чудо как хороша!
– Сир Эрих! Любовь моя! – воскликнула она, всплеснув изящными ручками. – Я видела твой бой. Видела твое горе. Вот и сама примчалась из Нюрнберга, бросив все дела, лишь бы поддержать тебя в несчастье! Утри слезы. Я с тобой.
Потрясенный, не веря глазам своим, молодой граф поднялся навстречу возлюбленной. Да полно, не греза ли это воспаленного разума? Не марево ли, посланное коварным Сатаной, чтобы смутить душу и вконец погубить рассудок? Но нет! Видение не таяло. Амалия и вправду была здесь, плоть от плоти, явь во всей красе!
– Амалия, свет очей моих! – пролепетал Эрих, заключая деву в крепкие объятия. – Не чаял свидеться с тобой вновь. Тем паче сегодня, в скорбный и постыдный час!
– Для любящего сердца нет ни скорби, ни стыда, – прошептала красавица, осыпая возлюбленного поцелуями. – Есть лишь сладость встречи и горечь разлуки. Знай: что бы ни случилось, моя любовь не оскудеет. Моя душа всегда будет с твоей душой, даже если нас разделяют версты и годы.
Дрожа от охватившего его чувства, юный граф вновь припал к устам ненаглядной. И весь мир перестал существовать для влюбленных. Исчез шумный турнир. Истаяли людские крики за пологом шатра. Не стало ни горя, ни боли, ни сословных различий. Лишь два страстных тела сплелись на небогатом походном ложе в экстазе запретного соития.
И все же в самый разгар любовного восторга в мозгу Эриха, как злая оса, вновь зажужжала тревожная мысль: «Что же будет с нами дальше? Как сдержать клятву, данную отцу на смертном одре, и не предать огню инквизиции деву сердца за грех прелюбодеяния? Как избежать гнева патрициев Нюрнберга, блюдущих незапятнанность репутации дочери почтенного бюргера? Какой выход отыскать для нас в этом жестоком мире?»
Но сейчас было не время для тягостных раздумий. Сейчас юный граф просто хотел любить, быть любимым и не думать о завтрашнем дне. Страстно прижимая к себе трепещущее тело Амалии, он зарылся лицом в водопад ее густых белокурых волос и прошептал:
– Будь что будет, милая. Сегодня, сейчас ты – моя! И весь мир я готов бросить к твоим ногам. Даже если завтра мы оба взойдем за нашу любовь на эшафот.
Как ни упоителен был уединенный вечер в объятиях Амалии, но наутро Эриху пришлось вернуться в суровую реальность. Возлюбленная тайно покинула шатер на рассвете, когда граф еще спал, сморенный накалом любовных игр и терзаний. Ей пришлось спешить домой в Нюрнберг, пока исчезновение не заметили родичи. А юному фон Райхерту предстояло предстать перед светлые очи разочарованных поклонников и насмешливых соперников.
Неохотно покинув походное ложе и наскоро умывшись из кувшина, Эрих облачился в парадный камзол, украшенный родовым гербом с двумя скрещенными мечами и короной. Тяжело вздохнув, он откинул полог шатра и шагнул в людскую толчею, кипевшую на турнирном поле.
Толпа расступалась перед ним, глядя кто с сочувствием, кто со злорадством. От вчерашнего всеобщего обожания не осталось и следа. «Слетевший с небес на землю кумир», «ниспровергнутый принц», «красавчик в грязи» – долетали до слуха графа обрывки злых пересудов. Самые отчаянные поклонники, болезненно переживая неудачу своего героя, рвали на себе волосы и посыпали головы пеплом. Недруги же потирали руки, предвкушая, как станут пинать упавшего льва.
Превозмогая боль уязвленной гордости, Эрих гордо прошествовал мимо зевак и завистников. Подбородок его был высоко поднят, одна рука небрежно покоилась на эфесе парадного меча. Лишь чуть сильнее обычного раздувались ноздри, да желваки ходили на скулах – единственные признаки глубоко затаенных страданий.
Юный граф прошел в центральный шатер, где должен был засвидетельствовать почтение устроителям турнира. Но не успел он переступить порог, как навстречу ему заковылял, опираясь на клюку, древний старец в черно-пурпурной мантии, расшитой астрологическими знаками.
Морщинистое лицо незнакомца, изборожденное сетью глубоких складок, было смугло, как пергамент. Всклокоченная седая борода спускалась до пояса. Из-под кустистых бровей пронзительно сверкали ярко-синие, совсем молодые глаза, полные загадочной, почти пугающей мудрости. Сухие пальцы, унизанные массивными кабалистическими перстнями, крепко стискивали витую рукоять клюки.
Эрих замер, невольно проникнувшись трепетом перед странным визитером. Было в облике незваного гостя что-то одновременно притягательное и внушающее безотчетный страх. То ли магическая аура, то ли отблеск иных миров.
