Одним из принципиальных противников пифагорейского взгляда на мир и наиболее последовательным продолжателем милетской физики был Гераклит (около 530—470 гг. до н.э.). Он уроженец города Эфеса, который также как и Милет, расположен в Ионии, что в Малой Азии. Отсюда и название – ионийская философия, которая была представлена милетской школой и Гераклитом. В 496 году до н.э. персы, разрушив Милет, положили конец и всей ионийской культуре, переживавшей расцвет на протяжении предшествующих двухсот лет. Но и после падения Иония продолжала поставлять Греции выдающиеся умы. Из этих мест вышли Геродот, Анаксагор, Левкипп, Пифагор, Эпикур и др.
От сочинения Гераклита «Музы» или «О природе» (точного названия не известно), сохранилось около 150 фрагментов, а так же несколько сот свидетельств об учении. Но понять это произведение нелегко, поскольку речь Гераклита наполнена метафорами и сравнениями, в ней много мифологических образов. Их неадекватное восприятие затрудняет понимание. Ввиду огромных трудностей, связанных с восстановлением смысла дошедших до наших дней текстов до сих пор нет общепринятого понимания его труда. Исследователи оказываются в ситуации «герменевтического круга»: понимание текста зависит от его перевода, тогда как перевод может быть осуществлен на основе его предварительного понимания.
На мой взгляд, ситуация такова, что ни одно из существующих толкований основного содержания его учения абсолютно не соответствует тому, что он в действительности имел в виду. Поэтому, выход из создавшегося положения может быть найден на пути вживания исследователя в мировоззрение изучаемой эпохи, а именно, на пути освоения диадного и триадного мышления, т.е. мышления на основе категорий «соотнесенное» и «противоположное». Что же касается эпитета «темный», данного Гераклиту в древности, то он сохранял и сохраняет свое значение и в наше время, поскольку умение мыслить сравнительными понятиями ушло вместе с уходом и той исторической эпохи, в которой жил Гераклит.
Тем не менее, дошедшие до нас свидетельства и фрагменты дают возможность разорвать гносеологический круг, т.е. позволяют судить о некоторых сторонах учения ионийского философа. Так, согласно его точки зрения космос один, он не создан никем из богов, никем из людей, но всегда он
«был, есть и будет вечно живой огонь, мерно возгорающийся, мерно угасающий»11.
Гераклит видит в основе всего существующего единое, непрерывное материальное первоначало – огонь, который может переходить из одного состояния в другое. Эти состояния космоса, согласно учению Гераклита, представляют собой избыток и недостаток.
Таким образом, учение Гераклита о противоположностях, совпадая со взглядами милетских натурфилософов, уходит своими корнями в древнегреческую мифологию. Поэтому слово «космос» имеет значение структурно организованного и упорядоченного целого, своего рода «мирового порядка», «космической справедливости», исходным положением которой является идея компенсации, т.е. отношение должника и кредитора:
«Имени Правды (Дике) не ведали бы, если бы не было этого»12.
Последнее, свидетельствует о том, что изменение существующих вещей подчиняется у Гераклита природной необходимости, обусловленной взаимодействием противоположных начал. Гераклит уподобляет изменчивость бытия течению реки и говорит: «дважды нельзя войти в одну и ту же реку». Поэтому бытие характеризуется тем, что оно связывает то, чего уже нет, с тем, чего еще нет, т.е. прошлое с будущим. Следовательно, бытие – это процесс уничтожения старого и возникновения нового, т.е. становление. Гераклит стремится выразить его в сравнительных понятиях в качестве промежуточного термина, а значит через противоречие.
Прежде всего, философ исходит из признания относительности противоположностей: добра и зла, горячего и холодного, красоты и безобразия. В этом случае ему вполне достаточно сравнительных понятий «больше – меньше», поскольку одна сторона отношения может быть определена только по отношению к другой: твердое только по отношению к мягкому, сильное – по отношению к слабому и т. д. Здесь соотносятся две стороны, два понятия.
Но совсем другое дело, когда выражают в понятиях промежуточный термин, будь то промежуточное в рамках того или иного упорядоченного множества однокачественных объектов или же когда выражают становление. В этом случае сравнительные понятия «больше – меньше» не отражают существа дела, поскольку одно и то же соотносится не с одной стороной, как в первом случае, а одновременно с двумя сторонами. Это значит, что промежуточное относительно большего является меньшим, а относительно меньшего – большим, относительно горячего – холодным, а относительно холодного – горячим. Поэтому противоречивость промежуточных состояний может рассматриваться как более сложная форма относительности.
