Kitabı oxu: «Монтикор. Молчание тигра»

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Copyright © 2006, Jonas Hassen Khemiri

All rights reserved

© Наталия Братова, перевод со шведского, 2026

© ИД «Городец», издание на русском языке, оформление, 2026

* * *

Спасибо вам, Мами, Бабá, Хамади, Лотфи

«They just think I’m a strange tiger who walks on two legs»¹

Рой Хорн, укротитель тигров из циркового дуэта «Siegfried & Roy»

Предисловие переводчика

Сердечнейше приветствую тебя, дорогой читатель! Как хорошо, что ты решил заглянуть в предисловие. Возможно, да нет, почти наверняка ты уже начал читать роман, но тебе что-то не давало покоя, что-то смущало твой ум и нервировало глаз, и тогда ты решил зайти сначала сюда и узнать об авторе немного больше. Постараюсь не слишком утомлять тебя перед прочтением, но хочу кое-что прояснить о Юнасе Хассене Кемири и его книге.

Прежде всего отвечу на вопрос, который уже вертится у тебя в голове: да что у этого автора с языком и что за ужасный переводчик поработал над этой книгой? Автор умеет писать по-шведски без ошибок и непонятных слов и выражений, более того, мастерски владеет языком, а переводчик хорошо понимает, когда автор решает немного поиграть с языком и выйти за рамки привычного. Тебе же как читателю предстоит привыкнуть к речи рассказчика, впрочем, скорее всего, это займет совсем немного времени и страниц. Кстати, ты не одинок в этом заблуждении, полагая, что шведский для автора неродной. Свой дебютный роман «На красном глазу» Юнас Хассен Кемири написал в 2003 году и благодаря ему почти сразу приобрел известность. Роман расхваливали критики, он стал бестселлером в Швеции. Особое внимание привлек живой язык Кемири – ломаный шведский, изобилующий молодежным сленгом и словечками, заимствованными из арабского и других языков. На нем говорили школьники и молодежь, дети некоренных шведов, на нем, нарочито коверкая слова и грамматику, ведет повествование главный герой романа, пятнадцатилетний Халим. Его неуклюжий и колючий шведский – вызов обществу, которое ждет от человека с его цветом кожи и волос огрехов в языке и в поведении. Но вот только книга оказалась настолько ярко и живо написана, что кое у кого из читателей и даже критиков сложилось впечатление, что молодой автор с нешведской фамилией изъясняется примерно как его герой, а значит вряд ли сможет написать что-то за пределами амплуа задиристого молодого эмигранта, плохо владеющего шведским. По словам самого Кемири, к нему не раз подходили почитатели его таланта, чтобы засвидетельствовать весьма сомнительный комплимент, сводившийся к тому, что он заметно лучше выучил шведский с тех пор, как написал свой дебютный роман. Легко понять, сколь сильно это должно было раздражать начинающего писателя.

Юнас Хассен Кемири родился в 1978 году в Стокгольме. Мама писателя шведка, отец родом из Туниса и, подобно героям романов Юнаса, за годы жизни в Швеции перебрал множество разных профессий: водителя поезда метро, бармена, продавца, школьного учителя. В семье говорили на шведском, арабском и французском языках. Стоит, кстати, отметить, что бабушка Юнаса была учительницей шведского. Кемири изучал литературоведение в Стокгольмском университете и международную экономику в Стокгольмской школе экономики. А до взлета своей писательской карьеры успел поработать в магазине одежды, а также пройти стажировку в одном из офисов ООН в Нью-Йорке.

После невероятно успешного писательского дебюта Кемири выпустил следующую свою книгу в 2006 году, это был роман «Монтикор. Молчание тигра». И на смену юному герою-бунтарю, говорящему на «шведском из Ринкебю», эмигрантского района Стокгольма, пришел Кадир, который хоть и изъясняется по-шведски с некоторым затруднением, то и дело пересыпая речь невпопад подвернувшимися английскими и французскими словечками, но стремится говорить высоким слогом и всячески одергивает своего молодого друга по переписке, начинающего писателя Юнаса. Ведь Юнас не чурается сленга и языковой небрежности. В «Монтикоре» Кемири показывает себя мастером преображения: его романы, и этот, и последующие, многоголосы, в их полифонии всегда смешиваются, перебивая друг друга и споря друг с другом, очень разные голоса. Они почти всегда звучат от первого лица, и у каждого своя правда и своя история. Одни и те же бытовые конфликты подаются нам глазами разных героев, и каждому из них мы сочувствуем как самим себе.

