Летели двое на воздушном шаре. Шар медленно, но верно терял высоту. Они сидели в корзине, к которой было привязано много мешочков – одни были довольно легкими, другие – тяжелее свинца.
Он и она – каждый чувствовал, что что-то идет не так. Но им некогда было смотреть вокруг. Слова стрекотали, как пули. Голоса вспыхивали, глаза загорались. Звенело. Громыхало. Потом наступала тишина. Во время одного из затиший он заметил:
– Мы теряем высоту.
– О Боже! – воскликнула она.
– Он тут ни при чем.
– Вот ты опять споришь со мной.
– Корзина слишком тяжелая, надо что-то выбросить, – сказал он и резонно предложил. – Выброси свои обиды. Вон тот мешок, он самый тяжелый.
– Сначала ты выброси свои претензии, – сказала она.
– Хорошо, тогда скинь для начала свои обвинения.
– Ни за что, потому что во всем виноват ты.
– Если бы у меня была вина, я бы скинул незамедлительно.
– Хорошо, тогда сбрось мешок с мамиными рецептами, – подняла она бровь.
– Скинь мешок с мамиными привычками, – заметил он.
– У меня все нужное, – грустно вздохнула она. – Посмотри, что там у тебя еще есть.
– У меня есть только здравый смысл, его нельзя трогать.
– Покажи.
Шар снижался. Он искал привязанный к корзине здравый смысл, но не мог найти.
– Покажи, – смеялась она.
– Ладно, – сел он на пол корзины. – Наверное, я забыл его перед вылетом.
– Надо что-то делать. Иначе мы погибнем, – трагически заметила она и поправила прическу.
– Оба, – заметил он.
И они внимательно посмотрели друг на друга, поняв, что выход есть, хоть и не для всех. Она взяла его за руку.
– Я не хочу, чтобы ты делал это, – сказала она.
– Выбора нет, – опустил он глаза. – Как насчет «камень-ножницы-бумага»? Кто проиграл, тот и выпрыгивает.
– Ну уж нет, ты мужчина, ты и прыгай.
– Женщины вперед.
Шар становился все тяжелее.
– Видишь, твой мешок с обидами уже не один, их там два! – заметил он. – Мы падаем из-за них! Скинь его, полетим дальше, облетим весь мир, будем счастливы! Помнишь, мы хотели этого так сильно!
– Мой мешок с обидами такой же большой, как твой мешок с враньем и пустыми словами. Посмотри, посмотри, вон там, как раз за твоей спиной!
Они помолчали. Воздух был теплым, день – солнечным.
– В прошлый раз мы скинули твою Машу, – вспомнила она. – Надо же догадаться завести тут Машу!
– Я думал, нам так станет легче. Зачем ты это вспоминаешь?
– Затем, что надо было скинуть тебя. Маша была легче.
Небо было ясным. Горизонт – далеким. Корзина – узкой. Двое летели на воздушном шаре который год.
Утром Сергей съел яичницу с беконом, а после – кусок лимонного пирога с крепким кофе, и теперь сожалел об этом. Его больной желудок не справлялся с такими нагрузками, а врач только вздыхал и пожимал плечами, прописывая очередную диету, которая не будет соблюдаться, и лекарства, которые не будут выпиты.
Пахло весной. Утренняя дымка окутала город, прохожие спешили. В метро, стиснутый большой женщиной и рюкзаком размером с женщину, мужчина думал, как хорошо было бы сейчас ехать на своей машине с кондиционером. Год назад знакомый предлагал ему свой «форд» по хорошей цене, но Сергей не смог сразу принять решение, а потом было поздно.
Размышляя об этом случае, он вошел в контору. Утро начиналось как обычно. За одним исключением – на рабочем столе его ждал небольшой сверток в крафтовой бумаге, обтянутый тонкой джутовой нитью.
– От кого это? – спросил Сергей у своей помощницы Нади.
– Не знаю, – ответила она, зацепив любопытным взглядом сверток. – Пришло по почте, там ваше имя. На ощупь что-то твердое.
Бумага зашуршала в его руках – он распаковывал сверток, как луковицу. Внутри оказался старый диктофон с кассетой. Наверное, такие не выпускают уже лет пятнадцать.
