Kitabı oxu: «Император Александр I и его окружение. Воспоминания фрейлины свиты двух русских императриц о высшей знати времен Отечественной войны 1812 года»

Madame la C. de

CHORSEUL-GOUFFIER

REMINISCENCES

SUR L'EMPEREUR

ALEXANDRE I^ER

ET SUR

L'EMPEREUR

NAPOLEON I^ER

© Перевод и издание на русском языке, «Центрполиграф» 2025

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2025

Предисловие

Много лет прошло со времени публикации моих «Воспоминаний об императоре Александре I». Новые поколения пришли на смену прежним, революции сотрясали земной шар, в особенности Францию. В революционном вихре исчез – но оставшись королем – Карл X со своей семьей, и юный Генрих¹, эта достойная лучшей участи жертва незаслуженного несчастья! Потом попытка установления республики, из которой вынырнул Луи-Филипп², настоящий узурпатор³, но «лучшая из республик», по словам генерала Лафайета⁴; потом новая политическая буря; бегство Луи-Филиппа, как буржуа; временная республика; наконец, перед взорами французов предстал Луи-Наполеон, сильный осознанием своих талантов, своей упорной энергии, без которой даже гений ничего не может и которая является как бы краеугольным камнем. Ведомый, возможно, той счастливой звездой, чье имя стало популярным во Франции, доброй Жозефиной, бывшей и звездой Наполеона I, пока он не отказался от ее благоприятствующего ему сияния. Луи-Наполеон благополучно и с доверием пересел из президентского кресла на трон империи! Он спас Францию от ужасов новой революции, худшей, чем революция 1793 года, ибо она стала бы ожесточенной войной не против дворянской аристократии, а против аристократии финансовой.

Время неизбежно внесло изменения в мои воспоминания о юности, о великих событиях, безвестным очевидцем которых я стала.

Большое число особ, в том числе и самых высокопоставленных, просили меня снова написать воспоминания о славной памяти императоре Александре I. Издание 1827 года не только быстро разошлось, но даже мне невозможно добыть для себя ни одного экземпляра этого труда ни во Франции, ни в России. Я с удивлением узнала, что его величество император Александр II, с которым я не имела чести быть знакомой, четыре года назад спрашивал мою племянницу, графиню Урускую, урожденную Тизенгауз, является ли она родственницей графини де Шуазель, чьи мемуары о своем дяде он только что с большим удовольствием прочел. Его величество, возможно, нашел это произведение в библиотеке Варшавского замка, поскольку у книготорговцев отыскать его было уже невозможно. Так что сегодня мне придется действительно писать по памяти и при помощи нескольких обрывков дневника, который я вела в то время. Я не стану вновь начинать с мрачной трагедии гибели несчастного Павла I. Ее мастерской рукой описали самые знаменитые писатели: господин де Ламартин в своей «Истории России» и господин Александр Дюма в своем «Учителе фехтования». Я не была знакома с последним произведением в тот момент, когда автор его был представлен мне во Флоренции моей подругой, княгиней Голицыной, урожденной Валевской. С первых же слов Александр Дюма воскликнул: «Ах, мадам, как я вас ограбил, обокрал!» Мне бы следовало ему ответить, что я рада и польщена тем, что ему пригодилось заимствованное у меня, но я никогда не любила словесные пикировки.

Я лишь с удивлением посмотрела на господина Дюма, который сказал мне: «Речь о ваших очаровательных „Воспоминаниях об императоре Александре”. Я писал „Учителя фехтования”, и мне требовалась книга о Санкт-Петербурге; мой книготорговец указал мне на вашу, из которой я черпал все необходимое». В этих словах была любезная откровенность, тем более похвальная, что господин Дюма описал Петербург намного лучше меня, осмотревшей эту прекрасную столицу поверхностно; зато я нашла куски моих фраз в рассказе о Веронском конгрессе⁵, и я была не единственной, кто это заметил. Я пожаловалась на это графине де Фонтан, крестнице и другу Шатобриана. «Но так всегда делают», – ответила мне эта дама. «Да, но ссылаясь на издание, из которого взяли кусок». Уже не помню, в какой газете я протестовала против этого заимствования, а главное, против некоторых неблагожелательных по отношению к императору Александру наблюдений. Жалею, что не сохранила копию.

