Итак, Бердичев. Впечатление? Никакого.
Небольшой провинциальный город, ничего выдающегося.
И вообще, я приехала не пейзаж рассматривать.
Первым делом я узнала, где можно найти приличную гостиницу. По счастливой случайности, одна располагалась совсем недалеко от тюрьмы, всего в десяти минутах ходьбы. Так я смогу сэкономить на извозчике.
Деньги, взятые мной из дома, стремительно таяли. Чувствую, что довольно скоро мне придется тратиться только на самое необходимое.
Я заселилась в гостиницу. Премилый номер, окна выходят на мостовую и кусочек парка.
Сейчас довольно жарко, и погулять в парке, наверное, чудесно, но нет…
Я отправилась в тюрьму.
Меня там никто не ждал и впускать не собирался. Я просила, умоляла и даже требовала, но все было бесполезно.
Когда я отошла и расплакалась, то, видимо, разжалобила охранников.
Оказалось, что к арестованным никого не пускают. Так что дело не во мне.
Я узнала еще много интересного. В частности, следствие было закончено вчера. Некто комиссар Иорданский, мечтавший предать арестованных военно—полевому суду, ничего не добился.
Теперь дело будут рассматривать в Петербурге, и там все решится уже окончательно.
Есть два человека, которые ратуют за освобождение заключенных: это комиссар Костицын и военно-морской прокурор Шабловский, который уехал для завершения дела в Петербург.
Возможно, если я хочу добиться свидания с моим любимым, мне надо будет обратиться к Костицыну, заместителю Иорданского.
Арестованным ничего нельзя передавать.
Их даже не выводят на прогулку.
И что же мне делать в такой обстановке?
И все-таки я провела у тюрьмы еще два часа, в надежде на какое-то чудо. Но его не случилось, и я, совершенно подавленная, вернулась в гостиницу.
Я долго не могла уснуть, думала, как же мне прорваться в тюрьму. Ничего путного в голову так и не пришло…
Я проснулась в полдень, измученная и разбитая. Кое-как позавтракала и отправилась к тюрьме.
Очень неприятный сюрприз: у ворот собралось человек пятнадцать, солдаты и несколько гражданских, они кричали, улюлюкали и даже грозились «перевешать всех».
Теперь ясно, почему арестованных не выводят погулять во двор.
Охрана не делала ничего, чтобы разогнать людей и, казалось, была солидарна с ними.
Итак, все было еще хуже, чем я думала…
Одна надежда на Петроградскую комиссию. Но что она решит? Если там будет Керенский, то дело плохо.
Я опять караулила у тюрьмы. Утомительное занятие. Сидишь на выступе и смотришь во внутренний дворик.
Солдаты, несшие охрану, допытывались у меня, к кому я приехала. Я сообщила, что я родственница одного из генералов, но мне не очень то поверили.
«Невеста», – заключили они. Жены вроде как не такие самоотверженные.
Невеста… Смешно…
Мне, наверное, никогда не стать невестой того, кого я люблю. Ведь у него уже есть жена, которая, правда, как я не проводила часы у тюрьмы. Так что еще посмотрим, кто выиграет!
Меня «порадовали» еще кое-чем. Шабловскому предстоит убедить в невиновности генералов военный отдел Центрального Исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов. Этот орган был враждебно настроен по отношению к офицерам. Какой же он может вынести приговор генералам, пытавшимся помешать такой долгожданной революции?
Это было очевидно, но я отказывалась верить. Шабловский обязательно убедительно расскажет дело генералов и убедит их в единственно верном и честном решении.
Ведь рассматривался же этот вопрос Комиссией, на которую давили и Иорданский, и Шабловский, но члены ее держались крепко, мужественно и самоотверженно, и не поддались на угрозы Иорданского. Они чудом спасли генералов от военно—полевого суда.
Теперь должно быть так же. Я молилась, чтобы у членов Совета проснулась совесть, и они судили беспристрастно, а не по своим большевицким взглядам.
Прошел еще один день неизвестности и страха. Опять собралась небольшая толпа, и выражалась нелитературным языком.
Но их было не так много, так что я была уверена, что приступом тюрьму они брать не станут.
Тем не менее, от этого зрелища в душе оставался неприятный осадок.