Перед Гераклитом возникает вопрос: каким образом в языке можно выражать противоречивость всего видимого многообразия промежуточных состояний, многообразие переходов между конкретными различиями вещей. Гераклит считает, что с помощью понятий «избыток» и «недостаток» или же «утверждение» и «отрицание». Поскольку по мнению философа, любое промежуточное свойство, взятое в одном отношении, является противоположным в другом отношении.
Изложение этой гераклитовской мысли находим у Ипполита:
«Море – вода чистейшая и грязнейшая: рыбам – питьевая и спасительная, людям – негодная для питья и губительная»13.
Поэтому для Гераклита противоречие объективно отражает промежуточное свойство, связанное одновременно с каждой из конкретно тождественных сторон.
Одностороннее подчеркивание постоянной изменчивости, относительности и противоречивости бытия, неумение найти средства для их выражения, также как и отрицание устойчивости явлений, привело одного из последователей Гераклита, Кратила к идее крайнего релятивизма. По словам Аристотеля, он только двигал пальцем и упрекал Гераклита за его слова, что нельзя войти в одну и ту же реку дважды, ибо сам он полагал, что этого нельзя сделать и единожды. Признавая неопределенность, неконкретность противоречивого сочетания понятий, используемых Гераклитом при описании реальности, Кратил вообще отрицал какую-либо возможность правильно называть вещи.
Гераклит не разделяет идеи крайнего релятивизма, несмотря на то, что относительность была положена им в основу теории познания. Для него противоречие познаваемо, поскольку оно объективно существует и в качестве промежуточного тесно связано с отношением двух взаимообусловленных сторон. Поэтому, в древности на Гераклита уже смотрели как на отца релятивизма. При этом в учении Гераклита мы находим два вида противоречия: между избытком и недостатком того или иного качества в процессах компенсации и декомпенсации и между двумя качествами, новым и старым, которые связаны между собой единым процессом возникновения и уничтожения. Если в первом случае противоречивое единство сторон обусловливает их синхронное уничтожение или возникновение, то во втором случае оно характеризуется «борьбой» сторон, возникновением одной и уничтожением другой:
«огонь живет за счет смерти земли, воздух живет за счет смерти огня, вода живет за счет смерти воздуха, земля за счет смерти воды»14.
Таким образом, учение о противоположностях является частью более общего учения Гераклита о гармонии, которую он понимал как циклический процесс:
«Единое, расходясь (враждуя) с самим собой, сходится (ладит), словно гармония лука и лиры»15.
Платон рассматривает этот фрагмент в своем диалоге «Пир»16. Из него видно, что величайший из греков совершенно не понимает своего не менее великого предшественника и соплеменника. Что же касается непосредственно учения Гераклита, то хотелось бы обратить внимание на то, что в зависимости от конкретной ситуации отношение противоположностей, взятых как избыток и недостаток относительно положения равновесия, может быть отношением компенсации, если противоположности, уничтожая друг друга, приходят в положение равновесия, или отношением декомпенсации, если промежуточное дифференцирует на противоположности. В первом случае Гераклит использует понятие «сходящееся», а во втором – «расходящееся». Увидеть это можно, наблюдая за стрелками весов, качающихся относительно положения равновесия.
В настоящее время принято считать, что в учениях ионийцев процессы компенсации и декомпенсации связаны между собой последовательно, т.е. таким образом, что вначале происходит один из этих процессов и, как только он завершается, ему на смену тотчас приходит другой, противоположный процесс. Однако в учении Гераклита это не так. Иначе ему вполне было бы достаточно образа весов, как нельзя лучше отражающего сказанное. Для Гераклита учение о противоположностях, разработанное еще милетскими философами, является частью более общего учения о гармонии, которую философ понимал как циклический процесс, как процесс самодвижения. Но этого не поняли ни современники Гераклита, ни его ближайшие потомки: Платон и Аристотель. Сегодня этого не могут увидеть и понять те, кто называет себя философами, а причина – отсутствие соответствующего понятийного аппарата.