Зимой 1831 года я находилась в Митаве, знаменитой тем, что была временным пристанищем Людовика XVIII⁶ и герцогини Ангулемской⁷, этого ангела, которому суждены были на земле изгнание и несчастья и который обрел свой венец лишь на небесах. Многие знатные дамы журили меня за мои «Воспоминания» и особенно за описание роли графа Палена, их родственника или друга, в заговоре против Павла I, утверждая, будто он был плохо информирован, но, по сути, не говорили ничего, что снимало бы с господина Палена вину. Господин де Шуазель и его отец, поначалу осыпанные милостями Павла I, позднее были высланы в двадцать четыре часа по неизвестному мне капризу этого несчастного монарха; когда господин де Шуазель пришел испросить свой паспорт к господину Палену, который как раз только что вернулся от двора и, швырнув на софу шляпу и шпагу, сказал: «Мой дорогой граф, пора с этим покончить, так больше не может продолжаться!» Достойные доверия особы, проживавшие поблизости к имению, в которое граф Пален был сослан и где окончил свои дни, уверяли меня, что его всегда преследовал призрак Павла I. Также известно, что генерал Беннигсен, лучший и добрейший из людей, вовлеченный без своего ведома в заговор, видя, что заговорщики потеряли голову, указал им на висевший над кроватью, на которой убивали Павла, шарф, и этот последний стал орудием убийства, прекратившим агонию несчастного монарха⁸.

Однажды вечером, перед публикацией моих воспоминаний, я устроила чтение рукописи в очень ограниченном собрании. Мой семилетний сын, крестник императора Александра, присутствовал при этом и слушал со вниманием, удивительным для его возраста. Когда я подошла к трагической развязке убийства Павла I, мой сын, внезапно покраснев, воскликнул: «Надеюсь, их [заговорщиков] всех повесили!» Я затруднилась ответом. Моя сестра и моя кузина, сестра графа Паца⁹, столь преданного делу своей родины, ради которой он пожертвовал огромным состоянием и умер в изгнании в Смирне, переглянулись с непередаваемым выражением. Генерал Косаковский, последовавший за Наполеоном в Фонтенбло и взявший себе на память перо, которым тот подписал отречение, выпрямился во весь свой большой рост, подошел ко мне, торжественно поклонился и сказал: «Мадам, устами этого ребенка говорила истина». Очевидно, единственный упрек, который можно адресовать императору Александру, – это то, что он не наказал более сурово убийц своего отца, удовольствовавшись в своем правосудии изгнаниями, отставками и тому подобным; в России не было смертной казни. Не претендуя на стремление извинить то, что в принципе нельзя извинить, следует лишь предположить, что ни один из заговорщиков не вступал в этот дворцовый заговор с мыслью об убийстве. Они добивались отречения. Но Павел предпочел смерть бесчестью. Он отказался наложить свою августейшую подпись на документ, составленный в унизительных выражениях. Он захотел умереть государем, умереть полностью. Его упорный отказ напугал заговорщиков. Все они, в количестве шестидесяти, явились с оргии, многие из них были пьяны… В их затуманенном вином мозгу жила единственная мысль – мысль о собственном спасении. Они смутно догадывались, что если проявят слабость перед угрозами, тревогами и молитвами Павла, то им не следует надеяться на помилование, для них не будет завтра… Уже звучали удары в дверь, ведущую в покои императрицы… И тогда смерть Павла наступила моментально, как приходит спасительная мысль! Ужасная, жестокая смерть, но без кровопролития, ибо следовало соблюсти внешние приличия! Разве не говорили и не писали об апоплексическом ударе, завершившем дни Павла! Суровая и правдолюбивая история никогда не допустит и подозрения о преступном соучастии наследника в отцеубийстве. Вся жизнь Александра, его душа, столь чистая, столь великодушная, столь нежная, все действия свидетельствуют в его пользу. Не будем больше об этом говорить. Я выношу на суд публики мои новые воспоминания, сколь несовершенными они бы ни были.