Я не понимала, за что можно так люто ненавидеть?
Создавалось такое ощущение, что арестованные генералы лично били этих солдат или что-нибудь еще над ними творили.
Неужто причина всему – затяжная война? Можно подумать, офицеры сами устраивают войны для своего удовольствия! Жить они без этого не могут!
Прошло четыре дня с моего приезда в Бердичев, а ничего так и не изменилось.
Я проводила все время у ограды тюрьмы, а ночью глотала слезы в постели.
Проснувшись утром пятого дня, я твердо решила идти к комиссару Костицыну. Я решила просить его о встрече с тем, ради кого я сюда и приехала.
Я отправилась к тюрьме, чтобы узнать от охраны, где мне искать Костицына.
Видно, в этот день удача была на моей стороне, потому что комиссар приехал на машине чуть позже меня.
Я бросилась ему наперерез.
– Владимир Александрович!
– Да? – Костицын приостановился, вопросительно глядя на меня.
– Меня зовут Кристина Глебовна Зорич, и бы хотела встречу с одним из арестованных генералов, – поспешно объяснила я.
– С кем именно? – уточнил комиссар.
– С генералом Маркиным…
– Кем вы ему приходитесь?
Я итак чувствовала себя неловко, называя заветную фамилию, а тут еще и врать приходилось.
– Двоюродной сестрой… по матери.
Наверное, вид у меня был очень жалкий.
– Теперь я думаю, это будет возможным, – пообещал Костицын.
Но я не обрадовалась. Слово «теперь» резануло по ушам и я прошептала:
– Их казнят?
Костицын подхватил меня под локоть, видимо опасаясь, что я упаду в обморок.
– Нет, что вы! Пришла телеграмма из Петрограда: арестованных перевезти в Быхов и судить вместе с генералом Корнилиным.
Я была так счастлива, что чуть не бросилась Костицыну на шею. Но я была взрослой и воспитанной девушкой, поэтому не могла позволить себе такое поведение.
– О счастье! – воскликнула я в небо и сцепила непослушные руки.
– Где вы остановились, Кристина Глебовна?
Я назвала адрес гостиницы.
– Хорошо, я сообщу вам, когда можно будет устроить встречу. Думаю, это произойдет довольно скоро.
– Большое спасибо, Владимир Александрович, – сердечно поблагодарила я Костицына.
Теперь можно было не дежурить бессмысленно у тюрьмы.
Напевая, я отправилась отдохнуть в гостиницу, купив по дороге два больших пирожных.
Отдохнув, я прогулялась в парке, наслаждаясь зеленью и теплым солнцем.
Больше мне все вокруг не казалось мрачным и отвратительным.
Еще я побывала в церкви, где поблагодарила Бога и оставила небольшое пожертвование.
Засыпая, я улыбалась и думала о «своем» генерале Маркине.
Я завтракала, когда пришел посланец от Костицына. Я бросилась приводить себя в порядок, ибо мне предстояла встреча с любимым. Взбила локоны и слегка подкрасила губы. Улыбнулась отражению. Вроде хороша…
Мы не виделись с ним полгода. Боже, как долго!
Надеюсь, что с того времени я похорошела, а не наоборот…
К сожалению, все затянулось. Проехали к Костицыну, он был занят, пришлось ждать. Мне хотелось ворваться в кабинет и оторвать комиссара от его чертовых важных дел!
Наконец Владимир Александрович появился и извинился за задержку.
– Едем? – нетерпеливо спросила я.
– Да.
Мы приехали к тюрьме. Наконец-то я прошла ворота, которые я так долго гипнотизировала взглядом.
Внезапно мы остановились, не дойдя до здания тюрьмы.
– Все, Кристина Глебовна, пришли.
– Что? – переспросила я, ничего не понимая.
Костицын указал вправо. Я недовольно посмотрела туда, и тут мое сердце забилось как сумасшедшее.
Вдалеке, около забора, стоял, засунув руки в карманы, мой любимый.
По моему лицу расползлась глупая улыбка, но мне было все равно.
Я пошла к нему. Вернее, я думала, что спокойно дойду. Но не тут то было.
Я бросилась бежать, он – тоже.
Расстояние сократилось мгновенно. Я взвизгнула от радости и бросилась ему на шею. Маркин засмеялся и крепко прижал меня к себе.
