Kitabı oxu: «С бору по сосенке», səhifə 3

Надо, чтобы еще в школе нас основательно знакомили с различными течениями в современной живописи, музыке и вообще в искусстве». Диспут закончился призывом инженера Генриха Шефа, в дальнейшем писателя, к созданию молодежных клубов: «У каждого есть два-три друга, но хочется мнение более широкого круга, побеседовать, фильм обсудить. – Нужны молодежные клубы»⁵.

Диспут в Выборгском ДК закончился, а для меня началась интересная жизнь, обрастание новыми знакомыми. После диспута подошел молодой человек, представился начинающим критиком. Марк проводил меня домой, потом мы еще раз встретились, и он дал мне копию своей статьи «К дискуссии о критике», в статье Марк отзывался на одну из дискуссий, проводившихся в литературной газете. Дня через два я получила письмо за подписью «Тень». Его автор, студент Академии художеств написал, что тайно следовал за мной и Марком до моего дома, сообщал номер телефона и выражал желание познакомиться. Звали тень – Ананий Харчук. Кажется, мы с Ананием так и не встретились. Я не пропускала ни одного диспута и скоро уже знала в лицо, а то и лично, постоянных спорщиков: студента мореходки Захара, другого студента Сергея Шермана, помощника кочегара и поэта Владимира Евсевьева, медичку Иру Комарову из Шушар.

Часто я ходила на диспуты со своей школьной подругой Валей Терешонок. Последний диспут, на котором я побывала, прошел в ДК Ленсовета на Петроградской стороне. Диспут был посвящен дружбе. Среди вопросов, опубликованных к предстоящему диспуту в газете «Смена», были такие:

 
Кого можно считать другом?
Обязательно ли в дружбе единство взглядов?
Можно ли дружить с плохим человеком?
Любовь без дружбы – любовь?
 

Кто именно выступал на диспуте и что говорилось, я не помню. В этот день, 12 апреля 1961 г., Гагарин полетел в космос, и это событие перебило другие впечатления. Запомнилось только, что после окончания диспута у выхода из ДК на Кировском проспекте осталась компания человек в 25–30. Было темно, многие опаздывали на транспорт – метро тогда еще там не было. Спор о дружбе и любви решено было перенести на воскресенье. Местом встречи назначили Марсово поле. Погода в выходной была неважная. Собралось на Марсовом поле десятка два человек. Говорили не только о любви и дружбе. Казалось ключевым, как сказали бы сейчас, было слово «пошлость», и производные от него. Говорили, что наши чиновники опошляют все хорошее и даже полет Гагарина скоро опошлят. «Уже опошлили!» – воскликнула какая-то рыжая кудрявая девушка. Вскоре спорщики продрогли и разошлись. Договорились собраться на том же месте в следующее воскресенье. Была хорошая погода. Много людей, прогуливающихся по Марсовому полю, останавливались, чтобы послушать дебаты. Пришли и какие-то посторонние, оказавшиеся секретарями райкомов. Один из спорщиков признался, что обзвонил несколько райкомов комсомола и пригласил их прийти, по его словам, для того, чтобы все было законно. Каждый из выступавших говорил о своих проблемах в институте или в семье. В заключение слово взяло какое-то официальное лицо, которое осудило проведение диспута на площади. Нам предложили собираться в ДК Капранова. Позднее я узнала, что в тот погожий апрельский день по Марсову полю гуляли и зарубежные журналисты, которые сфотографировали собравшихся и опубликовали эти снимки на Западе. В журнале «Ковчег», выходившем в Париже в конце 1970-х, была опубликована статья Н. Кононовой (Натальи Шарымовой) «Лицо Петербурга», в которой упоминались наши собрания: «Дело дошло до попытки в 1961 г. проводить дискуссии на Марсовом поле… Пришли и инструкторы райкомов, не надеясь на них, подогнали воронки. Дискуссия, не успев начаться, была закрыта. Задержанным промывали мозги в райкомах комсомола и партии, увещевали, брали на заметку» ⁶.