В сверток был вложен листок бумаги с надписью «Инструкция». Сергей уважал правила, поэтому сразу прочел: «Вы можете кое-что исправить с помощью этого диктофона. Просто запишите новые ответы. Но будьте внимательны. Иногда лучше все оставить как есть».
Надя, судя по воцарившейся тишине, она даже перестала раскладывать пасьянс, обратившись в слух. Тогда Сергей взял диктофон, вышел из кабинета и закрылся в переговорной комнате.
Наконец он включил запись.
– Ну что, Сереж, покупаешь машину?
– Да я пока не решил…
– Ну ладно, увидимся как-нибудь.
Сергей застыл с диктофоном в руках. Это было просто невозможно. Его телефонный разговор с тем приятелем никогда не записывался. И вот теперь, год спустя… Откуда взялась эта запись? Очевидно, это был какой-то розыгрыш.
«Вы можете кое-что исправить с помощью этого диктофона. Просто запишите новые ответы», —вспомнил он рекомендацию из инструкции.
Секунду посомневавшись, Сергей шутки ради перемотал запись в начало.
– Ну что, Сереж, покупаешь машину?
Он нажал на кнопку записи и ответил:
– Да.
Насвистывая, он вышел из переговорной и стал выискивать глазами подозреваемого – кто мог так с ним пошутить. Надя? Вряд ли. Она не сыграла бы так ловко. Юрист из соседнего отдела? Он всегда над всеми подшучивает. Вполне возможно, это он.
Сергей шел по коридору к своему кабинету и вдруг со стороны лифта донесся громкий голос охранника:
– Кто тут Сергей Иванов?
Сергей обернулся.
– Это я…
– Вам нужно перепарковать машину, она загораживает проезд.
«Розыгрыш с продолжением», – подумал Сергей. И отправился вниз вслед за охранником.
Внизу стоял тот самый «форд», который он не купил. Машина была открыта. В замке зажигания он увидел ключи. Сергей сел в машину, будто ждавшую его прихода. На пассажирском сидении лежали документы на его имя, оформленные задним числом. Решив поставить точку, он позвонил прежнему хозяину «форда».
– Знаешь, почему-то твоя машина у меня. Это шутка?
– Но ведь ты ее купил год назад, – донеслось в трубке. Голос звучал искренне удивленно. Настолько удивленно, что Сергей на мгновение оцепенел.
«Чудес не бывает», – сказал он себе. И повторял это каждый день, когда садился за руль машины. Автомобиль, к слову, был староват. Иногда Сергей сожалел о том, что у него не новенький «Мерседес». За рулем он представлял себе, кого он хотел бы видеть на пассажирском сидении. И все чаще вспоминал Дашу – они учились на одном курсе юрфака. Ему было жаль, что когда-то давно он так и не решился жениться на той девчонке.
Сергей думал об этом все чаще, и вот однажды на рабочем столе снова появился сверток. На сей раз внутри он обнаружил только кассету. Нади в кабинете не было. Он вставил кассету в диктофон, нажал на кнопку воспроизведения и услышал голос своей старой студенческой подруги.
– Сережа, я раньше не говорила, потому что точно еще не решила, – Даша помолчала немного растерянно. – Я уезжаю. Мне предложили работу в Екатеринбурге. Хорошее место для старта, а там посмотрим.
В тот день они всей группой отмечали вручение дипломов в парке. Даша сидела рядом на скамейке. На ней была легкая белая блузка, помада стерлась, прядь каштановых волос выбилась из хвостика.
Прошло почти пятнадцать лет. Он знал, что она давно замужем и счастлива. У нее двое маленьких детей и большая собака.
Но ведь с ним она будет счастлива вдвое больше, потому что всегда любила только его! И Сергей перемотал пленку, нажал на кнопку записи и сказал дрогнувшим голосом:
– Даша, прошу, останься. Останься со мной.
В этот момент вошла помощница и сказала:
– Вас вызывают к директору.
Старик шеф никогда не делал этого раньше. Сергей понял, что все из-за двух последних административных дел, которые он проиграл. Ожидая худшего, он вошел в кабинет и застыл. За большим столом перед ноутбуком сидела Даша. Темные волосы были аккуратно зачесаны назад, пальцы бегали по клавишам. Внезапно Сергей понял, как скучал по ней, и пожалел, что потерял столько лет.