Игра с пунктуацией и выделением прямой речи при этом становится авторским приемом. Кемири часто нарочно избегает выделения диалогов, прописывая сплошным текстом реплики и внутренние монологи разных героев. Читателю предоставляется возможность самому решить, как должны сыграть те или иные слова, сказаны они героем вслух или про себя, характеризуют они героя с точки зрения автора или это его собственные слова. Возможно, это те самые голоса, которые мучают Юнаса в «Монтикоре», пока он наконец не берет над ними верх или же, что вернее, не начинает всерьез прислушиваться к ним, создавая из их шепота новые и новые истории.

В книге «Все, чего я не помню», изданной в 2015 году, сразу несколько героев спорят между собой, рассказывая историю то ли нелепо погибшего, то ли покончившего с собой Самуэля. В «Отцовском договоре» право голоса в череде семейных ссор и конфликтов дается всем, включая годовалого младенца и его четырехлетнюю сестру. В свежем, вышедшем в 2024 году романе «Сестры» переплетаются истории трех сестер и наблюдающего за ними рассказчика, их соседа Юнаса, которого, впрочем, сложно считать надежным рассказчиком. Не прибегая в данном случае к повествованию от первого лица, Кемири словно бы залезает в кожу каждой из своих героинь и перевоплощается в каждую из них, лишь изредка отступая на шаг, чтобы рассказать их истории со стороны. Автор будто вторит всякий раз Кадиру в «Монтикоре», который восклицает «Поймет ли вообще кто-нибудь хоть что-нибудь в такой истории, которая не их собственная?»

Романы Кемири очень киногеничны, перед нами словно разворачиваются кадры семейных кинохроник, тех самых, которые, по воспоминаниям самого автора, так любил снимать восьмимиллиметровой камерой его отец. И так же как кадры кинохроник, они бывают обрывочны, переходя от размытой картинки к резкому фокусу на детали. И подобно старой семейной кинохронике на первый взгляд они кажутся невероятно автобиографичными. Автор будто нарочно оставляет маркеры, накрепко привязанные к его реальной жизни: папа-тунисец, два младших брата, молодой амбициозный писатель в центре повествования, и даже день рождения у этого писателя совпадает день в день с автором романа. И имя главного героя сразу в нескольких произведениях ни на букву не отличается от собственного имени автора. Произведения Кемири усыпаны и менее явными отсылками к реальным событиям и людям в жизни автора. Так, среди участников собрания «Чурок 4 life» в фотоателье легко можно угадать некоторых друзей Кемири, к которым присоединяется Ваня, герой пьесы «Вторжение!», написанной в том же году, что и «Монтикор». А за образом Самуэля в романе «Все, чего я не помню» скрывается история реального самоубийства близкой подруги Кемири, которое стало для него сильным потрясением. Все эти многочисленные головоломки, на которые лишь изредка намекает автор в своих интервью, обязательно станут пищей для исследований его биографов. Можно было бы назвать это автофикшном в прустовском ключе. И, наверное, неслучайно «В поисках утраченного времени» не раз упоминается в книгах Кемири.