Мы оба смеялись, как ненормальные.
Наконец Маркин поцеловал меня в макушку и сказал:
– Знал бы, что вы будете так рады меня видеть, ел бы побольше каши. А так вы, Кристина Глебовна, чуть меня не повалили.
Я отступила на шаг и нарочито оглядела любимого:
– И правда, Сергей Леонидович, вы такой хилый…
Мы снова засмеялись. С Сергеем Леонидовичем всегда так – серьезным он бывает крайне редко.
Скамеек в поле зрения не наблюдалось, поэтому нам пришлось беседовать стоя.
– За что же вы здесь, Сергей Леонидович? – с любовью рассматривая такое родное лицо, спросила я. Темноволосый, темноглазый, с щегольскими усами и французской бородкой.
И, кажется, он действительно похудел.
Сергей Леонидович пожал плечами.
– Всего лишь написал Керенскому, что он идиот. Не знал, что он страдает болезненным самолюбием, – подмигнул мне любимый.
– Как все просто, – улыбнулась я. – Значит вы не мечтали захватить власть и стать тираном?
– У меня более скромные мечты, Кристина Глебовна.
– Например, какие?
– Да хотя бы нормальная еда. Мне ночью снятся запеченные бараньи ноги.
Давно я так не смеялась. Сергей Леонидович шутил так много, что улыбка, казалось, намертво приросла к моему лицу.
Как может человек сидеть в тюрьме и оставаться таким жизнерадостным?
Возможно, он просто не хотел рассказывать мне про жизнь в тюрьме, но мне было очень важно это знать.
– А кто вас арестовал? – наконец решилась я.
Мы гуляли по кругу, и Сергей Леонидович держал меня под руку. Пространство было ограничено, поэтому мы прошли по одному маршруту, наверное, миллион раз.
– Солдаты. Но как все было организовано! Нарядные солдаты машут флагами и громогласно кричат. Нас: Антона Ивановича, меня и Орлова, настоятельно провожают к машине. Едем в сопровождении эскорта из двух бронемашин. Сюда приехали – встречают человек тысяча, не меньше. Приветствуют!
– Слышала я, как они приветствуют! Смерти они вашей желают! – разозлилась я, вспомнив брань революционной толпы. – Они ведь могли устроить самосуд!
– Чему быть, того не миновать, – улыбнулся Маркин, и у меня отлегло от сердца.
– А кто вас обслуживает? Кто охраняет внутри?
– Юнкера. Добрые ребята. Смотрят вот, как у нас офицеров уважают. А помогают нам два пленных австрийца и еще русский стрелок старой закалки. Хороший человек.
Я покачала головой.
– Вас послушать, так и в тюрьме отличная жизнь.
– А чего унывать, Кристина Глебовна? Только здоровье себе портить.
Я улыбнулась, и затем оказалась в объятиях Маркина. Было так приятно и спокойно находиться рядом с ним, что я бы пошла за ним даже в камеру. Все равно где, главное, чтобы с ним.
Неожиданно раздался громкий голос:
– Господин генерал, свидание окончено, следуйте на ужин.
– Сейчас! – откликнулся Сергей Леонидович.
Он все еще держал меня за талию, и мы смотрели друг другу прямо в глаза.
Такой момент… Мне казалось, я перестала дышать. Сейчас, да, сейчас, он меня поцелует. Впервые… определенно сейчас…
Но Маркин лишь наклонился и прижался губами к моей руке.
Наверное, мое разочарование ярко отразилось на моем лице, потому что Сергей Леонидович спросил:
– Что-то не так?
– Нет, ничего, – я заставила себя кое-как улыбнуться.
– Господин генерал! – снова окликнули Маркина с крыльца тюрьмы.
– А почему он называет вас не «Ваше Превосходительство»? – удивилась я.
Мы шли по направлению к тюрьме. Так не хотелось отпускать его туда…
– Вы разве не слышали про приказ №1, Кристина Глебовна?
Честно, я про него не слышала, но признаваться было стыдно, поэтому я промямлила что-то невразумительное.
Маркин ухмыльнулся, но ответил:
– Этот приказ уравнивает офицеров и солдат. К солдатам теперь обращаемся на «вы», а они к нам «господин» и звание.