– Даша, – окликнул он. – Как я рад тебя видеть!
Она подняла на него удивленные глаза и втянула ноздрями воздух:
– Ты что, пьешь на работе?
Он вдруг осознал, как смешны и неуместны его слова. Должно быть, они теперь часто видятся, потому что женаты.
Сергей присел в кресло напротив. Не зная, с чего начать, он уточнил, какие у нее планы на этот вечер.
– Планы на вечер? Пожалуй, до 9 вечера закончить с бумагами. Потом вернуться домой, поцеловать спящих детей и поработать немного еще.
– Это мои дети? – удивился он.
Даша подалась вперед.
– Что ты принимаешь?
– Ничего. Очевидно, мои… А много детей?
Она выпрямилась и сложила перед собой руки в замок.
– Просто хочу… восполнить некоторые пробелы, – примирительно добавил Сергей. – Работа-работа… давай все бросим и проведем вечер вместе!
– Я скажу Наде, чтобы отнесла твою чашку на экспертизу. Тебе что-то подмешивают. Напомню, я ушла еще два года назад. И мы больше не проводим вечера вместе.
– Но почему ты ушла? – ошарашенно спросил он, не в силах поверить в происходящее.
– Я больше не могла выносить твои бесконечные сожаления. Что бы ты ни получал в жизни, что бы ни делал и как бы хорошо ни шли дела, ты все время находил что-то, о чем можно было бы сожалеть. Летишь в отпуск в Испанию – как жаль, что не в Италию, там лучше сыр. Устраиваешься в ведущую компанию – как жаль, что она не международная. Покупаешь машину – как жаль, что этой марки, а не другой. Женишься на одной, а…
Она смотрела на него в упор. Ее взгляд не предвещал совместного возвращения сегодня домой.
«Как жаль, что у меня нет кассеты, чтобы все исправить», – подумал он и поперхнулся.
Однажды родился мальчик, которого было много. Когда он смотрел на облака, лежа в траве, ему казалось, что он может коснуться пальцем неба. Летящая в небе птица не была отдельно. Он был птицей. Птица была им. Он ощущал себя чем-то большим, чем его тело. Соприкасающимся. Живущим одновременно повсюду: в водах реки, в воздухе, в бегущем по волне катере, в кронах золотых деревьев, в танцующей листве, в колющих нос снежинках. Его огромные легкие будто могли вобрать в себя весь воздух, весь мир.
Мир был трескучим, громким, безразмерным, как он сам. Мальчик спешил ощущать. Катиться с гор. Звучать. Пробовать на вкус.
Ты слишком медленный, нужно идти быстрей, говорили они, когда ему хотелось задержаться и рассмотреть букашку в траве… У букашки был переливчатый панцирь и шесть ножек. Трава была разноцветной. Вы видели, сколько там зеленых цветов? У земли темный, выше изумрудный, а если травинку рассмотреть через солнце, то она почти прозрачная, зелено-желтыми кругами. Вечерами травинка красная, а когда в нее падает облако, она голубая и серебристая.
Рисуй правильно. Жук черный. Трава зеленая.
И он рисовал как надо.
Они много всего говорили. Нельзя так думать. Говори, как написано в учебнике, а то опять двойка будет. И он говорил. Нельзя заниматься этой ерундой, надо учить математику. И он откладывал пористый шершавый лист, карандаши и брался решать примеры.
Нее…. льзззяяя, пилила невидимая пила, нее…. льзззяяя.
Слишком долго.
Слишком медленно.
Нее… льззззя… – пила отпиливала все, что выступало за социальный трафарет.
Отрезанные кусочки улетали, как воздушные шарики, в небо. Не поймать. Было сложно представить себя бабочкой. Стало казаться глупым коснуться пальцем неба.
Эта девушка тебе не пара, говорили они. Слишком рано. Другие планы. Сначала учиться. Что с математикой? Тебе некогда заниматься этими рисунками. Ты никогда не заработаешь на этом.
Тесты, нужно сдавать тесты.
Голова кружилась от цифр. Все превращалось в цифры.
Река – в цифры. Снежинки – в цифры. Цвета – в цифры.
Ну кем ты решил стать? Микеланджело? Моне? Она же первая тебя бросит, когда ты будешь сидеть с красками, без работы…
Ее губы превращались в цифры. Ее глаза из кошачье-зеленого с крупинками кофейного – в цифры.