Но на поверку вся усыпляющая реалистичность повествования оказывается еще одним важным авторским приемом. Он словно вводит читателя в транс – все настолько реально, правдоподобно и буднично, ровно до того момента, когда на сцене вдруг не появляется настоящий (настоящий ли?) тигр или приведение, ведущее рассказ от первого лица, а три героини не сливаются в одного персонажа (пьеса «Нас сотня»). И тогда читателю приходится срочно пересматривать правила игры и на ходу принимать новые. Ведь каждая книга Кемири – это еще и игра со своими правилами. В «Монтикоре» нам нужно освоить забавный кемирийско-кадирский язык, которым тем не менее будет рассказана совсем не веселая история эмигранта Аббаса. В романе «Все, чего я не помню» приходится настраивать ухо на несколько голосов, которые остаются не представленными, словно бы перебивают друг друга, каждый стремясь рассказать свою единственно верную историю жизни (и смерти) парня по имени Самуэль. В «Отцовском договоре» игра еще более усложняется: что, если лишить всех героев имен и оставить за ними лишь вечно сменяющиеся социальные роли? Сможет ли читатель тогда следить за сюжетом, а главное, сопереживать этим героям? Наверняка. Тем более что именно такая размытость помогает примерить каждую из ролей на себя и задает своеобразный ритм всему роману.

Одной из главных тем во всех произведениях Кемири, несомненно, становится тема иммиграции и культурной идентичности. Почти каждый его герой либо родился не в Швеции, либо происходит из семьи, где хотя бы один из родителей – иммигрант. Кемири описывает собственный опыт, состоящий из мелких будничных деталей и переживаний человека с иммигрантским бэкграундом и нетипичной для рядового шведа внешностью. В 2013 году Юнас Кемири пишет открытое письмо-эссе в адрес тогдашнего министра юстиции Швеции «Уважаемая Беатрис Аск». В нем он рассказывает о своем опыте уязвимости, борьбы со стереотипами и навязываемым чувством вины, причиной которого становятся цвет кожи, волос, нетипичная внешность. Но и в этом нехудожественном документе он не просто предлагает госпоже Аск посмотреть на современную Швецию его глазами, он буквально заталкивает ее в собственную шкуру и дальше ведет повествование от первого лица множественного числа – мы. «Нам шесть… нам семь… нам девять», и каждый раз вокруг нас происходит что-то, что заставляет нас задуматься о том, почему папу так часто и надолго останавливают таможенники в аэропорту, почему в кино злодеями оказываются мужчины с темной кожей, как скинхеды могут безнаказанно ходить по улицам, унижать и пугать нас.

Не менее важной для книг Кемири можно назвать и тему писательства и творческого поиска. Молодой автор в «Монтикоре» только недавно написал первую книгу, сомневающийся в себе папа из «Отцовского договора» пробует себя в стэндапе, хотя почти не верит в собственные силы, герой романа «Все, чего я не помню» собирает свидетельства о жизни Самуэля для своей книги. В произведениях Кемири вообще очень много литературы, из разбросанных по ним упоминаний книг других авторов можно было бы составить неплохую библиотеку. И в ней немало места было бы отдано поэтам и писателям, которые находятся за бортом англоцентричного европейского литературоведения. Говоря о литературе в произведениях Кемири, нельзя пройти мимо его увлечения Владимиром Набоковым, которого он всегда называет среди своих любимых авторов. Посещение квартиры Набокова было обязательным пунктом программы во время единственного приезда Кемири в Петербург в 2006 году. А рассказ «Случаи из жизни» Кемири выбрал для прочтения, когда его пригласили на подкаст «Нью-Йоркер» в 2023 году². И это снова подсказывает нам, читателям, что Кемири не из тех, кто относится к языку с неряшливостью графомана. В его произведениях каждый герой говорит своим особым языком и каждое слово, каждая запятая занимают именно то место, которое уготовано им автором. В учителя себе он взял лучших.

В своих произведениях Кемири уделяет большое внимание музыке, что также делает их более киногеничными. Читая его книги, буквально хочется включить музыку и поддаться ритму, который ведет его героев. Чаще всего в его романах звучит рэп. По ним можно знакомиться с дискографией и культурой американского хип-хопа девяностых. Тупак Шакур, «Паблик энеми», «рэперы из Комптона» звучат в наушниках героев и формируют их взгляды на окружающий мир, превращая предместья Стокгольма в темные переулки Бронкса и мотивируя их переходить на английский в обыденной жизни, как происходит с Иной, Элин и Анастэйшей в «Сестрах».