– Как так можно! – возмутилась я. – Уравнять офицеров и этих грубых, неотесанных солдат!
Маркин засмеялся и слегка сжал мне руку.
– Как по мне, Кристина Глебовна, так «господин генерал» звучит лучше «вашего сиятельства». И к тому же, никто не забудет, какое у меня звание.
Смеясь, мы дошли до тюрьмы.
– Надеюсь завтра увидеть вас снова, Кристина Глебовна.
– Всенепременно, Сергей Леонидович.
Я отправилась в гостиницу. Посмотрев на часы, я поняла, что мы с Сергеем Леонидовичем провели вместе почти пять часов. И как же быстро и незаметно они пролетели!
Шестнадцатое сентября определенно можно включить в один из счастливейших дней.
На следующее утро на извозчике я отправилась к Костицыну. Я опять собиралась просить его о свидании. Надеюсь, он не сочтет меня слишком навязчивой.
Я передала свою просьбу, и Костицын скоро принял меня. Оказалось, он уже предупредил охрану, что я буду появляться каждый день.
Как же чудесно!
Вспомнив, что Сергей Леонидович говорил про еду, я купила в магазине ветчину. Это, конечно, не барашек, но тоже мясо.
Маркин уже был на месте.
– Сергей Леонидович!
– Кристина Глебовна, опаздываете. Скучно здесь одному стоять. Даже поклонников у забора нет.
– Простите, – я извинилась, но на лице все равно сияла улыбка.
Маркин заключил меня в объятия и прошептал на ухо:
– Вы такая красавица, Кристина Глебовна.
Меня обдало волной жара от его признания. Раньше Сергей Леонидович мне ничего подобного не говорил. За комплимент можно было считать разве что «маленькая Кристина Глебовна».
Я совершенно растерялась и не знала, что ответить. Ничего остроумного в голову не пришло, поэтому я протянула:
– Есть немного.
Маркин захохотал, я за ним.
Потом я спохватилась:
– Ой, я же принесла вам вкусненького!
Я достала из сумки целый окорок ветчины. И тут же поняла, что не подумала о ноже.
Пришлось объяснять мою оплошность.
– Не беда! Забуду на минуту про правила хорошего тона, – весело сказал Сергей Леонидович, и принялся откусывать ветчину прямо так.
Уверена, ради того, чтобы только не огорчать меня.
Я смеялась, глядя на Маркина. Он выглядел презабавно.
Мы опять гуляли тем же маршрутом и весело разговаривали.
С ним было так легко общаться. Всегда находились общие темы для разговоров. Или же Сергей Леонидович попросту смешил меня разными историями. Например:
– В одна тысяча девятьсот десятом году послали меня фотографировать немецкие военные объекты. Тайно, разумеется. Но немцы меня раскусили и устроили за мной за мной погоню. Бегу я и думаю: «Где же спрятаться?» Ну ничего подходящего! И тут смотрю – солдатская выгребная яма. Ну делать то нечего – нырк туда. И сидел там несколько часов, пока немцам бегать не надоело.
Я смеялась от души. К сожалению, у меня таких интересных историй не было, поэтому приходилось только слушать.
Или:
– Преподавал я в Павловском военном училище тактику. Юнкера – страшные лентяи. Ничего толком не знают, отвечают кое-как. А тут итоговая аттестация. Ну я и устроил ее немного по другой программе. Все получили по нулю или единице. Так эти мальчишки решили мне отомстить.
– Как? Как? – нетерпеливо спрашиваю я, смеясь и дергая Сергея Леонидовича за рукав.
– Заказали мне гроб, – весело отвечает Маркин и обнимает меня за плечи.
Я выворачиваюсь и забегаю вперед, чтобы видеть его лицо.
Мне так хорошо… Так хорошо мне никогда не было…
– И что же вы сделали с таким необычным подарком?
– Прибил полки и использовал как шкаф. У меня было полным- полно книг. Читать надо много! – Маркин щелкнул меня по носу и рассмеялся. Затем он увидел кого-то и помахал рукой.
– Антон Иванович, идите к нам! – позвал он того человека.
Деникин, поняла я. Антон Иванович Деникин.