Глава 1

Война 1812 года. – Строгости континентальной системы, навязанной России. – Приезд императора Александра в Вильну. – Отъезд автора в Товяны. – Проезд Александра и визит в Товяны. – Портрет Александра. – Елизавета Баденская, супруга великого князя

Наступил 1812 год, сначала бывший метеором, сияющим для французов, а под конец обернувшийся реками крови, траурной вуалью, снежной могилой. Континентальная система, произвольно навязанная Наполеоном России, начала тяготить ее и внушать императору Александру обоснованные опасения. Изо всех частей империи доносились стоны о нищете среди реальных и мнимых богатств, ибо ничто не экспортировалось, порты были закрыты, и русскому народу не хватало самого необходимого продукта – соли! В крайнем случае можно обойтись без сахара и вина, но не без соли и селедки – повседневной пищи, особенно во время длительных постов, – которых не было совершенно или же они продавались по баснословной цене, которую не могло платить бедное население. Английский кабинет тайно действовал, возбуждая всеобщее недовольство. Александр видел, что над его головой подвешен на нити – английской нити – меч. Должен ли он был пожертвовать своей жизнью ради удовольствия Наполеона? Необходимо было срочно делать выбор.

Весной 1812 года в Вильне объявили о скором приезде туда императора и возможном его продолжительном пребывании. Апартаменты, которые мой отец занимал во дворце графа Паца, своего племянника, были предназначены для великого князя Константина. Отец занял другие, менее просторные, в том же доме, но счел более приличным отослать меня, невзирая на плохую погоду, отвратительные дороги и все возражения, сделанные ему по этому поводу, на двадцать лье от Вильны, к графине Морикони, вдове генерала Морикони¹⁰, даме, заслуживающей самого высокого уважения. Она, как и ее братья, графы Шадурские, была воспитана французским аббатом и говорила и писала на французском, как образованная француженка. Разлученная с раннего детства с матерью, я с удовольствием называла госпожу Морикони моей приемной матерью, ибо ее благочестивым примерам, ее мудрым наставлениям я обязана религиозностью, ставшей мне поддержкой и утешением в жизни. Две ее дочери являлись моими ближайшими подругами и были достойными детьми своей матери. Так что я нисколько не огорчилась необходимости покинуть Вильну и отправиться на время Великого поста в деревню. На праздник Пасхи, который мы в Польше отмечаем более или менее изобильным пиршеством из холодных мясных блюд, дичи (у моего отца всегда бывали ветчина, кабаний окорок, лосиная голова, бобровый хвост), пирожных и разнообразных сластей. Это время крайнего напряжения для поваров, не менее чем за неделю начинающих готовить праздничные блюда, которые приходской священник в стихаре освящает на рассвете.

Мы были приглашены в Товяны, чье имя сделали историческим визиты Александра, графом Морикони, которого называли по его должности коронным нотариусом (не знаю, как это называется по-французски), и его женой, урожденной княжной Радзивилл. Граф Морикони в то время уже был болен и парализован. Я прожила в Товянах две недели, и однажды утром моя приемная мама пришла ко мне, когда я еще была в постели, чтобы попрощаться со мной, так как оставляла меня со своей дочерью Доротеей и возвращалась к себе; она объявила мне, что император проедет через Товяны, направляясь в армейский корпус, стоявший в Вилькомире. Ночью приехал фельдъегерь с приказом держать наготове сорок лошадей для подставы его величества. День прошел весело, в хлопотах, неизбежных при проезде монарха. Курьеры, генералы, адъютанты непрерывно носились, словно молнии. Объявлялось, что его величество приедет завтра, то к обеду, то к ужину, то к часу отхода ко сну, или же что он не остановится здесь, а лишь сменит лошадей. Этого хотели хозяева дома: один по причине своей немощи, а другая потому, что не блистала красноречием. Однако же следовало все подготовить для подобающего приема.

Товяны были очень красивым имением: дворец в итальянском стиле, большой главный корпус с перистилем с колоннами и два павильона, соединенные галереями с колоннами, посреди прорезанных ручьями ухоженных садов, рощ, киосков, гротов, бельведеров и многого другого, но погода не позволяла всем этим наслаждаться.