Всего у Кемири на сегодняшний день вышло шесть романов и семь пьес. Постановки его драматических произведений можно увидеть на сценах от Стокгольма до Берлина, от Нью-Йорка до Лондона. Некоторые его пьесы ставились и в России. Романы Кемири удостоились многих шведских и международных литературных премий, в том числе престижной Августовской премии (Швеция), Национальной книжной премии США, Премии Медичи (Франция). Его произведения переведены более чем на тридцать языков, в том числе на русский: романы «На красном глазу» (О. Коваленко), «Все, чего я не помню» (Ю. Григорьева), «Отцовский договор» (Н. Братова), «Я звоню своим братьям» (Ю. Григорьева)³, пьеса «Нас сотня» (М. Людковская), эссе «Уважаемая Беатрис Аск» (Н. Асеева). Сегодня Юнас Хассен Кемири живет в Нью-Йорке, куда переехал после пандемии по стипендии Центра Каллмана при Нью-Йоркской публичной библиотеке.

А в январе 2025 года в Стокгольме умер один из главных героев романов автора, точнее тот, кого можно считать их прототипом, с которым Кемири ведет в своих книгах бесконечный спор и на которого смотрит глазами оставленного на берегу Телемаха, с обидой и восхищением, – Хассен Кемири, «учитель из школы Альби, мастер по починке сломанных телевизоров, водитель поездов в метро, ловец кроликов, любитель каламбуров, почитатель Бреля, Бодлера и Умм Кульсум, игрок бицепсами, бармен, предприниматель, продавец часов, мечтатель класса делюкс, папа и дедушка, каких не бывает»⁴.

Пролог

Приветствую тебя, любезный читатель, что стоишь и листаешь страницы в книжном бутике! Позволь дефинировать тебе, почему именно этой книге надлежит принести жертвой твое время и финансы!

Давай же вместе предоставим себе, как лучший в мире папа и супергерой этой книги расхаживает костюмированный во все белое по террасе на крыше своего люксового лофта в Нью-Йорке. Тени птиц скользят по краснеющему небу, гудки таксистов затихают вдали, а на заднем плане бурлится гигантское джакузи.

Наш герой охватывает взглядом роящий улей Манхэттена. Ветер растрепляет маскулинный хвост его волос, пока память оживляет всю его жизнь. Мизерабельное взросление в детском доме в Тунисе, релокация в Швецию и борьба за карьеру. Перфектные фотоколлекции, беспрерывные разочарования, рецидивные предательства. Под аккомпанемент закатного солнца и бурлирующего джакузи губы его расходятся в улыбке при мысли о поздно пришедшем карьерном успехе.

И вдруг вспышки ностальгии обрываются. Что за груженные воздушными шарами нежданные гости с криками «ура» выступают из его приватного лифта? Вот машут рукой фотографы-эквилибристы Картье-Брессон и Ричард Аведон. Вон приветствуют радушно великие умы Салман Рушди и Наоми Кляйн. Вот подходят великосердные обладатели совести мира Кофи Аннан и Стинг. Пробки от шампанского левитируют к небесам, а официанты выкатывают гигантский торт с его именем, декорированным на нем глазурью. И прежде, чем вечер кончится, Боно в кожаном пиджаке придет салютовать день его пятидесятилетия акустическим исполнением своего хита «Even Better Than The Real Thing».

Глаза нашего героя увлажнились, он благодарит друзей.

Как же достиг он столь космического успеха для мизерабельного безродного мальчишки?

Инвестируй же непромедлительно свое время и капиталы в вояж с этой книгой, и пребудет с тобой знание!

Часть 1

Сердечнейше приветствую тебя!