Он не спеша подошел к нам. Среднего роста, коренастый, чуть полноватый. И что удивительно: борода седая, а усы черные! Никогда такого не видела.
Мужчины сердечно поздоровались, а затем Маркин представил меня:
– А это самоотверженная Кристина Глебовна, поменявшая столичный Петроград на провинциальный Бердичев.
Гуляли втроем, Антон Иванович мне очень понравился. Спокойный, неторопливый, в нем чувствовалась какая-то небывалая мудрость. Он говорил мало, но всегда очень метко и запоминающееся.
Позже к нам присоединился еще и Иван Георгиевич Эрдели: высокий, статный мужчина с громким голосом.
На следующий день на прогулку вышли уже все арестованные. Меня немного напрягало, что мы с Сергеем Леонидовичем мало времени проводим наедине, но я понимала, насколько одиноко этим людям, поэтому ничего не говорила Маркину и не возмущалась, а старалась быть веселой и непринужденной со всеми.
По-моему, у меня это неплохо получалось.
Прошло еще пять безоблачных дней. Я ежедневно посещала тюрьму и виделась с Сергеем Леонидовичем.
Теперь я приезжала утром, и, таким образом, мы проводили вместе почти целый день.
Но нам и этого было мало. Расставаться становилось все сложнее.
Если раньше я могла думать, что Сергей Леонидович испытывает ко мне исключительно дружеское чувство, но теперь я точно была уверена, что он влюблен.
Ну или что я ему хотя бы сильно нравлюсь.
Он постоянно ловил мой взгляд, брал меня за руку, обнимал.
Маркин стремился прижимать меня к себе, прикасаться.
Когда он целовал мою руку, а потом медленно поднимал голову, и встречался со мной взглядом, я переставала что-либо соображать. Состояние… как будто я под гипнозом.
Я миллион раз представляла, как Сергей Леонидович целует меня. Один вариант был красочнее другого. Только вот в действительности этого не происходило…
Маркин продолжал держать меня на дистанции и даже не сделал ни единого намека, что когда-нибудь это изменится.
По этому поводу у меня сложились две версии: либо он боится оскорбить меня, либо все еще любит свою жену.
Я много думала про Марину Павловну Маркину. Представляла ее себе. Конечно же, выставляла ее в дурном свете.
Я мучила себя, представляя счастливые семейные сцены Сергея Леонидовича, его жены и их двоих детей.
Вконец измученная своими мыслями, я тем не менее не решалась поговорить с Маркиным.
Мне было страшно, что его прямой и откровенный ответ разрушит мой и без того хрупкий внутренний мир иллюзий и воображений.
Поэтому я хотела поговорить с Антоном Ивановичем. Он – друг Сергея Леонидовича, и кроме того, рассудительный и понимающий человек.
Только вот как поговорить наедине с Деникиным, если я все время провожу с Маркиным?
Пока я ломала голову над этим, случилось очень нехорошее событие.
В тюрьму приехал комиссар Юго-Западного фронта Иорданский.
Арестованные говорили про него, что он большевик и революционер. Он добивался военно-революционного суда над генералами. То есть их казни, стремясь выслужиться перед Советами.
И с этим человеком я умудрилась столкнуться, покидая тюрьму.
Иорданский нагрубил мне. Я вообще не думала, что с девушкой благородного происхождения можно так себя вести.
Мне очень хотелось сказать ему что-нибудь очень едкое в ответ, но я сдержалась, зная, что он наверняка идет к арестованным. Не хочу, чтобы Иорданский сорвал на них свою злость. Сергей Леонидович молчать не станет, и у него могут возникнуть проблемы.
В номере я пересчитала свои деньги. Осталось совсем мало. Скоро генералов перевезут в Быхов, поэтому я отложила денег на проезд.
Если отъезд не случится в ближайшие дни, мне, похоже, придется продавать вещи. Как унизительно!
Проснувшись утром, я поняла, как все ужасно.
Иорданский сказал, что меня больше не пропустят в тюрьму. А что, если Сергея Леонидовича тоже не отпустят на прогулку?
Как мы тогда будем видеться?
Я все-таки пришла к тюрьме. Внутрь меня, разумеется, не пропустили. Зато Сергей Леонидович уже был на площадке.
Я подошла к решетке и окликнула его.