Хотя был уже конец апреля, весна сильно запаздывала. Ни травинки, ни листочка! Вся эта беготня, вся суета, все эти комнаты, которые освобождали, чтобы подготовить апартаменты для его величества, и целая толпа горничных всех возрастов, которую госпожа Морикони держала, по старинному обычаю князей Радзивиллов, и которые не знали, что делать посреди облака пыли, предметов мебели, выносимых кроватей, бесконечно веселили меня, равно как и двух моих спутниц, Доротею Морикони и Марию Грабовскую, ныне княгиню Радзивилл. По любому поводу мы разражались взрывами смеха. Счастливый возраст! Затем следовало заняться туалетами; самое смешное было в том, что моя первая горничная, сильно обиженная на меня за отъезд из Вильны, взяла из моих вещей лишь самое необходимое; это огорчало женщин дома, которые меня любили и удивлялись моей беззаботности. Они присоединились к моей Виктуар и постарались придать снежную белизну моему простенькому перкалевому платью, украшенному вышитыми муслиновыми гарнитурами. Этого, свежих цветов, вплетенных в мои густые черные косы, уложенные на голове короной, и моих девятнадцати лет оказалось достаточно! Мои подруги также оделись в белое, но в муслин, газ и т. д., и их туалеты были пошиты в Варшаве. Правду говоря, поскольку прошло столько лет и моих бедных подруг уже нет на свете, они нуждались в украшениях больше, нежели я.

В назначенный час мы собрались в гостиной побеседовать с мужем моей сестры, графом Гюнтером, и самым младшим моим братом, которые приехали из Вильны и рассказывали нам забавные подробности о претензиях и соперничестве дам, о роскошных пиршествах для благотворительного общества, которому его величество подарил 8000 франков, потом о бале и так далее, как вдруг доложили о приезде императора. Наши гости из Вильны моментально спрятались; они были одеты не в военную форму, а потому не могли представляться государю. Мы спешно перевязали свои букеты и увидели в окно его величество в окруженной конными военными открытой коляске, несмотря на плохую погоду. Старый граф, в мальтийской униформе и с лентой ордена Белого орла поверх камзола, встретил его величество на крыльце в тот момент, когда государь выходил из коляски в сопровождении обер-гофмаршала Толстого. Император немедленно заметил немощное состояние графа и с самой очаровательной добротой помог ему устоять на ногах. Мы все были в вестибюле. Император в самых вежливых выражениях извинился за свое появление перед дамами в форменном рединготе. Он, невзирая на почтительное сопротивление, поцеловал графине руку и заставил графа сесть; потом ему представили нас.

Поскольку император заговорил о Вильне, о бале, мы, желая сделать ему приятное, сказали, что Вильна не может соперничать с Петербургом.

– А вы его знаете, сударыни?

На наш отрицательный ответ император сказал нам:

– Что ж, сударыни, приглашаю вас туда приехать. Надеюсь, он будет соответствовать вашему доброму мнению о нем.

Это приглашение, сделанное юным барышням, заставило нас улыбнуться.

Император сделал графине несколько комплиментов по поводу ее дворца, садов, которые он видел в окно, часто повторяя, что смущен тем, что оказался в подобном костюме в присутствии столь нарядно одетых дам.

Его величество отказался от ужина, но выпил чашку чаю, после чего простился, изящно поклонившись всему обществу и приказав графу не подниматься, а его жене не провожать его, и уехал в Вилькомир.

После отъезда его величества приехали князь Волконский и английский медик Виллие. Они показались совсем не любезными в сравнении с императором, которого я нашла даже слишком любезным, если можно так сказать, но это редкий недостаток среди монархов. Наконец, я нашла, что он выглядит не очень величественно, так что было легко не оказать ему должного почтения, настолько он заставлял забыть о своем звании. Наконец, надо сказать и о таком ребячестве: я не могла себе представить монарха в рединготе.

Это как в первый приезд императора Александра в Вильну, когда я спросила мать и сестру, видели ли они его в короне на голове и со скипетром в руке; на их ответ я сказала: «Это не то!»

В 1812 году императору Александру было тридцать два года; у него было очаровательное лицо, открытое, улыбчивое, умное; главной чертой его были мягкость и доброта. Во взгляде его сквозила необычайно тонкая улыбка, но светлые волосы поредели, талия расплылась, особенно в этом злосчастном рединготе! Он уже не был греческим Амуром, как называли его французские эмигранты, находившиеся в Санкт-Петербурге во время свадьбы великого князя с красавицей Луизой Баденской.