Правильные ответы в тесте: 1Р, 2О, 3Б, 4О, 5Т…
Нее…. льззяяя, пилила невидимая пила, повизгивая, нее…. льззяяя.
Он сдавался потихоньку, лишь бы пила перестала издавать этот звенящий, опрокидывающий звук.
Однажды это случилось, и уже ничто не выступало за границы допустимого. Но даже когда дело было сделано, и победили цифры, и у него осталось только то, что ужато кожей, звук пилы никуда не исчез. Он продолжил допиливать то, что осталось внутри.
У вас слабые легкие, говорили врачи, вы дышите только наполовину.
По вечерам, в тишине, он чувствовал в себе мальчика, а мальчик ощущал пустоту. Все кругом было слишком отдельным. Жена, дети, работа. Почему все стало таким отдельным, а он таким маленьким и чужим?
Почему-то спустя столько лет он помнил правильные ответы в том тесте: 1Р, 2О, 3Б, 4О, 5Т…
Однажды он шел через сквер весенним утром. В его руке был кожаный портфель. И вдруг в небе вскрикнула птица. Он поднял голову, и все вокруг закружилось от цвета и света. И все, что он запрещал себе видеть, все, что было отрезано, вдруг снова стало им, – так широко, так безгранично.
«Робот!», – вдруг разгадал он ответ из теста. Он сел на скамейку, глубоко вдохнул воздух, и так и остался сидеть. Портфель выпал из руки и застыл.
И мальчик снова вернул себе ширину, продолжительность, безграничность.
А они столпились над ним, пытаясь его вернуть.
Все шло прекрасно. Он добился, чего хотел. Работал в банке, собирался жениться на самой красивой в мире женщине и даже подумывал над тем, чтобы купить жилье за городом. Но вот однажды утром, выключив будильник, он присел на кровати и услышал потрескивание. Хрусть-хрусть. Вчера этот звук уже доносился до него, но слабо и невнятно. Теперь похрустывание было явным. Это походило на треск яичной скорлупы, когда вот-вот вылупится цыпленок.
Звук был нелепым. Во-первых, тут не было цыплят. А «во-вторых» он еще не придумал. Некоторое время он оглядывался по сторонам, прислушивался. К дивану, звукам за окном, шкафу, к холодильнику, но звук был повсюду.
Он вышел на улицу, но звук последовал за ним. Стало понятно, что звук издает он сам. Тогда он пришел к участковому врачу в поликлинику и сказал:
– Я странно звучу.
Две недели ушло на то, чтобы исключить артрит, шейный остеохондроз и прочие неприятности по списку в большой энциклопедии болезней.
И вот, когда выяснилось, что он совершенно здоров, появилось Оно. Яйцо. Вокруг всего его тела. Сквозь мутную белесую пелену перед глазами он смутно различал в зеркале свое чудовищное отражение.
В ужасе он выбежал из дома, поймал такси, доехал до поликлиники и, задыхаясь, ворвался в кабинет доктора. Полураздетая женщина ойкнула.
– Доктор, я внутри яйца! – закричал он.
Наконец видавший виды терапевт сдался, выдал успокоительное и направил к психотерапевту.
– Вы правда не видите Его? – в недоумении спрашивал мужчина, лежа на кушетке в уютной комнате.
– Правда, – ответил психотерапевт, а затем спросил, – Когда впервые услышали это потрескивание?
– Я просто сидел на совещании. Мы говорили о продвижении банковских продуктов. И я впервые отвлекся. Задумался о том, как мне надоело все это слушать.
– А что бы вы хотели слушать?
– В 20 лет у меня была своя рок-группа. И я внезапно услышал песню, она просто зазвучала в моей голове. И тогда я услышал этот звук скорлупы, хрусть-хрусть.
– Почему вы работаете в банке?
– Мне много платят.
– Зачем вам много денег?
– Чтобы пользоваться хорошими вещами, купить красивый дом, путешествовать.
– Что вы делаете в путешествиях?
– Работаю.
– В доме?
– Работаю.
– Так зачем вам много денег?
– Чтобы работать.