Поразись на то, кто пишет тебе эти фразы! А ведь это КАДИР стучит по клавиатуре!!!! Древнейший друг твоего отца! Помнишь меня? Вся моя надежда на твою беспокойную голову. Шел 1986 год, когда я визитировал вас в Стокгольме: твою улыбчивую мать, твоих недавно появившихся братиков, твоего гордого отца с его свежей фотостудией. И тебя самого, ассистировавшего мне и твоему отцу в премудростях шведского языка. Меморируешь ли ты наши языковые правила? Ты тогда был корпулентным мальчиком со способностью к языку и солидным взрослым аппетитом на мороженое и конфетки «Pez». И вот ты уже окрепший мужчина и со дня на день опубликуешь свой премьерный роман! Приношу тебе мои величайшие поздравления! Как быстро щелкает время, когда человек не лишен юмора, согласись со мной?

Твой издательский дом телеграфировал мне адрес твоего электронного ящика, так что я пишу тебе, желая инспектировать, не посещали ли тебя новости от твоего родителя? Не знаешь ли ты, где он сейчас дислоцировался? И преисполнены ли ваши отношения тем же трагедийным молчанием, что и в прошлые восемь лет? Мы с твоим отцом находились в непрерывной дружбе вплоть до того, как месяц назад он не прекратил вдруг оппонировать на мои письма. И теперь грудь моя полна перманентной тревоги. Что, если его похитило ЦРУ и отправило костюмированного в оранжевый комбинезон прямиком в Гуантанамо? Или умыкнул Моссад? Или сделал своим пленником «Нестле» в наказание за его фотографии их фабрики в Парагвае с обличением рабских кондиций труда? Все альтернативы совершенно потенциальны, потому что твой отец достиг весомой политической величины. С момента релокации из Швеции его фотографическая карьера заблистала золотом.

В последние годы он турнировал по всему миру, неся свою камеру как политическое оружие. Пристанищем ему служит люксовый лофт в Нью-Йорке, книжные полки оккупированы экземплярами современной интеллектуальной беллетристики, а его время ангажировано благоустроителями мира глобального масштаба вроде Далай Ламы и Брюса Гелдофа⁵. В вакантные ночи он участвует в конференциях за мир или же со свистом пролетает по пустынным авеню на своем лиловом «Мерседесе 500 SL» с кожаными сиденьями и активированными дворниками.

Оппонируй мне на это… эквивалентен ли твой успех отцовскому? Твой книжный контракт переделал тебя в миллионера или миллиардера или же просто обеспечил безбедной экономией на несколько ближайших лет? А все эти литературные эквилибристы вроде Стивена Кинга и Дэна Брауна, стали они тебе близкими друзьями или же это формально знакомые по работе коллеги? Много ли надо попотеть и попыхтеть писателю, у которого на очереди в публикацию премьерная книга? И каждый ли день тебе по почте присылают надушенные трусики? Корреспондируй мне поскорей, если у тебя будет в распоряжении время.

У меня самого тоже бывали беллетрические мечтания. Долгое время проектировал я писать биографию и посвятить ее твоему отцу. К несчастью, мои амбиции парализовали недостаток познаний и пресыщенность издательских домов. Когда я начал писать это мое послание, мой мозг внезапно пронзила гениальная мысль: что скажешь, если твой вторичный фолиант изобразит дивную жизнь твоего отца?

Давай же столкнем наши мудрые головы и зародим биографию, достойную твоего почтенного родителя! Давай поспособствуем друг другу в креатуре мастерского шедевра, который привлечет массивную публику, ославленную Нобелевскую премию, а может, и пригласительную карточку в телестудию Опры Уинфри!

Поскорее оппонируй мне свое положительное согласие. Ты НИ ЗА ЧТО не пожалеешь!

Твой заново обретенный друг

Кадир

PS: Чтобы мое предложение дало пропитание твоему интересу, присовокупляю к письму два документа в формате Ворд. Один пригоден для пролога нашей книги, другой презентует детство твоего родителя. Я знаком с его старинным нежеланием осведомлять тебя о деталях своей биографии. Но верь моему слову на слово: если бы он только мог, то поспособствовал бы многим больше. А если бы знал о твоем выходящем романе, то со слепящей глаза гордостью озарял бы своим видом знаменитые авеню. DS⁶

Жила-была одна деревня на западе Туниса, которая звалась Сакият-Сиди-Юсуф. Здесь и случилось мое рождение в осень 1949 года. Здесь жил я в семейственной идиллии до 1958 года, когда трагедийное несчастье прервало жизни моему отцу, матери и четырем младшим братьям. Нелепно сброшенные французскими колониалистами из Алжира бомбы упали на нашу деревню, хотя мишенями их были соратники Фронта национального освобождения. 68 человек погибло, а я в результате остался бессемейным. Друг семьи транспортировал меня в город Джендубу, в дом, где меня оприветили добрейшая Шарифа и любезнейший Файсал, державшие неформальный детский приют для антиколониальных мучеников.