Для выражения открытого Гераклитом процесса самодвижения и самоорганизации бытия в чувственно-наглядной, созерцаемой форме, в образе физического явления философ использует реальные вещи: лук и лиру. Поэтому и нам необходимо представить себе, как функционирует хотя бы одно из этих приспособлений. Для большей наглядности и простоты рассмотрим действие лука, при натяжении которого сообщаем ему запас потенциальной энергии. Когда же отпускаем тетиву, потенциальная энергия полностью превращается в кинетическую, что обусловливает полет стрелы и возвращение лука в исходное положение. На этом принципе работают все системы, колеблющиеся около положения равновесия, т.е. осцилляторы и как бы они не отличались друг от друга, их энергия всегда состоит из двух слагаемых. В данном случае из потенциальной и кинетической энергии.
Философская мысль Гераклита, по-видимому, угадывала связь между уничтожением одной из этих сторон (компенсация) и возникновением другой (декомпенсация), являясь предвосхищением одного из фундаментальнейших законов естествознания – закона сохранения и превращения энергии, идею которого философ мог осмыслить посредством сравнительных понятий: «сходящегося» и «расходящегося». Взаимосвязь этих понятий, совместно образующих единое, более сложное понятие: «сходящееся-расходящееся», по моему мнению, и составляет рациональное зерно и самую большую загадку учения Гераклита, сожалеющего, что его оппоненты
«не понимают, как враждебное находится в согласии с собой: перевернутое соединение (гармония), как лука и лиры»17.
И хотя древние прекрасно видели, что растягивание лука в средней части неизбежно вызывает его сжатие в перпендикулярном направлении, они, тем не менее, не могли понять причину самодвижения как отношения двух пар противоположностей, смещенных относительно друг друга по времени на четверть периода. Да что там древние, возьмите иного кандидата или доктора философии и он решительно не сможет понять о каких в сущности отношениях идет разговор.
Для Гераклита же, напротив, гармония лука и лиры определяется отношением двух пар противоположностей, связанных между собой промежуточными положениями под прямым углом, т.е. ортогонально. В любых осцилляторах, как мы знаем, эта связь организована таким образом, что если одна пара, уничтожаясь, сходится к положению равновесия, т.е. к промежуточному (компенсация), то вторая пара возникает из промежуточного и расходится (декомпенсация). Поэтому образ лука специально и был выбран философом для демонстрации того, как «единое» расходясь, например, в горизонтальном направлении сходится с собой в вертикальном направлении.
Таким образом, Гераклит нашел возможность передать свое понимание гармонии как отношение двух диад. Эта гармония проявляется в том или ином конкретном самодвижении: будь то колебание струны музыкального инструмента – лиры, действие лука или движение космического тела по орбите. При этом Гераклиту удалось создать такую совокупность понятий, каждое из которых представляет собой понятие – процесс: «сходящееся», «расходящееся» и «сходящееся-расходящееся». И если первые два понятия отражают взаимосвязь в рамках бинарных, антонимичных оппозиций, то последнее понятие отражает взаимосвязь четырех сторон, связанных между собой в одной точке под прямым углом. Это как раз и будет та точка, с позиции которой Гераклит смотрит на мир.
Обращает на себя внимание, что идея «единого», состоящего из четырех компонентов, очень древнего происхождения. В письменных источниках, например, она встречается еще в IX в. до н.э. при описании «первого дня творения». Книга Бытия рассказывает:
«Сказал всесильный: „да будет свет“; и стал свет. И увидел всесильный свет, что он хорош, и отделил всесильный свет от тьмы. И назвал всесильный свет днем, а тьму назвал ночью. И был вечер, и было утро: день один».
Кроме того, с самой глубокой древности люди выделяли четыре времени года: зиму и лето, весну и осень, что нашло свое выражение в древнем искусстве: у ацтеков, например, была четверорукая богиня жизни и смерти, двумя руками дающая жизнь, а двумя другими ее отнимающая. Было время, кагда в античной мифологии и Аполлон также наделялся четырьмя руками18.
Итак, отношения двух пар противоположностей, наблюдаемые в объективном мире, послужили древнегреческим натурфилософам в качестве основания для самых широких обобщений, в частности, для распространения идеи цикличности на весь космос, где каждый новый цикл рассматривался как повторение предыдущего. Однако все эти мыслители за исключением Гераклита, так и не сумели ясно показать взаимосвязь между процессами компенсации и декомпенсации. Гераклит же, по-видимому, прочувствовал эту связь не только в физических явлениях, но и во всех аспектах бытия, поскольку он связывает возникновение и уничтожение миров как с гармонией лука и лиры, так и с обменом товаров:
«Все обменивается на огонь и огонь на все, подобно тому, как на золото товары и на товары золото»19.