Господа Шузель-Гуфье, отец и сын, иногда встречали августейшего жениха, очаровательного подростка (ему было всего 16 лет), в парке Царского Села. Красивый, стройный, созданный для того, чтобы с него писали портреты, великий князь Александр останавливался на минуту побеседовать с ними, а после, полным грации и юношеской откровенности жестом, показывал им на дворец, в который каждое утро ходил к своей невесте, голубоглазой германской Психее, с роскошными волосами и талией Ундины, которой он был сильно увлечен и которая от всего сердца отвечала ему тем же.

Я слышала, будто император Александр¹¹ похож на своего августейшего дядю. Ничего подобного. В императоре нет ни радостной нежной красоты его дяди, ни суровой римской красоты Николая. Он совершенно особенный типаж, красивый государь, которому в его сорок лет не дашь и тридцати и чья чарующая улыбка из-под темных усов открывает прекрасные зубы и оживляет лицо. Мне говорили, что стройность его ног могла бы вызвать зависть прима-балерины парижской Оперы.

На свадебном балу молодой граф де Шуазель имел честь танцевать первый контрданс с великой княгиней Елизаветой, а великий князь обратился к нему с вопросами, полными интереса к его путешествиям в Грецию и Египет, менее распространенным в ту пору, чем в наши дни.

Глава 2

Второй приезд Александра в Товяны. – Его любезность. – Граф Толстой. – Он убеждает императора воспользоваться на одну ночь гостеприимством графини Морикони. – Отъезд Александра в Вильну

В Товянах, до возвращения его величества, нам нанесли визит граф Армфельд, швед, и граф Чернышев, великий пожиратель сердец, который показался мне слишком самодовольным, слащавым и, вследствие того, очень пошлым фатом. Он рассказывал нам о своих полудипломатических поездках в Париж и о том, что ему понадобилось очень мало времени для того, чтобы разбить сердца всех французских дам. Он был знаменитым танцором, я много вальсировала с ним в Закрете, но никогда не испытывала того головокружения, что охватывало французских дам и даже герцогиню д'Абрантес¹², которая пишет об этом в своих мемуарах; видимо, я вальсировала лучше. Единственное, что мне в нем понравилось, – это его восхищение императором, которого он называл Очарователем – прозвищем, которое, как говорили, давали ему все. Пока после захода солнца помещения освещали в ожидании приезда его величества, я увидала в окно группу крестьян и крестьянок, возвращавшихся с поля, и простота, спокойствие этих добрых людей, их благочестивые и меланхолические песни в тот вечер составили превосходный контраст с нашими туалетами и суетой, царившей в замке.

Приехал его величество; мы выбежали на крыльцо встречать его. Император вышел из коляски, сбросил плащ и предстал в мундире с орденами и лентой; он переоделся на одной из ферм, относившейся к имению Товяны, и фермерша нам позднее рассказывала, что у нее разболелась голова от пряного лавандового одеколона, разбрызганного в ее спальне; это был обычный одеколон его величества, и супруга нотариуса в шутку дала нам понюхать остатки этого запаха, сохранившиеся на ее руке, заявляя, что не будет ее мыть из опасения утратить аромат. А мы смеялись.

Его величество бросил взгляд на толпу, собравшуюся на сей раз внизу, свита его величества позаботилась о том, чтобы это скопление народа могло ему лишь понравиться. Император, ничего не забывавший, спросил у супруги нотариуса, как ее насморк, опасаясь, что она простудилась, встречая его в прошлый раз. Он сказал несколько любезных слов госпоже Морикони, которую в дальнейшем я буду, хотя это и не по-французски, называть генеральшей, дабы отличить от графини, а потом с самой любезной своей улыбкой подошел к нам, чтобы осведомиться о нашем здоровье. В этот раз, благодаря отсутствию редингота, он показался мне замечательно красивым и импозантным.