Часть из диспутантов рассеялась, я никогда их больше не встречала. Другая часть стала ходить в ДК Капранова. В большинстве – молодые женщины, студентки разных институтов. Острота дискуссий была вскоре потеряна. Но мы подружились и решили летом вместе ходить в турпоходы с ночевкой. Мы присоединились к клубу туристов при Выборгском ДК – своих палаток и спальников ни у кого не было, и в первый поход пошли с инструкторами, которые объявили на привале сухой закон. Однако утром, именно у их палатки мы нашли две «бескозырки» от водочных бутылок. Походы продолжились до осени. Надо рассказать о песнях, которые мы пели в походах и в особенности в электричках. В туристском клубе на столе лежала толстая тетрадь, в которой были записаны туристские песни. Заходили люди, часто никому не знакомые, садились за стол и переписывали песни. Из бардов тогда был популярен Борис Полоскин. Его «Таежную» и в особенности песню с припевом «… и липы у Московского вокзала, и чайки у Литейного моста» переписывали охотно. Некоторые популярные песни записи в тетрадь не подлежали, их передавали из уст в уста. В наш постоянный репертуар входила «Кошка черная»: «Амы без дома, без жилья – шатья беспризорная – ах судьба моя, судьба, ты как кошка черная», песня про девушку с острова Пасхи, у которой «украли любовника тигры» – позднее эту песню я слышала в радиопередаче «В нашу гавань заходили корабли». Такие песни прекрасно уживались с «Фонариками» Горбовского и «Москвой кабацкой» С. Есенина. Пели мы и песни неизвестных авторов, актуальные для хрущевской оттепели, например, о том, как «мы догоним США по производству мяса, молока…» на мотив французской песенки «Маленькая Мари», звучавшей тогда с патефонных пластинок. Пели на известный джазовый стандарт песню о мире: «Мы все за мир и мир за нас, а потому мы любим джаз…», «… о Сан-Луи Лос-Анжелос – соединитесь в один колхоз». Были в нашем репертуаре и неизвестные совсем ныне песни про кукурузу: «Наш Никита был, ребята, что чахоточная вошь / кукурузой стал питаться, в три обхвата не возьмешь /… / Для кукурузы, для кукурузы приспособлен организм / без кукурузы, без кукурузы мы не построим коммунизм». Кстати, в студенческие годы я охотно покупала банки консервированной кукурузы за четырнадцать копеек, кукуруза в них мне казалась очень вкусной. Еще существовала песня «Фракция» – об антипартийной группировке Маленкова – Кагановича – Молотова. Из нее помню только часть припева: «Маленков и Каганович – фракция». Эту песню советовали исполнять в поезде, только если несколько купе заняты знакомыми туристами. О песнях туристов в электричке газета «Смена» писала: «Туристские песни в вагоне поезда обычно не отличаются мастерством исполнения. Но беда не только в этом. Подчас молодежь исполняет какие-то пошлые фривольные куплеты. Видимо, это возникает от желания кого-то выделиться. Такое, конечно, не к лицу настоящим туристам»⁷.

Осенью часть нашей уже туристической компании записалась в искусствоведческий кружок, где нам читали лекции об архитектуре Эрмитажа.

И последнее. Многие после диспута о дружбе познакомились и обрели друзей. Две пары из нашего кружка – поженились. Еще несколько лет мы время от времени собирались на днях рождения, однажды у меня встречали Новый год. Так что и любовь, и дружба в результате диспутов возникли.

Кружки и салоны ленинградского Парнаса 1960-х⁸

Татьяна Никольская говорит о другом малоизученном времени – рубеже 1950-1960-х, времени стиляг, «салонов», вышедших из лагерей сталинских зэков, об изустной передаче культуры от поколения к поколению. Это и исследование, и мемуары.