– Приветствую тебя, благородный рыцарь Эрих фон Райхерт, – обратился к графу старик глубоким, завораживающим голосом. – Не дивись моему появлению и осведомленности. Я – Амброзиус фон Валленштайн, алхимик, чернокнижник и звездочет. Прибыл из самой Праги, из ставки его величества короля Владислава II, дабы узреть твое выступление на турнире. И узрел… Увы, узрел…
Он сокрушенно вздохнул и покачал головой. А в душе Эриха зашевелилось дурное предчувствие. Знал он о жуткой славе пражских магов, об их всеведении и губительных предсказаниях.
– Сир Амброзиус, – учтиво склонил голову граф, силясь подавить невольную дрожь. – Для меня великая честь, что столь могущественный и мудрый человек заинтересовался моей скромной персоной. Пусть день вчерашний стал для меня днем бесславия, но видит Бог – я твердо намерен вернуть себе утраченную честь!
– Будет тебе и честь, и бесчестье, – туманно пророкотал алхимик, сверля Эриха колючим взглядом. – И слава, и позор. И любовь, и погибель. Все смешается в твоей судьбе, как киноварь и сулема в алхимическом тигле. Узри!
С этими словами старец простер над головой графа узловатую длань в перстнях. Его синие очи вспыхнули неземным огнем. Из уст вырвалось густое облачко красного дыма, заклубившееся вокруг застывшего Эриха.
В голове у рыцаря помутилось. Мир вокруг поплыл, задрожал, будто в мареве. И вдруг в багровом тумане начали проступать зыбкие, полупрозрачные, но узнаваемые образы.
Вот сам граф, закованный в черные доспехи, рубится с какими-то вооруженными до зубов латниками на узких улочках незнакомого города… Вот он, в рубище простолюдина, стоит перед разъяренной толпой, потрясающей вилами и факелами, заслоняя собой испуганную белокурую девушку, так похожую на Амалию… А вот в мрачном подземелье палач в красном колпаке заносит топор над обнаженной шеей коленопреклоненного Эриха, а у стены рыдает все та же красавица, закованная в кандалы…
Видения сменялись, словно в бредовом калейдоскопе, кружа голову и леденя сердце бедного рыцаря. Наконец багровый туман в голове Эриха рассеялся. Он часто заморгал, с усилием возвращаясь к реальности. Мудрый старец все так же стоял напротив, пронзая графа ясным, немигающим взглядом.
– Что это было, о Амброзиус? – просипел фон Райхерт пересохшим ртом. – Ужели то моя судьба? Ужели мне и впрямь суждены столь тяжкие испытания, гонения и смерть от руки палача?
– То было лишь видение грядущего, юный граф, – спокойно промолвил алхимик. – Зыбкое и туманное, как все предначертания рока. Будущее подобно глине в руках искусного мастера – в твоих силах придать ему желаемую форму. Запомни главное: какие бы тяготы и лишения ни выпали на твою долю – оставайся верен своей любви, своему сердцу. Не отрекайся от избранницы, как бы ни принуждали тебя к тому сильные мира сего. В час, когда отчаяние и безнадега станут нестерпимыми, просто вспомни слова древнего пророчества: «Истинная любовь и верность все одолеют». Повторяй эту мантру, черпай в ней силы и не сворачивай с пути. И тогда, быть может, провидение пощадит тебя и ту, что всех милее твоей душе.
С этими загадочными речами старец Амброзиус развернулся и, тяжело опираясь на клюку, побрел прочь. А Эрих так и остался стоять столбом посреди шатра, потрясенный мрачными пророчествами и страшными видениями. Слова алхимика намертво впечатались в его мозг, став одновременно и бременем, и благословением.
«Истинная любовь и верность все одолеют», – беззвучно повторил граф, словно пробуя мантру на вкус. Что ж, если выбирать девиз в грядущих испытаниях – то лучше и не придумаешь. Да убережет небо его и Амалию от всех напастей, да не дрогнут их сердца в час тягчайших невзгод!
Тряхнув головой, чтобы отогнать морок, Эрих решительным шагом направился в центр шатра, где уже собирался цвет аугсбургского рыцарства и патрициата. Увидев приближающегося графа, блистательное общество смолкло и расступилось перед ним почтительно, но с явной опаской. Неудачливый турнирный боец явно стал теперь персоной если не нон-грата, то по меньшей мере внушающей суеверный трепет.
Первым к Эриху, скрипя сапогами, подошел вчерашний триумфатор – барон Отто фон Лангхоф. Самодовольно ухмыляясь в рыжие усы, он протянул побежденному сопернику длань для поцелуя:
– Приветствую тебя, сир Эрих. Надеюсь, сегодня ты оправился от падения и готов с честью признать мою победу? Давай оставим распри и поклянемся в вечной дружбе, как и подобает истинным рыцарям.
Превозмогая боль в груди, Эрих склонился к руке барона и прижался к ней губами – как того требовал старинный этикет. Однако, разогнувшись, он смерил фон Лангхофа ледяным, полным достоинства взглядом и процедил:
– Благодарю за великодушие, барон. Я признаю: вчера фортуна была на вашей стороне. Но уверяю: то был лишь единичный случай. В следующий раз на ристалище удача вновь улыбнется мне. Ибо я буду биться с утроенной силой – за себя, за честь моего рода и за мою прекрасную даму.