Скажи, являл ли твой родитель тебе остатки того дома? Приют дислоцировался в одном из восточных кварталов Джендубы, недалеко от парка со статуями и недавно закрытого кинозала. В нем были две спальные комнаты с лазурными ставнями и декоративными решетками. В нем были кухня и обеденный зал, учебная комната с шершавыми партами, истертой классной доской и полным комплектом шмыгучих ночных тараканов.

Уже в те незапамятные времена сердце Шарифы было столь же велико, как широк был ее зад. Ее вера в наши потенциалы могла соразмеряться разве что с ее же страстной ненавистью к миссии французов нести в мир цивилизацию. Файсал, муж Шарифы, был скромным деревенским учителем и, дабы разгладить свою вину за репродуктивную бессильность, позволил жене организовать приют для юных страдальцев. Я делил кров с двумя широкоплечными братьями Дхибом и Суфьяном, чьи родители погибли по причине одной из атак против террористов Фронта, которые французы с большим юмором именовали «des ratonnades» («травля крыс»). В комнате по соседству с моей проживали Смирда со своей сестрой Ульфат, чьих родителей нашли мертвыми с сорванными ногтями и подпаленной электрошоком кожей. В той же комнате поселились полуглухой Амин, Надир, у которого одна нога была короче другой, и Омар с вечно тугим животом, каждую ночь устраивавший духовой концерт. У всех них родителей, братьев и сестер ликвидировали в ходе эффективной охоты французских отрядов на вероятных террористов. (Внимание! Не включай никаких трагедийных историй детей в свою книгу. Сосредоточься на мистерийном появлении твоего отца, а не на миллионах убитых из-за того, что Франция несла миру цивилизацию. [Приходится иногда разбить всмятку несколько яиц ради изощренного омлета.])

Первое мое рандеву с твоим родителем состоялось в 1962 году. То утро во многом было типично заурядным. Я рано проснулся и бодрствовал на своем матрасе, пока Суфьян затяжно храпел рядом, а Омар пускал ветры. Я слышал утреннюю поступь Шарифы, направившей шаги во двор, где она отгромыхала водяной колонкой. И вдруг… между двух пронзительных петушиных вскриков… стук в дверь. Поначалу удары вялые и несвязные. Затем сильнее. Шарифа с бормотанием идет к дверям, я поднимаюсь и следую за ее шагами. Дверь растворяется, и на пороге в восходных лучах стоит…

Твой отец.

Возрастом он тогда был недорослый двенадцатилетка, руки худые, как прутики, а взлохмаченная черная копна сильно отросшая. На майке фигурируют красноватые отметины рвоты, а тело его вибрирует под лучами солнца. Шарифа спросила о цели его визита. Твой отец раздвинул ссохшиеся губы и стал вращать руками, как безнадежный птенчик. Он откашлял свое горло и извлек слабый хрип. Но слова не произнеслись. Помню, что он удивился сам себе и своей немоте.

Предел Шарифиной доброты уже давно был пройден. Дом до краев был переполнен людьми, и она гарантийно пообещала Файсалу, что БОЛЬШЕ НИКАКИХ детей-мучеников спасать его силами не будет. Но как она могла поступить? Вернуть несчастное безголосое существо обратно на улицу? Пока она раздумывала и решала, твой родитель репрезентировал перед ее лицом увесистый конверт. Шарифа приотворила конверт, охнула всеми легкими, как будто встала под холодный душ. А потом немедля ввела твоего родителя в прохладную тенистость прихожей. Что предоставил твой отец Шарифе? В моей догадке он дал ей объяснительное письмо. Или изрядную сумму капитала.