Дни шли, яйцо не исчезало. Он сходил с ума, сидя на совещаниях, идя по улице, за рулем автомобиля. Оно мешало ему жить и все больше отделяло от привычного мира. Он перестал целовать свою невесту. Перестал слушать про банковские продукты. Перестал строить подчиненных и следить за дисциплиной. Перестал предлагать светлые идеи начальству. Нервы сдавали.
И тогда он купил электрогитару. Это было спонтанное решение. Но едва он доехал до дома, расчехлил инструмент, коснулся пальцами струн… как понеслось. От Металлики до Вивальди.
– Брось меня, – сказал он в тот вечер по телефону самой красивой в мире женщине.
И она его бросила. Приехала, разбила все тарелки, обняла и бросила.
И тогда он сел на диван. Сыграл все свои песни; он помнил их как сейчас. В ту ночь шел за окном дождь, голос простуженно хрипел, и родилось где-то под ребрами что-то новое, затрепыхало, заставило замолчать, остановиться и… он взял лист бумаги, огрызок карандаша и стал писать слова. Они приходили сами, рифмованными строчками, скакали по нотам, замирали и взрывались. И, наконец, когда догорели на улице фонари, дождь закончился, и рассеялась ночь, он, усталый и расслабленный, взял трубку и набрал номер. Спустя пятнадцать лет и двадцать гудков, голос ответил:
– Какого черта?!
– Я написал новую песню, – сказал он. – Давай соберем всех в гараже.
И после этого он почувствовал невероятную усталость – она была телесной, тяжелой, но мягкой и приятной, как одеяло. И он уснул прямо на диване среди листков исписанной бумаги. Даже нарастающий хруст вокруг тела уже не раздражал и не отвлекал, как прежде.
Проснувшись, он впервые за два года взял отпуск и выключил рабочий телефон. Свободное время и тишина были непривычны. Теперь они всей группой снова собирались в гараже и репетировали каждый вечер. Строили планы. Вспоминали. Смеялись над глупыми и хорошими шутками. Он пел. И где-то внутри тоже что-то пело. Однажды в гараж пришла она, самая красивая женщина в мире. Он обнял ее, спел. Она сказала, что может бросать его по гибкому графику, если его это вдохновляет.
Тот день был смешным и счастливым. И наутро, когда он проснулся, голова была необыкновенно ясной. Он взглянул на себя в зеркало. Яйцо исчезло.
– Я так больше не могу, – сказал человек в трубку и сел на стул. Он выглядел очень уставшим. Его одежда была немного неряшливой, локти пиджака потерты, сорочка в мелкую клетку истончилась. В темных волосах пробивалась седина. В межбровье засела глубокая складка. Под глазами были темные круги.
– Что вы хотите? – услышал он спокойный мужской голос в трубке.
– Мне сказали, что если я позвоню по этому номеру, мне помогут.
– Вы плохо выглядите. Почему не позвонили раньше?
– Мы же говорим по телефону, как вы догадались…
– Вы хотите всему найти объяснение. Но я просто вижу вас и все. Так какое у вас желание?
– Я просто сейчас скажу, и мое желание исполнится?
– Конечно.
Уставший мужчина немного помолчал, а затем нерешительно спросил:
– Почему вы не спросите сначала, что у меня стряслось?
– Ну началось… – вздохнул голос в трубке.
– Я так несчастлив. Я работаю менеджером в одной компании, меня постоянно третирует мой начальник – он недоволен то низкими продажами, то моим единственным костюмом, то грустными глазами. Зарплату задерживают на два, а то и три месяца.
– Почему вы не найдете другую работу?
– У вас все слишком просто. Должно быть, вы оторваны от жизни. Но реальность такова. Работу найти совсем не просто в моем возрасте. Кроме того, здесь я могу немного отвлекаться. Иногда пропускать, а то и недельку пожить на даче, сказавшись больным. Но, оказавшись на даче, я понимаю, что вместо нее хотел бы просторный дом с бассейном в Калифорнии и свой частный самолет. И красивую жену, лучше двух. Но я знаю, что деньги – большое зло, самолеты разбиваются, а от женщин, особенно двух, одни проблемы.
– Так чего вы хотите?
– Я хочу быть счастливым. Но я знаю, что все время счастливым быть невозможно, да и вредно. Это тормозит человека в развитии.
– Никогда о таком не слышал.
– Так у вас есть желание?
– Мне нечем за него заплатить.