– Вот как? – насмешливо приподнял бровь Отто. – Уж не о той ли голубице с нюрнбергского рынка ты печешься, а, фон Райхерт? Берегись, как бы тебе за эти игрища с простолюдинкой не схлопотать отлучение от церкви… или чего похуже. А твоя «дама сердца» рискует угодить на костер, как ведьма, опоившая знатного рыцаря любовным зельем. Одумайся, пока не поздно!
Услышав эти злые, оскорбительные для чести его и Амалии слова, граф ощутил, как кровь бросилась ему в лицо. Длань невольно легла на эфес меча, готовая выхватить клинок из ножен и вонзить в бессовестного обидчика.
Но Эрих вовремя сдержался. Затевать ссору на глазах у всей знати и городской верхушки было бы непростительным безрассудством. Это только навредит репутации и подтвердит худшие слухи. Нет, в защите светлого имени Амалии и его собственного он должен проявить ум, такт, хладнокровие.
– Не советовал бы вам, барон, обсуждать достоинства моей невесты, – процедил он ледяным тоном. – Ибо она – само воплощение чести и непорочности. Дочь уважаемого бюргера и моя суженая перед Богом и людьми. Скоро я испрошу благословения на наш брак у архиепископа. И тогда посмотрим, кто посмеет хоть слово молвить против фрау фон Райхерт!
Гордо тряхнув локонами, Эрих круто развернулся и зашагал прочь под гробовое молчание собрания. Он сам не понимал, как у него хватило духа бросить такой дерзкий вызов обществу, пусть пока и на словах. Это было чистой воды безумие – в его-то стесненных обстоятельствах!
Но слова, однажды произнесенные вслух, будто обрели магическую силу, материализовались. Словно сам Господь вложил их в уста потрясенного графа, не спросясь. И теперь Эриху ничего не оставалось, кроме как воплотить свою импровизированную «легенду» в жизнь. Иначе он станет посмешищем света и церкви. Честное имя Амалии будет втоптано в грязь, а сам граф – навеки опозорен.
Вихрем промчавшись по турнирному полю, едва не сшибая с ног зевак, фон Райхерт вскочил на подведенного услужливым Куртом коня. Вонзив шпоры в бока дестриера, он в мгновение ока умчался прочь из ненавистного Аугсбурга. Прочь от людской молвы, от завистников и недоброжелателей. Туда, где ждала его с тревогой в сердце златовласая нимфа – его надежда, его упование.
Скача по пыльным баварским трактам, путаясь в лесных чащобах, совершая короткие передышки на постоялых дворах, бешено гнал Эрих коня в сторону Нюрнберга. Два дня и две ночи длилась его безумная гонка. Лишь на третьи сутки, на закате, в неверных лучах догорающего солнца показались вдали острые шпили нюрнбергских башен.
Сердце Эриха забилось часто-часто, а на глаза набежала скупая мужская слеза. Он припустил коня, ворвавшись, наконец, на узкие пыльные улочки старинного города, мощенные булыжником. Миновав бдительную стражу у городских ворот, рыцарь поскакал, не разбирая дороги, к дому Амалии.
Вот и знакомый двухэтажный особняк в готическом стиле, утопающий в цветущих розах и жимолости. Граф спешился, бросив поводья подоспевшему Курту, и ринулся к дубовой двери, размашисто колотя в нее бронзовым молоточком.
– Амалия! Любовь моя! Это я, твой Эрих! – страстно звал он, не в силах ждать ни мгновения долее.
В доме послышались торопливые шаги, легкий шелест подолов, звяканье засовов. Через пару ударов сердца дверь распахнулась, являя пред ликующим взором Эриха его златокудрую нимфу в легком муслиновом платье.
– Эрих! Ты вернулся! Слава Господу! – ахнула красавица, утопая в страстных объятьях жениха. – Я все глаза проглядела, высматривая тебя на дороге от Аугсбурга. Уже начала было думать…
– Тсс, не думай ни о чем дурном, радость моя, – прервал ее рыцарь, осыпая лицо и шею избранницы пылкими поцелуями. – Я вернулся, я здесь, с тобой. И пусть весь мир подождет. Главное – мы вместе и мы любим друг друга.
– Мой герой, мой храбрый воин! – счастливо прошептала Амалия, зарываясь точеным носиком в растрепанные вихры Эриха. – Но где же твой оруженосец Курт? Надо проводить его на кухню, накормить с дороги, напоить пивом…
– К черту Курта, мое солнце, – отмахнулся влюбленный, увлекая деву в заросший сиренью сад. – Сейчас мне нужна лишь ты одна. Идем скорее в беседку, пока твой почтенный папенька не хватился и не вышел меня приветствовать. Мы должны поговорить… и не только поговорить.
Лукаво стрельнув в графа лазоревым глазом из-под густых ресниц, Амалия с готовностью последовала за ним по усыпанной гравием дорожке. А уже через минуту влюбленные скрылись под кружевным пологом увитой плющом беседки. И сладкие стоны страсти и неги поплыли над цветущим садом в густеющих вечерних сумерках.
Pulsuz fraqment bitdi.