В то время как Шарифа разглядывала содержание конверта, словно чтобы убедить себя, что не ошиблась в его оценке, глаза твоего отца уставились в мои. Я протянул руку со своим крепким рукопожатием навстречу его жидкому и угасил его нервический взгляд белозубым сверканием добропожаловательной улыбки.

– Меня зовут Кадир, – произнес я. – Добро пожаловать в твой новый дом!

– … – отвечал твой родитель.

– Эээ… что?

– …

Твой отец смотрел на меня спрашивающими глазами. Казалось, губы его запечатались черной магией. На самом деле это была естественная шоковая реакция на ночные взрывы, на смерть матери, на отчаянное бегство и на чувство полного и беспросветного одиночества в этом мире. Я похлопал его по плечу и прошептал:

– Не волнуйся, тут ты дома.

В книге эту сцену надо приперчить щепотью драматизма с фанфарами.

Напиши:

«Так они, в общем, встретились. Мой отец и Кадир. Герой и его оруженосец. Кадир, который будет следовать за судьбой моего отца во все будущные времена, примерно как Робин за Бэтменом или тот негр в «Смертельном оружии» за Мелом Гибсоном. Они новые лучшие друзья друг другу и всегда будут верны своему слову».

(Ты еще изобрази, может, двух парящих в восходном небе птичек, которые слетаются и улыбаются друг другу клювиками, а потом уносятся вместе в сторону гор Крумири. [Это будет вроде как символ нашей зародышной дружбы.])

Мы с твоим отцом быстро связали нашу дружбу красивым бессловесным узлом. В первый же день, на уроке, который вел Файсал, мы расположили свои тела за одну парту. В обед я показал, как спрятать сладости под футболку так, чтобы не навлечь зависть старших мальчиков. В часы сиесты я выкладывал вопрос за вопросом о том, откуда он, а твой отец пытался оппонировать, но… язык его так и не поддавался ему. Он размахивал руками. Он демонстрировал мне черно-белый снимок со строго костюмированным мужчиной, который обедал с двумя европейцами. Он позволил мне подержать узловатый каштан. Но губы его не проговорили ни слова. Очень скоро за это его стали нежно обзывать ироничным арабским синонимом словам «человек, который говорит столько же, как тот, кто проглотил радио».

Немота твоего отца будила в Шарифе заботу. Он стал ее любимчиком, и часто ассистировал ей в делах по дому. Она пыталась лечить его немоту консистентной разговорчивостью. Она обсуждала с ним землю и небеса, погоду и природу, деревенские слухи и знакомства, заоблачные цены на порошок паприки и эротические похождения наших соседей. Из ревности к такому заметному вниманию Шарифы, которое получал твой отец, Файсал стал приперчивать его ладони штрафными ударами розог. Он ожидал, что твой отец запричитает, но под ударами краснели лишь ладони, они кровили и рубцевались константными шрамами. Немота твоего отца оставалась перманентной. (И вот ведь странно, что речевые проблемы отца потом перешли к тебе тоже, правда? Ты же помнишь, какие трудности вызывало у тебя в детстве прононсирование простейших звуков «р» и «ш»?)

Перенесемся теперь из весны в осень и в новую зиму. На улице пусть свирепеет холод, пусть смолкнут сверчки. Мы с твоим отцом играли в бессловесные игры, грызли на пару семечки, шпионили за местными девчонками, ходившими за водой. Мы разработали детальный жестовый язык, который понимали мы одни.

Ночи твоего отца все еще полнились внезапным бодрствованием, воспоминаниями о мамином крике, искрами и ревом огня, прорезавшими ночь демаркациями. Часто вместе со слезами на память приходили образы, всегда хранившие бесформенные черты. Я пытался утешить его слезы, но не всякую печаль можно унять. Бывают такие, что не унимаются. Вот тебе трагедийная правда жизни.