Его величество сказал супруге нотариуса, что ехал со всей возможной скоростью, чтобы успеть к ужину, но дурные дороги задержали его. Тогда графиня, подговариваемая всеми нами, набралась смелости попросить у его величества оказать ей милость и провести ночь в Товянах. Его величество воскликнул, что не желает быть ей в тягость. Граф Толстой, только что узнавший, что его зять, князь Любомирский, состоит с графиней в родстве, присоединился к ней и сказал:

– Сир, вам следует согласиться, ибо это я, в качестве родственника, буду иметь честь принимать вас здесь.

Император, казалось, удивился, а когда ему объяснили суть дела, произнес:

– Что ж, сударыня, я к вашим услугам, при условии, что вы не станете из-за меня беспокоиться.

Все было сделано и обговорено заранее со службой его величества, чей камердинер беспрестанно повторял, что уже слишком позднее время, отчего я рассмеялась ему в лицо. Все сели; император заговорил о каком-то снадобье от кашля, а граф Толстой предложил графине финиковые пастилки. Император посмеялся над его познаниями в медицине.

– Как, сир, я их давал еще вашей матушке, которая по сей день чувствует себя превосходно.

Граф был близок с императором со времени его детства; он мне рассказывал, что исполнял роль дамы во время его уроков танцев. Госпожа генеральша прекрасно поддерживала разговор с его величеством, и я не могла не заметить удовольствия в ее взгляде. Император сделал ей несколько комплиментов относительно ее познаний в агрономии. После графиня нам сказала:

– Я говорила с императором немного, но он понял мои взгляды.

Она предпочитала язык глаз. Тем временем граф Толстой сообщил нам, что мой брат только что назначен камергером. Затем император произнес, глядя на нас:

– Эти дамы снова потрудились, чтобы прихорошиться ради меня (здесь видно немного фатовства), тогда как в прошлый раз я выглядел довольно непрезентабельно, поскольку не ожидал встретить здесь такое приятное общество.

Дальше разговор пошел о музыке, и, узнав, что Доротея поет, он выразил пожелание услышать ее. Пока она садилась за пианино, говоря, что не может от страха дышать, его величество сказал ей: «Прошу вас, забудьте, что рядом с вами находится император» – и переворачивал ей страницы нот.

После того как Доротея спела русскую песню, а затем Ombra odorata, настал мой черед, но я упрямо отказывалась играть на дурном пианино; впрочем, я не умела петь. Император пожаловался на то, что императрица Екатерина никогда не позволяла ему заниматься музыкой, пустой тратой времени, по ее мнению. Хотя сама тратила время на свои любовные похождения. Император сообщил нам, что во время поста театры в Петербурге закрыты, зато каждый вечер даются концерты. «Наш обряд, – сказал он, – более суров, чем ваш».

Затем разговор зашел о языках, и его величество заявил, что польские дамы знают их много, и это можно сказать и о русских дамах, зато их воспитание, напротив, очень тщательно во всех отношениях. Сам же император уверял, что любит и понимает польский язык. Я сказала, что считается, будто его императорское высочество великий князь Константин прекрасно пишет и говорит по-польски.

– Да, мой брат хвастался этим, но я не видел его писаний, – с улыбкой ответил его величество, – а говорит он не очень правильно.

Вечер продолжался; его величество встал, чтобы удалиться, говоря, что мы, очевидно, хотим отдохнуть. Было едва лишь девять часов; у меня вырвалось:

– Сир, ваше величество, стало быть, считает нас настоящей деревенщиной?

Это слово вызвало у него улыбку, и он, повернувшись ко мне, ответил:

– Нет, я так не считаю, но полагаю, что, живя в деревне, разумно ложиться рано.

Граф Толстой подошел и шепнул ему несколько слов на ухо. Речь шла об ужине. Его величество спросил графиню, ужинает ли она; та ответила, что так к этому привыкла, что не может заснуть, если не поужинает.

– Что ж! Хотя у меня нет такой привычки, я подчинюсь обычаям этого дома, и, умоляю вас, не беспокойтесь из-за меня.

Император спросил генеральшу, проводит ли она зиму в городе. Она ответила, что раньше всегда так делала, но нынешние обстоятельства (отсутствие торговли) вынуждают каждого сократить расходы.

– Да, – сказал он. – И еще более следует опасаться последствий.