Лев Лурье

Советский поэтический бум, возникший в начале 1960-х годов, был наряду с бумом диспутов неразрывно связан с оттепелью, продолжавшейся, несмотря на вполне серьезные заморозки, около десяти лет, с 1953 года по 1963-й. Или, грубо говоря, от смерти Сталина до снятия Хрущева. Хотя некоторые исследователи считают, что оттепель продолжалась еще семь-восемь лет. Некоторые считают, что окончание оттепели – это ввод войск в Чехословакию и процесс над Синявским и Даниэлем. Так что существуют разные точки зрения на продолжительность оттепели. А про заморозки можно сказать, что были такие заморозки, как, например, встреча Хрущева с интеллигенцией, где он обругал Эренбурга, или постановление Ильичева об усилении идеологической работы, а также указ о тунеядцах, по которому, в частности, пострадали Бродский и многие другие менее известные люди.

Надо сказать, что отличительной чертой оттепели стало вырвавшееся наружу стремление людей говорить, делиться своим мнением, в том числе и поэтическим словом, не только в кругу близких друзей на кухне или в комнате, но и вне дома, в открытом пространстве, в общественных местах. Эта тяга привела к диспутам, особенно часто происходившим после выставок современного искусства. Я специально разговаривала на днях со знакомой, которой 90 лет, и спросила: «А что на вас в тот период наиболее оказало влияние?» Она сказала: «Это выставки. И не только выставка Пикассо 1956 года, про которую все знают, но была и выставка бельгийского искусства, а потом – мексиканского искусства». После каждой из этих выставок происходили импровизированные диспуты, но поскольку такого взрыва, как на выставке Пикассо, не было, они как-то проходили без вмешательства милиции и правоохранительных органов.

Кроме таких диспутов, было еще создание свободной трибуны в научных залах Публичной библиотеки, где читатели могли по предварительной договоренности поговорить. Это было именно в научных залах на Садовой, не в студенческих, так как считалось, что в научных залах люди более ответственные, уж слишком лишнего говорить не будут. Об этом мне рассказала одна из старейших сотрудниц Людмила Леонтьева, библиотекарь: читатели могли по договоренности с библиотекарями назначить, какую книгу они хотели бы обсудить или какие проблемы в этой книге затронуть. Диспуту назначалось число, он подготавливался сотрудниками библиотеки, но, естественно, все это дело курировалось комитетом комсомола. А потом в назначенный день люди могли собраться и обменяться своими мнениями. Естественно, из литературных диспутов самым известным, вошедшим в историю, был диспут о романе Дудинцева «Не хлебом единым» на филфаке университета, который закончился скандалом. Я буквально вчера была на дне рождения знакомой, которой 86 лет, она в то время там училась. На диспуте по книге Дудинцева она не была, но она рассказала мне, что был диспут в актовом зале по спектаклю Товстоногова «Идиот» со Смоктуновским. Очень много было народу, переполненный зал, разные мнения, но все прошло спокойно.

Одним из вестников оттепели стал журнал «Юность», выходивший с 1955 года, сначала под редакцией Валентина Катаева, а с 1961 года – под редакцией Бориса Полевого. Именно в этом журнале печатались произведения новых авторов оттепели. Это Евтушенко, Вознесенский, Рождественский, Белла Ахмадулина – из поэтов, Фазиль Искандер, который, кстати, начинал как поэт, Василий Аксенов. Получилась целая плеяда молодых поэтов и прозаиков оттепели. Я тогда училась в школе, мои родители выписывали журнал «Юность», и могу сказать, что я для себя открыла, можно сказать, влюбилась в Василия Аксенова. Повесть «Звездный билет» на меня произвела очень большое впечатление. Под влиянием этой повести я впервые сама взялась за перо и написала «Повесть о 15-летних циниках», в которой описала нашу школьную компанию, но через год мне эта повесть разонравилась, ияее уничтожила.