– Сергей Леонидович!
Маркин подошел ко мне и улыбнулся:
– Здравствуйте, Кристина Глебовна. Ну как вам быть за решеткой?
– Хорошо, если вы рядом, – неожиданно озвучила я свою мысль, и сама испугалась своих слов.
Сейчас Сергей Леонидович переведет все в шутку, или нам станет неловко…
Но все произошло иначе. Маркин соединил наши руки и серьезно сказал:
– Я люблю вас, Кристина Глебовна. С той нашей первой встречи, помните? Я был трусом, что не признался вам раньше. Но я боялся, Кристина Глебовна, я боялся, что спугну вас своей откровенностью. Я хотел сначала убедиться, что любим вами.
– Сергей Леонидович, – только и смогла выговорить я, а потом из глаз потекли слезы. Слезы счастья. Я смеялась и плакала одновременно.
Наверное, это было похоже на истерику, но мне было все равно. Я видела перед собой самого любимого и дорогого мне человека, который только что открыл мне свои чувства.
Теперь уже ничто нас не разлучит. Я отправлюсь за Сергеем Леонидовичем куда угодно, даже в ссылку, изгнание или тюрьму.
Я буду как жена декабриста – преданная, нежная и самоотверженная.
Но вот только Сергей Леонидович думал иначе.
– Я очень волнуюсь за вас, Кристина Глебовна. В Быхове нас ждет только одно – расстрел. И я не хочу, чтобы вы были там, чтобы вы калечили свою душу. Уезжайте к родным во Францию, и тогда я буду за вас спокоен.
Я не могла поверить, что он действительно сказал это. Просит меня уехать, оставить его после признания в любви!
– Нет, – решительно ответила я, заставляя не дрожать губы. – И вы меня не остановите, Сергей Леонидович.
Маркин опустил голову и ничего не сказал.
Затем посмотрел на меня и грустно улыбнулся:
– Я эгоист, Кристина Глебовна. Я должен приказать вам уехать, но я так не хочу вас отпускать. Простите меня.
– Я люблю вас, и никогда вас не оставлю, – хриплым от слез голосом выговорила я.
– Спасибо, Кристина Глебовна.
Сергей Леонидович был определенно подавлен и расстроен. С одной стороны, он хотел, чтобы я была рядом, а с другой – боялся за меня, считая, что несет за меня ответственность.
Он должен был оттолкнуть меня, но не смог. Поэтому и злился на себя.
Боже, ну почему все так сложно?
Послезавтра в пять часов вечера арестованных «проводят» на вокзал, где они на поезде отправятся в Быхов. Я тоже поеду туда, и буду в Быхове до тех пор, пока… Нет, не хочу об этом думать!
На следующий день я заплатила за номер, и поняла, что мне все-таки придется что-то продать. Тем более похолодало, а у меня не было ничего теплого.
Боже, какая я была глупая! Взяла так мало денег, но много безделушек и платьев!
Мои нарядные платья мне было жалко, поэтому я решила продать золотые часы.
Мне было ужасно неловко спрашивать, где я могу найти скупщика. А еще ужаснее я себя почувствовала, предлагая ему свой «товар».
Но вот: часы проданы, и теперь я при деньгах. Хотя бы на какое-то время. Теперь я знаю цену деньгам, а раньше даже не знала, что сколько стоит.
Наверное, я взрослею. Меньше чем через месяц мне уже исполнится восемнадцать лет. Надеюсь, к тому времени Сергея Леонидовича отпустят, и мы сможем как следует это отпраздновать.
Я купила билет на восемь вечера. Специально подгадала так, чтобы ехать с арестованными в одном поезде. Вдруг удастся увидеться лишний раз?
По дороге в гостиницу жутко разболелась голова. Я кое-как добрела до номера и плюхнулась на кровать, прижимая пальцы к вискам.
А я ведь так хотела попасть к Маркину.
Я провалялась так до вечера, проклиная все на свете. Голова просто раскалывалась. Быть может, это мигрень?
Когда мне полегчало, часы прогулки генералов уже закончились. Мне оставалось только бессмысленно смотреть в темноту за окном.
Наступило завтра, а это значит, что сегодня мы навсегда покинем Бердичев, который был не очень то и радушен.