– Я не спрашиваю оплату.
– Но я буду чувствовать себя должным.
– У меня вторая линия.
– Одну минуту! Подождите. Будьте добры, просто красивую жену. Блондинку или брюнетку. Как же выбрать…
– Может, с двумя головами?
– Пожалуй, это неудобно. Ладно, обойдусь без жены. Просто другую работу с высокой зарплатой. Но, с другой стороны, тогда мне придется все время работать. И, может, даже руководить людьми. А я их боюсь. Ладно. Тогда просто дом.
– Где?
– Просто дом с бассейном. В Калифорнии. Но я не знаю английский. И там не будет красивой жены. И это потребует больших расходов. И у меня не будет работы с высокой зарплатой, чтобы это оплатить.
Он что-то еще взволнованно говорил, пока не понял, что в трубке слышит только тишину. Мужчина снова набрал нужный номер и услышал автоматический ответ: «Абонент Бог временно недоступен».
Старый Нихтер жил посреди пустоты. По утрам к нему приходил почтальон. Звонил в дверной звонок, которого не было, и заходил сказать, что писем все так же нет. Нихтер благодарил, спрашивал о погоде.
– Сегодня дождь, – с готовностью рассказывал почтальон.
– Значит, солнца нет, – отвечал Нихтер. Он поднимал брови, кряхтел, кивал, ведь он был большим специалистом по части того, чего нет. Почтальон задерживался ненадолго. Они были почти друзья.
Нихтер учтиво извинялся:
– Видите ли, у меня по такому случаю даже нечего предложить вам к чаю. Нет ни конфет, ни мармелада, ни пряников. Нет даже молока. Да и чая, в сущности, тоже нет.
Свой талант замечать то, чего нет, Нихтер ощутил в себе еще в детстве. Однажды ему подарили на Новый год огромную армию оловянных солдатиков. Но не они захватили его воображение. Мальчика потрясло, что у солдатиков нет ружей. Это отсутствие стало занимать весь его ум. Бабушка, которая две недели назад чуть не отморозила пальцы на ногах, стоя за дефицитным подарком в очереди, внимательно смотрела на внука. Его беспокойство нарастало. Бабушка все сильнее сводила брови. А потом солдатики куда-то пропали.
Талант Нихтера рос. В конце лета мальчик тонко подмечал, что стали замолкать птицы. Зимой остро ощущал, что нет тепла.
Он учился, кажется, в седьмом классе, когда однажды высокая и тонкая, как молодое дерево, учительница, прошелестела, войдя в класс, и сказала ласковым голосом, что девочки Терезы больше не будет. И тогда все существо Нихтера сосредоточилось на этом. Отсутствие одноклассницы вдруг проявилось, разрослось и стало очевидным. Ее место рядом с ним за партой опустело. Терезы не было. Он не помнил ни цвет ее глаз, ни какой формы были ее пальцы, ни звук ее легкого дыхания, когда она записывала за учителем. Его поразило ее исчезновение, и он вдруг увидел, что это отсутствие очень широко. Не все люди и предметы оставляют после себя такое широкое отсутствие.
Нихтер бесконечно рос. Он был высок, остроплеч и нескладен. Нихтер учился на философском факультете и специализировался на бытии, которого нет. О том, чего нет, он защитил докторскую, и до преклонных лет преподавал студентам, которых тоже почти никогда не было на его лекциях.
Профессора Нихтера считали чудаком. Плавая в море, он непременно отмечал, что нет под ногами дна. Игра в шахматы совершенно ему не давалась. Стоило ему потерять одну фигуру, как она начинала занимать все его внимание. Мысленно он представлял, как сходил бы ею, если бы она еще была. И тогда совершал какую-нибудь глупую ошибку. Он считался плохим игроком в шахматы.
Жена давно ушла. Он часто подмечал, что в супе нет соли, в шкафу – нужных вещей, на деревьях – листьев, в новостях – здравого смысла. Однажды он позволил себе заметить, что у жены нет прически. Она была готова поддерживать беседы об отсутствии и даже кое-как приспособилась к тому, что мира нет, но в тот день почему-то рассердилась не на шутку. Уже пятьдесят лет в шкафу не было ее вещей. Изредка деревянные вешалки, задеваемые его неловкими руками, покачивались в пустоте шкафа.