Если кто не помнит, в повести «Звездный билет» речь идет о том, что компания юношей и девушек уезжает в Прибалтику, как бы ближе к Западу. И я уговорила своих родителей взять меня с собой в Майори, в Юрмалу, в дом отдыха для родителей с детьми, и там мне очень все понравилось. Выступал там в Дзинтари джаз-оркестр, а тогда джаз был чем-то полузапрещенным. Был только один – Вайнштейна – официальный большой джаз, а вот маленькие коллективы – это особая статья, они боролись за существование и за репертуар, потому что (Фейертаг в воспоминаниях об этом написал) в программе можно было дать только два западных номера, остальное все должно было быть отечественное. А в Юрмале тогда выступал румынский джаз-оркестр под руководством Серджиу Малагамба. Как сейчас помню, я уговорила родителей купить билеты, и мы пошли из Майори в Дзинтари пешком, и на этом концерте мне безумно все понравилось, я была счастлива. И все это благодаря повести Аксенова.

Из поэтов больше всего мне понравился, произвел впечатление Евтушенко. А у Евтушенко, как я потом уже осознала, уже не в школьные годы, а позже, один из основных приемов был в том, что он следовал пушкинской формуле: «Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей». Если тогда в обществе официальная парадигма была зафиксирована в известной песне «Сегодня парень любит джаз, а завтра родину продаст; сегодня парень в бороде, а завтра где? – в НКВДе», то Евтушенко в своих публицистических стихах говорил о том, что можно следовать моде, можно любить джаз и в то же время оставаться хорошим гражданином, человеком, производственником. Я помню, у него было стихотворение «Нигилист», которое я тогда выучила наизусть. Речь там шла об одном человеке, которого называли нигилистом, поскольку он оспаривал Герасимова, художника, и утверждал Пикассо. Потом с этим молодым человеком произошел несчастный случай, и финал такой:

 
Его дневник прочёл я.
Он светел был и чист.
Не понял я: при чём тут
Прозванье «нигилист».
 

Позднее, когда в прессе ругались, как может женщина, девушка ходить в шортах по городу, Евтушенко написал стихотворение, которое начиналось с такой строчки: «Девчонка в шортиках идет по Риге…» Дальше эта девчонка днем учится, вечером работает, хорошая девушка, но имеет право ходить в шортиках. Причем надо сказать, что это стихотворение про девчонку в шортиках появлялось часто в газетах – в газете «Известия», чуть ли не в газете «Правда». И когда Брежнев объявил детант (разрядку международной напряженности), то в какой-то газете напечатали стихотворение Евтушенко, в котором были такие строки:

 
И не шпионка, не расистка,
Обыкновенная туристка
Идет по улицам Москвы.
 

Потом, надо все-таки отдать должное, он написал и «Бабий яр», и «Наследники Сталина», что тоже было в газетах.

А потом мне больше понравился Вознесенский – тем, что он придавал большое внимание фонетике стиха, звукописи. И, кроме того, я уже тогда начала заниматься авангардом, а Вознесенский был лично знаком с Крученых, и о нем он тоже написал. А я в конце концов пришла к тому, что мне понравилась Белла Ахмадулина, и до сих пор нравится, потому что у нее как раз декларативности мало, ее стихи заволакивают, как облако, и погружают в себя.

Я только поступила в университет и на каникулы поехала в Новосибирск, в гости к подруге в Академгородок, где работала ее мама. Там были в основном ученые, физики, в том числе физик Полетаев, который начал дискуссию про физиков и лириков, и много других интересных людей. Там я услышала, что есть такая игра: часть тела – допустим, нос, поэт – Пушкин и фрукт – яблоко. И Евтушенко, Вознесенский, Рождественский – это были три поэта, три типичных ассоциации. Но в Новосибирском академгородке на третьем месте стоял не Рождественский, а Илья Фоняков, потому что он был из тех мест. Так что триаду – Евтушенко, Вознесенский, Фоняков – я тоже слышала.

Вознесенский, Евтушенко, Рождественский выступали в Москве перед огромнейшими аудиториями. Такой был интерес к поэзии. В Политехническом институте, даже на стадионе в Лужниках, были поэзоконцерты, как во времена Игоря Северянина.