– Если я чему завидую, – сказала генеральша, – так это счастью моей семьи, обосновавшейся в глубине Белоруссии.

– Конечно, ведь это дальше от границы, но я еще надеюсь, что все уладится.

– Дай-то бог.

– Я проезжал через земли графа Шадурского. Он ваш родственник?

– Он мой брат.

– Это не он предпринял строительство большого канала?

– Он самый, сир.

– Я очень рад тому, как он принял моих гвардейцев.

Император, очевидно, не знал, что сын господина Шадурского, прекрасный молодой человек, собирался жениться на дочери графа Толстого, которая, как и ее мать, была католичкой, втайне от графа. Эти дамы вставали рано утром, слушали мессу в иезуитском монастыре и возвращались готовить чай графу, простодушно верившему, что члены его семьи только что встали с постели.

Ужин был сервирован. Его величество подал руку хозяйке дома, и все прошли в ярко освещенную большую залу, к столу, украшенному цветами. Император никак не хотел садиться на почетное место; он с очаровательной живостью нарушил порядок, сказав:

– Позвольте мне быть простым человеком, я так счастлив в такие минуты.

– Это отдых для вашего величества, – заметила генеральша.

Доротея сделала князю Волконскому, сидевшему между нею и мною, очень справедливое замечание, что почетным является то место, на которое сядет его величество.

Все окружавшие императора обожали его и радовались, когда говорили нечто лестное для их августейшего повелителя. Я разговаривала с графом Толстым о весне и сказала, что она в этом году удивительно запаздывает, но присутствие его величества подарит нам два ясных дня. Эта безвкусность очаровала доброго гофмаршала.

Его величеству подали первое блюдо, однако он сделал знак, чтобы оно было передано двум его соседкам по столу, которые решили, что император отказался от него, но он лишь хотел, чтобы дам обслужили вперед. Потом император стал ухаживать за своими соседками, подливая им венгерское вино, которое он называл по-польски stare wino, говоря, что они четверо, то есть его величество, князь Волконский, граф Толстой и Виллие, оценили ужин по достоинству.

– Вот великий едок, – указал он на князя. – Никто и не подумает, что он плотно пообедал.

Князь с довольно хмурым видом сказал мне:

– Его величество называет обедом съеденные в одиннадцать часов кусок цыпленка и яйцо.

Граф Толстой:

– Да, император никогда не позволяет брать с собой провизию, а потом, когда он проголодается, мне приходится ходить по домам просить хоть какой-нибудь еды. Как видите, он говорит, что не ужинает, а сам ест за четверых.

Поскольку мы восхищались памятью его величества, который помнил названия всех мест, через которые проезжал, равно как и имена всех, кого встречал, император сказал:

– Мне приходится иметь память за гофмаршала и за себя. Заговаривая со мной о ком-либо, он всегда говорит: «Вы прекрасно знаете, сир, это такой-то» – и потом придумывает целую историю.

Поскольку я спросила графа о его путешествии, он мне ответил:

– Я уж и не помню, но спрошу у его величества… – что и сделал.

Еще он мне рассказал, что однажды император прогуливался по Веркам, прекрасному дворцу прежнего виленского епископа, князя Масальского, расположенному на заросшей сосновым бором горе над Вилией, в восьми километрах от Вильны, которая оттуда прекрасно видна, и сказал Толстому:

– Как бы хорошо было купить Верки и приезжать сюда проводить два весенних месяца.

– Это прекрасное место действительно достойно быть императорской резиденцией, – сказала я.

Затем граф крикнул императору через стол:

– Ну что, сир, вы недовольны тем, что остались здесь, вместо того чтобы ехать в ваш отвратительный Вилькомир?

– Право же, нет. Давно я не проводил вечер так приятно.

Ему хватило доброты и милости несколько часов разговаривать с женщинами о всевозможных глупостях. Вернувшись в гостиную, император подошел ко мне и спросил, не пожелал ли гофмаршал стать и моим лекарем, раз так долго разговаривал со мной за ужином.

– Напротив, сир, – ответила я, – это я подвергла сильному испытанию терпение и, главное, память графа.

– В чем же?

– Относительно его путешествия, и постоянно убеждалась, что он ничего не помнит.