Нихтер жил один. В последние годы единственным, кто заходил к нему, был почтальон. Однажды почтальон спросил:
– О чем те письма, которых у меня для вас нет?
Нихтер только пожал плечами. Если бы на все вопросы было так легко дать ответ… Всем своим существом, всем своим сознанием он всю жизнь обвивался вокруг этого густого невидимого чего-то, чего у него не было. И чего ему не хватало.
Однажды ему приснился сон. Во сне он был ребенком. Он сидел на полу с игрушками, и в комнату вошла она. Эта женщина. Где он мог ее видеть? Знакомое лицо, теплые руки. Она дала ему солдатика с ружьем. И исчезла. А он водил пухлыми ручками по воздуху, пытаясь ухватить то, что поймать невозможно. Аромат, мимолетное ощущение, короткий взгляд. Губы учились произносить «ма-ма». Но его голос никто не слышал. Этого мира уже не было. Никто не взял маленького Нихтера на руки, чтобы подтвердить, что он существует.
Нихтер был из тех детей, которых не обнимали. Бабушка варила ему правильную кашу, одевала в тщательно отглаженную одежду, стригла и причесывала гладко волосы. В этой причесанности и гладкости бытия не было объятий. Спрашивать о родителях было нельзя. У них не было ни имен, ни лиц. Они отсутствовали целиком. Так же, как темной ночью полностью отсутствует свет. Ты знаешь, что во вселенной солнце продолжает светить, но вынужден принимать темноту. Из этой темноты во сне смутные образы родителей иногда приходили к нему, будто заглядывали через замочную скважину. Так было и в этот раз.
Проснулся он от грохота за окном. Начиналась гроза. Старик сделал себе чай и пошел в кабинет, чтобы продолжить писать десятую главу монографии «Бытие, которого нет». Но что-то не давало ему покоя, мысли его блуждали по квартире. И вдруг он вспомнил про кожаный чемодан, который он никогда не открывал. Чемодан просто появился, как мысленный слайд, и завис.
Нихтер решился. Он тяжело поднялся со стула и дошел до кладовки. Чемодан десятки лет пролежал в самом углу. Он засох и скукожился, словно старый забытый сухарь. Все, что осталось от бабушки. Прикосновение к чемодану обдавало холодком. Скованные артритом руки распечатывали его секреты. Внутри на клетчатой потертой подкладке лежало незнакомое платье в горох, пара старомодных туфель с невысокими каблуками, шкатулка с серебряными серьгами, кулоном и тремя старыми монетами. В кармашке сбоку хранился небольшой сверток. Неторопливо Нихтер достал его и долго разворачивал бумагу. Наконец с изумлением он увидел внутри черно-белую фотографию, с которой на него смотрели они. Молодые родители. Он и не знал, что у него глаза, как у отца, а улыбка, как у матери. На обороте почти выцвели, но все же угадывались их имена и даты жизни. Ему было двадцать шесть, ей двадцать один. Расстреляны такого-то числа. Одна дата смерти, написанная бабушкиной рукой. Он прочел их (а значит и его) настоящую фамилию, которую нельзя произносить. Как так вышло, что они остались молодыми, а он уже так стар? Их просто стерли, как карандашную надпись ластиком с бумаги. Нихтер смотрел на фото, жадно впитывая изображения, словно долго пролежавшая на берегу рыба воду.
На самом дне чемодана, в самом уголке, лежал притаившийся солдатик с ружьем. Нихтер взял его в руки и содрогнулся, поняв, что в ружье этом, должно быть, не хватает двух патронов.
Голова закружилась. Мир был проявлен. Нихтер так и сидел много часов с фотографией в руках перед чемоданом, нарушившим оболочку пустоты. И просто дышал. Через открытые окна в квартиру ворвался свежий воздух, какой бывает только после грозы.
Внезапно он вздрогнул от пронзительного звука. Звонили в дверной звонок, которого никогда раньше не было. Нихтер открыл дверь, там стоял почтальон с отверткой в руках.
– Я тут подумал, – сказал он. – Хорошо ведь, когда звонок есть. Может, и письма когда-то будут.
Нихтер улыбнулся своей мягкой улыбкой. И вдруг немного неловко спросил:
– Хотите чаю?
Pulsuz fraqment bitdi.