Тут предлагаю тебе дописать немного твоих мемуаров о летних каникулах в Тунисе. Если боишься, что придется соперничать с моей метафоричной цветистостью, можешь варьироваться от меня форматом.

Помнишь ты что-нибудь из Джендубы?

Как же не помнить Джендубу…

Город на западе Туниса, откуда берутся папы. Город, где крестьяне с морщинистыми лицами под соломенными шляпами сидят, завалившись вбок, на конях, а красные трактора с грохотом ворочают железные прутья. Ты помнишь суматошный сук⁷, хаджей, которые закусывают зубами белую головную накидку, кинотеатр, где крутят китайские кунг-фу боевики с немецкими субтитрами. Помнишь, как в хамаме на тело наваливается усталость и как бесконечно растираешь по коже катышки грязного пота, помнишь папино волосатое тело и как потом едешь домой в кузове машины, а мимо пролетают кактусы и горы собранного чеснока. Но лучше всего ты помнишь бабушку Шарифу, такую толстую, что ей всегда приходилось протискиваться в двери бочком. Шарифу, которая похлопывала тебя в знак приветствия, называла фелузом⁸ и вечно щипала за живот, проверяя, много ли там подкожного жирка, а потом бранила папу, ведь ты вконец отощал на этой не пойми какой шведской еде. А еще ты помнишь дедушку Файсала, деревенского учителя на пенсии, с аптечкой в руках, который всегда вставал на защиту Джендубы и утверждал, что город вообще-то во многом похож на Нью-Йорк. И тот и другой находятся вблизи больших рек. И тем и другим управляют идиоты. В обоих городах такси желтые. В обоих большие проблемы с мусором. И в обоих сложно потеряться: у Нью-Йорка есть его система нумерации улиц, а у нас наша гениальная алфавитная система, после этого Файсал улыбался, а его белые усы нависали второй улыбкой, ведь нет нужды объяснять, чей двоюродный брат придумал дорожную систему в Джендубе…

А еще оба города заслужили целую кучу прозвищ. У Нью-Йорка это «Большое яблоко», «Плавильный котел», «Столица мира», «Город, который никогда не спит». У Джендубы – «Жопа мира», «Подмышка», «Сауна», «Слепая кишка», «Ослиная задница», «Духовка», «Жаровня», «Печка» и папин ироничный вариант «Морозилка». И только когда папе хочется подчеркнуть свою образованность, он говорит, что вы поедете на лето в «anus rectum»⁹.

И всех папиных друзей ты тоже помнишь. Путь из аэропорта до дома на «Мерседесе» Омара, выпущенном когда-то в шестидесятые, с заклеенными скотчем колпаками на колесах, праздничный по случаю вашего приезда кускус дома у Ульфат и ее семьи, громогласные приветствия Амина, теплое колено Смирды. Всеобщие вздохи, когда Надир как обычно начинает хвастаться портным, который берется шить штаны с брючинами разной длины, и это без всякой наценки. И помнишь еще удивительно много всего: наколки на гигантских бицепсах Суфьяна, левую руку Дхиба, она у него всегда намного коричневее правой из-за долгих часов за рулем такси, помнишь ночи, когда ты спал на крыше, запах свежевыстиранного белья, кальян с яблочным дымом и только что испеченные булочки с фабрики Эмира. Сумерки на островках безопасности центральных городских улиц, ты сидишь там с бабушкой, с хрустом разламываешь на части дольку арбуза, сплевываешь косточки в сторону проезжающих мимо автомобилей, машешь рукой Дхибу и его такси, дразнишь его сладкой мякотью, а розоватый арбузный сок медленно стекает по запястью. Весь вопрос только в том, подходит ли хоть что-то из этого для книги о твоем отце? Пожалуй, что нет. Пожалуй, для начала пусть Кадир руководит процессом… Потому что Кадира ты ведь тоже помнишь. Папиного лучшего друга. Падкого на женщин расточителя комплиментов в сиреневом костюме, того самого, который приехал в Швецию навестить вас в середине восьмидесятых и покинул ваш дом в страшном негодовании по причине, которую ты уже не помнишь. Что же там случилось на самом деле?