Для философа обмен товаров столь же очевидное явление, как и действие лука, он находит эти процессы тождественными. Причем, для нас это высказывание интересно тем, что оно показывает, насколько товарно-денежные отношения могут служить моделью вселенского обмена, насколько они вписываются в единый ритм космоса.
Но всеобщий закон циклического движения, управляющий обменными процессами в природе и между людьми, осмысливался не только древнегреческими философами. Его пытались постичь многие. Примером тому служит другой мудрый человек – древнееврейский пророк Екклезиаст, который красиво и точно описал этот всеобъемлющий процесс в следующих строках:
«Род проходит и род приходит, а земля пребывает вовеки. Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит. Идет ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги свои. Все реки текут в море, но море не переполняется; к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь»20.
Причем, только в учении Гераклита, и ни у кого больше, этот закон осмысляется посредством «разумного слова», «логосов», т.е. таких сравнительных понятий, которые позволили отражать процессуальность и самоорганизацию бытия, его структурное многообразие, ибо все течет не как попало, а повинуясь объективным законам, которые можно выразить в теоретической форме.
Создавая науку о всеедином, Гераклит выделяет четыре вида единств, т.е. структурных многообразий, заимствуя их идею из внешнего, чувственно-воспринимаемого мира. Во-первых, это «единое» как нейтральная, однородная материя, которая лежит в основании бытия (середина). Из нее путем сгущения и разрежения возникают и уничтожаются все единичные вещи.
Во-вторых, «единое» – как некая непрерывная среда, которая относительно промежуточного положения дифференцирует на противоположности.
Третий вид «единого» – это еще более сложная структура, образованная отношением двух пар противоположностей, связанных под прямым углом в одной общей, промежуточной точке. Непрерывно чередуясь во времени, противоположности обусловливают упорядоченность вселенной и выражаются через гармонию лука и лиры.
Наконец, четвертый вид – это «единое», состоящее из всех противоположностей, которое и есть «мудрое» или бог. Ибо
«Бог: день – ночь, зима – лето, война – мир, избыток – нужда»21, т.е. все противоположности.
Можно предположить, что Гераклита не удовлетворяет ни деление «единого» на одну, первичную пару противоположностей, ни деление на две ортогонально расположенные пары, поскольку в каждой из противоположностей отчетливо видна своя, новая пара, которая также делится на противоположности. И Гераклит не мог этого не видеть.
Парменид (ок. 540 – 470 гг. до н.э.) был современником Гераклита, но в отличие от последнего жил не в Ионии, а в противоположном конце греческого мира – в южно-итальянском городе Элея. Причем, то направление, которое он придал философии, в корне отличается от того, чему учил Гераклит. В итоге, оба учения навсегда остались олицетворением «противоположных», а, вернее, совершенно различных методов философии. Если Гераклит исходил из признания процессуальности бытия, то Парменид утверждал, что сущее неизменно. Если первый строил свое учение, опираясь на органы чувств, то второй связывает свою философию с опорой исключительно на разум.
Согласно Диогену Лаэртскому Парменид был учеником Анаксимандра, учился у Ксенофана, впоследствии примкнул к пифагорейцу Аминию. Его основной труд – поэма «О природе» состоит из Пролога и двух частей. В Прологе повествуется, как юный Парменид направляется к богине справедливости Дике, которая сообщает ему о том, что знание, опирающееся на чувства является всего лишь мнением (докса), тогда как истина является продуктом разума. В соответствии с этим одна часть поэмы называется «Путь истины», а другая – «Путь мнения».
Парменид не может вместить свою концепцию ни в рамки гераклитовской физики, ни в рамки пифагорейской математики. Подозрение ко всему релятивному, противоречивому приводит его к тому, что мир античных философов, который они осмысляли либо с позиции противоположного, либо соотнесенного, оказывается под сомнением. Пытаясь найти опору для разума, Парменид решает, что истинный мир является миром непротиворечивых классификационных понятий, тогда как мир качественных различий и соответственно противоречивых сравнительных понятий объявляется неистинным миром и переводится в разряд мнений: Поэтому мнением будет:
«Все, что приняли люди, за истину то полагая:
«Быть и не быть», «рождаться на свет и гибнуть бесследно»,
«Перемещаться» и «цвет изменять ослепительно яркий»22.