Когда я появилась у тюрьмы, там уже были люди, настроенные крайне недоброжелательно.
Генералы на прогулку не вышли.
Мне не хотелось стоять рядом с этими людьми, поэтому я отошла к дому наискосок и встала там.
Люди все прибывали. Их стало так много, что они заполонили все вокруг. Все шумели и кричали. Несколько человек на импровизированных трибунах возбуждали народ, призывая к самосуду. Какой-то солдат что-то постоянно кричал про Клецандо.
Перед тюрьмой было, наверное, не меньше тысячи безумных, неистовых человек, желающих немедленной расправы. Они не хотели отпускать генералов живыми…
Я молилась, чтобы арестованных не выпустили из тюрьмы.
Толпа растерзает их…
И я ничего не могла поделать. Я лишь отчаянно наблюдала.
Потом выступили Костицын и еще какие-то люди, но их никто не слушал. Все кричали свое.
Я покинула свой наблюдательный пункт и пробралась поближе. Меня так сдавили, что приходилось упираться руками в спину впередистоящего, чтобы отвоевать себе хоть кусочек пространства.
Я думала, меня стошнит от запаха пота, давки и оглушающего рева толпы. Но нет, ничего, пока я держалась. И я не уйду, пока не узнаю, что с генералами ничего не случится.
Снова выступающие. Теперь я по отрывкам поняла, о чем они говорят: просят пропустить арестованных на вокзал. С толпы хотели получить слово, что генералов никто не тронет.
Ответом был возмущенный гул и свист. Снова переговоры.
Сколько же сейчас времени?
Наконец, было получено что-то вроде согласия не трогать генералов, но, судя по озлобленным лицам вокруг, все не так радужно.
А потом по резким крикам стало понятно, что арестованных повели. С моего места ничего не было видно, и я, как безумная, стала пробиваться вперед.
Толпа устремилась за генералами. Они что, решили вести их до самого вокзала?
Какое же это унижение для славных и честных боевых генералов…
Когда я добралась, куда хотела, то поняла, что лучше бы я этого не делала.
Такая брань, такие ругательства!
Раньше я никогда ничего подобного не слышала. Мои братья при мне не выражались.
Темнота, ничего не видно. Со всех сторон рев, ругань и крики. Давка. Я боюсь, что если упаду, то меня просто затопчут.
И лишь изредка луч прожектора с броневика освещает нам дорогу.
Сколько сейчас времени? Где я вообще нахожусь?
Я плохо ориентируюсь в пространстве, а в темноте и тем более.
В восемь отъезд, а мне еще нужно вернуться в гостиницу за чемоданом.
Когда два солдата рядом со мной нагнулись, я не придала этому значения.
В этот момент луч света оказался направлен как раз в нашу сторону. Я оказалась совсем близко от арестованных. Они шли, окруженные юнкерами, которых было так мало!
И тут солдаты, шедшие рядом со мной, метнули камни. Я ошарашено наблюдала, как они летят в сторону генералов и ударяются об кого-то.
Я представила, что их мишенью стал Маркин, и меня затопил неконтролируемый гнев.
Я наклонилась, и тоже попыталась нашарить камень, но ничего не нащупала. Тогда я зачерпнула полную пригоршню грязи (вчера ночью шел дождь) и, распрямившись, собиралась швырнуть ее в солдата слева, когда услышала справа:
– Маркин, голову выше! Шагай бодрей!
Не раздумывая, я изменила траекторию, и пощечину с грязью получил солдат справа.
Я била со всей силы, так, что даже руку прострелило. Но, кажется, носу этого солдата тоже неплохо досталось.
И тут мой триумф резко исчез. Я поняла, что только что натворила. Солдат выругался, и я развернулась назад, но шагавшие сзади невольно подтолкнули меня вперед.
Я оказалась в ловушке по собственной глупости и импульсивности.
Вдруг кто-то резко (и так ясно, кто) схватил меня за волосы и с силой дернул. Я споткнулась, чуть не упав, и голову пронзила дикая боль. Такое ощущение, что с меня содрали скальп.
– Сука! – прошипел обидчик мне в ухо и притянул к себе. Его руки больно сжали мою талию.
Казалось, волосы горели, из глаз лились слезы.