В Ленинграде, насколько мне известно, на стадионе поэты не выступали, но очень много поэтов – членов Союза писателей выступало на всяких больших эстрадах. Говорю о том, где сама бывала: в актовом зале на Невском Союза писателей ВТО (Всесоюзное театральное общество, сейчас СТД – Союз театральных деятелей), где вход был свободный, и зал заполнялся до предела. Иногда бывала Ольга Берггольц, но не часто, а вот поэты – члены Союза писателей (такие, как, например, танкист такой был обгорелый Сергей Орлов, Владимир Торопыгин, Михаил Дудин, Надежда Полякова) выступали часто. Любое живое слово, хоть чуть-чуть отличающееся от официоза, очень тепло приветствовалось бурными аплодисментами. Например, на ура встречали стихотворение Вячеслава Кузнецова, начинавшееся заявлением:

 
Родила! Хоть мужа не имела,
Чудного мальчишку родила…
 

И тут же гром аплодисментов.

Или, например, у Надежды Поляковой было стихотворение, всегда пользовавшееся большим успехом, написанное на основе газетной информации о том, что один молодой человек украл трамвай в трампарке, чтобы прокатить свою девушку и объясниться ей в любви. Она сама говорила, откуда взята идея этого стихотворения, оно заканчивалось строчкой:

 
Когда трамвай крадут любя,
Ведь это очень здорово.
 

И это тоже публике очень нравилось.

Надо сказать, что молодые поэты, которые не были членами Союза писателей, в основном клубились по литературным объединениям, которых было очень много в городе, – и при Союзе писателей, и почти что при каждом Доме культуры, и в каждом институте. А в 1954 году был первый общегородской вечер студенческой поэзии в актовом зале Педагогического института.

Из литературных объединений больше всего написано о наиболее тогда известном – это литобъединение Горного института под руководством Глеба Семенова. В него входили Владимир Британишский, очень популярный тогда поэт, там начинал Александр Городницкий, Яков Гордин, Андрей Битов, который там как поэт был. Еще Олег Тарутин, юмористический поэт, помню его такие строчки:

 
Свинобатька бросил свиноматку
И унес к другой свою свинину,
Позабыв совсем про свиносына
И про свинодочку тоже…
 

Этому литературному объединению, которое дало впоследствии многих очень известных поэтов, удалось на базе Горного института выпустить два сборника. Первый сборник вышел тиражом в 300 экземпляров – для такого студенческого объединения неплохо, – а второй вышел в 1957 году тиражом в 500 экземпляров. Но этот второй сборник очень не понравился парткому института, в частности, стихотворение Лидии Гладкой, которое было отзвуком на венгерские события 1956 года. Партком приговорил сборник к уничтожению. И в буквальном смысле во дворе института весь тираж – хотя, конечно, какие-то экземпляры авторы успели припрятать – был сожжен по приказу парткома. Глеб Семенов был снят с руководства, в 1958 году было закрыто само литературное объединение. Так же удобнее. Если нет литературного объединения, то и хлопот не будет.

Хорошо известно в городе было литературное объединение «Голос юности» при Доме культуры профобразования, возглавляемое Давидом Яковлевичем Даром, а затем – его учеником Алексеем Ельяновым. «Голос юности» находился на Софьи Перовской (сейчас – Малая Конюшенная), дом 3. Туда приходили Виктор Соснора, Александр Кушнер, Дмитрий Бобышев, Олег Охапкин, Константин Кузьминский. Несколько объединений существовало при Союзе писателей, причем там были очень интересные секции по переводу для молодых переводчиков с различных языков. Например, был сектор по переводу английской литературы, им руководил до своей смерти Лев Васильевич Хвостенко, отец легендарного певца, поэта, драматурга Алексея Хвостенко. После его смерти сектором руководил Иван Алексеевич Лихачев (о котором потом подробнее будем говорить), Эльга Львовна Линецкая и другие. Как правило, все очень высококвалифицированные, интеллигентные.