Эти строки показывают, что исходным положением Парменида было утверждение о том, что чувственному восприятию человека дан только изменчивый, текучий, противоречивый мир, тогда как вечное, неизменное, тождественное себе бытие, доступно только мышлению, исключающему относительность и противоречивость. А поскольку последнее обусловлено сочетанием в одно и то же время в одном и том же утверждения /А/ и его отрицания /не-А/, постольку одним из стоящих перед Парменидом центральных вопросов, был вопрос о конкретном существовании тех объектов, которые обозначаются противоречащими понятиями /не-А/, что в философском плане вылилось в осмысление вопроса об отношении бытия и не-бытия.
Рассматривая существующие единичные объекты и слова, которые их обозначают, например, камень, лес, река, Парменид, видимо, задумывается над вопросом, что обозначают противоречащие этим понятиям слова: не-камень, не-лес, не-река. Очевидно, что конкретные денотаты этих понятий просто не существуют:
«Решение – вот в чем:
Есть или не есть? Так вот, решено, как и необходимо,
Путь второй отмести как немыслимый и безымянный
(Ложен сей путь), а первый признать за сущий и верный»23.
Поэтому в «учении истины» выдвигается положение о том, что бытие, сущее, «А» существует, тогда как не-бытие, не-сущее, «не-А» не существует. Причем, и отдельные вещи, и бытие в целом едины, неделимы и неизменны, т.е. всегда тождественны себе. Это дает возможность всегда выражать их одним и тем же классификационным понятием. Ибо предлагаемая Парменидом точка зрения – это взгляд на мир с позиции абстрактного тождества А=А. В то же время, согласно учению Парменида, абстрактное различие «не-А» не может быть использовано в «учении истины», поскольку «не-А» не существует в реальности как некий единичный объект. По этой причине его невозможно ни познать, ни выразить в слове, а значит, его нет для разума. В мышлении должно быть лишь то, что есть в действительности. Отсюда согласно учению Парменида – тождество бытия и мышления.
«Ибо мыслить – то же, что быть…
Можно лишь то говорить и мыслить, что есть; бытие ведь
Есть, а ничто не есть: прошу тебя это обдумать»24.
И далее по этому поводу:
«То же самое – мысль и то, о чем мысль возникает,
Ибо без бытия, о котором ее изрекают,
Мысли тебе не найти. Ибо нет и не будет другого
Сверх бытия ничего: Судьба его приковала
Быть целокупным, недвижным»25.
Надо отметить, что и в учениях предшественников Парменида «единое» играло очень важную роль. У Гераклита, например, оно осмыслялось с позиции промежуточного, у последователей Пифагора – с позиции соотнесенного, но в любом случае как некий множественный объект. У Парменида, напротив, речь идет о единичных, неизменных, тождественных себе объектах, а точнее о принципе, с позиции которого наблюдается и членится действительность. Это значит, что Парменид возражал не только против противоречащих понятий /не-А/, против не-бытия, но и против количественных и сравнительных понятий, которые обусловливают множественность сущего, его относительность, динамику и противоречивость. С его точки зрения, сущее неделимо и «всецело подобно»:
«Тут вот – не больше его ничуть, а там вот – не меньше,
Что исключило бы сплошность, но все наполнено сущим.
Все непрерывно тем самым: сомкнулось сущее с сущим.
Но в границах великих оков оно неподвижно,
Безначально и непрекратимо: рожденье и гибель
Прочь отброшены – их отразил безошибочный довод»26.
Далее, Парменид утверждает, что бытие «завершенно
Отовсюду, подобное глыбе пректуглого Шара,
От середины везде равносильное, ибо не больше,
Но и не меньше вот тут должно его быть, чем вон там вот.
Ибо нет ни не-сущего, кое ему помешало б
С равным смыкаться, ни сущего, так чтобы тут его было
Больше, меньше – там, раз все оно неуязвимо.
Ибо отовсюду равно себе, однородно в границах»27.
Отдавая предпочтение классификационным понятиям как единственно надежной опоре ума, Парменид первым увидел строгие очертания «абсолютного» знания. У него не возникает сомнения в открытии им подлинной реальности, самой истины, в столкновении с которой другие взгляды на мир открывали лишь зыбкое, релятивное, правдоподобное мнение. Если Гераклит видел возникновение и уничтожение реальности сквозь призму борющихся противоположностей, если Пифагор осмысливал ее с позиций соотнесенного и количественных понятий, то Парменид ту же самую действительность увидел с иной позиции – через отношение абстрактного тождества. Тем самым можно сказать, что Парменид впервые обратил внимание на то, как мы мыслим и вплотную подошел к закону запрещения противоречия – главному формальнологическому закону. В этой связи Парменид резко выступает против лишенных знания людей, которые «бродят о двух головах». Речь здесь идет об ионийских философах
«Коим «быть» и «не быть» одним признаются и тем же
И не тем же, но все идет на попятную тотчас»28.