Было такое ощущение, что все это происходит не со мной.
Но когда рука солдата поползла ниже, я быстро пришла в себя.
Не глядя, я саданула локтем назад, даже не целясь.
Но, кажется, мой выпад попал в живот, потому что солдат охнул и согнулся.
У меня был только один шанс, и я собиралась им воспользоваться.
Я стала пробиваться сквозь толпу, работая локтями, пинаясь и стараясь не дать толпе утянуть себя назад.
При моем росте сто шестьдесят три сантиметра и хрупком телосложении это вообще было подвигом.
Не понимаю, как я сумела выбраться, но это было так.
Я спешила к гостинице. Заберу чемодан – и на вокзал.
Сколько сейчас времени? Что, если мой поезд уже ушел?
Я бежала так стремительно, что поскользнулась и упала прямо в лужу. Притом почти плашмя.
Удачный день!
Но пришлось подниматься и бежать дальше.
Плащ насквозь промок, но другого у меня не было. Так что не буду привередливой.
В гостинице я вызвала шок своим внешним видом. Но мне было все равно.
Время – семь тридцать три.
В панике жду экипаж. Ничего не едет, а время уходит.
Наконец, один вывернул из-за угла. Торможу. Извозчик подозрительно спрашивает:
– А деньги то есть?
– Есть! – я лихорадочно забираюсь на сидение. – На вокзал! Гоните!
Извозчик мне попался лихой, так что летели мы стрелой.
А вот и мой поезд. Я не опоздала.
До вагона я иду уже спокойным шагом, восстанавливаю дыхание. Даже не помню, когда мне приходилось в последний раз столько бегать и суетиться.
Вокзал был ярко освещен, и я имела возможность увидеть, какая я вся грязная. Платье, плащ, даже руки! Носы ботинок сбиты…
Кто сейчас узнает во мне девушку благородного происхождения?
И пустят ли меня вообще в поезд?
И здесь толпа. Опять злые лица и матные крики. Похоже, жителям Бердичева просто нечем себя занять…
Я пробралась в свое купе и после долгих поисков нашла в чемодане зеркальце. Оказывается, я вся выгляжу неутешительно.
Я спрятала пальто, переменила платье, умылась и сделала прическу – так намного лучше. Довольная собой, жду отправления.
Где- то в этом поезде, в каком-то купе, едет мой любимый Сергей Леонидович. Одна эта мысль заставляла меня улыбаться.
Но поезд стоял на месте. Я усердно рассматривала потолок и ждала, но через полчаса не выдержала и пошла узнать, в чем дело.
Встреченный мной проводник сообщил, что толпа не пускает поезд из-за генералов. Люди не хотят, что бы они безнаказанно уехали в Быхов.
Я представила, как они стоят на платформе, окруженные молоденькими юнкерами, а солдаты издеваются над генералами, заграждая путь к вагону.
После этого я оставила чемодан без присмотра и побежала на платформу.
Толпа, конечно же, была, но генералы сидели в купе, так что их не было видно. Юнкеры цепью стояли перед вагоном, никого не пуская.
Я заметила Костицына и стала пробираться к нему. Вид у него был несколько помятый и растерянный.
– Владимир Александрович!
В последнее время мне очень часто приходилось маневрировать в толпе. Наверное, скоро это войдет у меня в привычку.
Как все изменилось за каких-то три месяца! Домашней, опекаемой девочке приходится учится быть самостоятельной. И знаете… мне такая жизнь нравится!
Теперь в ней есть смысл…
– Кристина Глебовна, что вы здесь делаете? – удивился Костицын.
– Еду в Быхов, – просто ответила я. Потом повторила громче из-за выкриков в толпе.
– За Сергеем Леонидовичем?
– Да.
– Вы ведь ему не сестра, Кристина Глебовна?
Я бы могла обидеться на бестактность или соврать, но Владимир Александрович много сделал для меня.
– Я люблю его – вот причина, – ответила я, а затем быстро спросила, – что будет с генералами? Пустят ли поезд?
– Трудно сказать… – замялся Костицын, и тут кто-то в толпе крикнул про арестантский вагон, а затем это подхватили многие и стали скандировать: «Арестантский вагон! Арестантский вагон!»
Pulsuz fraqment bitdi.