Следует отметить, что поэма Парменида «О природе» в общем-то, хорошо сохранилась. Полностью сохранился Пролог, на девять десятых сохранилась первая часть и на одну десятую вторая, в которой на наш взгляд была изложена физика ионийцев. В то же время прозаическому сочинению Парменида «Ахилесс» не повезло. От него сохранилось одно лишь название, свидетельствующее о том, что Парменид одним из первых подверг критике дихотомическое деление, которым, видимо, активно пользовались ионийские мыслители.
Зенон (ок. 490 – 430 гг. до н.э.) – ученик и последователь Парменида, автор многочисленных трудов: «Споры», «Против философов», «О природе» и другие, от которых сохранилось несколько фрагментов. Однако, более всего, он известен как автор парадоксов, которые дошли до нашего времени благодаря «Физике» Аристотеля. О жизни Зенона мы знаем очень мало. Известно, что он как и его учитель, прошел выучку у пифагорейцев, но в противоположность последним, не придает значения непосредственной очевидности вещей, а, напротив, заостряет внимание на непротиворечивости бытия и отражающей его теории.
Развивая дальше учение Парменида, Зенон предлагает 45 антиномий, именуемых «логосами». Все они неопровержимо свидетельствовали о противоречивости небытия, движения и множественности, а, следовательно, об их объектитвной невозможности. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что понятие «логос» введено в философский язык не Зеноном, а Гераклитом. Здесь логос – это смысловая упорядоченность бытия и сознания, выраженная в сравнительных понятиях, что указывает на отношение парадоксов именно к учению Гераклита. Только при этом условии выявляется действительная связь между философией последнего и парадоксами Зенона, а именно: «Ахиллес» – служил логической моделью «сходящегося», а «Дихотомия» – моделью «расходящегося». В учениях элеатов, которые в какой-то мере были последователями Пифагора, им могла соответствовать геометрическая модель – прямоугольный треугольник, один из катетов которого может уменьшаться от максимума до нуля (сходящееся), по мере того, как другой катет (расходящееся) увеличивается от нуля до максимума.
Но если Гераклит рассматривал самодвижение бытия как противоречивый, но вполне объективный природный процесс, обусловленный отношением двух пар противоположных тенднций, то Зенон рассматривал движение, совершающееся по воле мыслящего субъекта. Для этой цели ему вполне достаточно было рассматривать динамику катетов одного из прямоугольных треугольников. В этом проявилось отличие между мысленным экспериментом Зенона и реальным физическим процессом, выраженным Гераклитом в сравнительном понятии «сходящееся-расходящееся».
Осмысление бытия как уничтожение одного и возникновение другого средствами пифагорейской математики позволило философам элейской школы поднять ряд важнейших вопросов, среди которых возникает вопрос о пределе делимости «сходящегося» и «расходящегося» их положениями равновесия, промежуточным: идет ли это деление до бесконечности (интенсивная бесконечность) как, видимо, думали ионийские философы, или же оно ограниченно некой неделимой, хотя и очень малой, но конечной величиной? Зенон показал противоречивость как одного, так и другого предположения. Две его антимонии («Стрела» и «Стадий») направлены против движения в дискретном пространстве, две другие («Ахиллес» и «Дихотомия») – в непрерывном.
Следует напомнить, что дихотомическое деление, т.е. деление на два выбрано не случайно. Оно обусловлено существованием промежуточного между «избытком» и «недостатком», которое делит «единое» на две противоположные подсистемы. При этом, каждая из подсистем, объективно, своим промежуточным снова делится на противоположные подсистемы и так далее. Речь здесь идет об актуальном бесконечном процессе самоделения реальности. Поэтому вопреки мнению Аристотеля и следующих за ним поколений математиков, физиков и философов, Зенон был прав: Ахиллес никогда не догонит черепаху, если под героем троянской войны понимать максимальное значение «сходящегося» катета в любой данный момент времени, а под черепахой – значение промежуточного между максимумом и нулем. Более того, под промежуточным не обязательно понимать положение равновесия, строго лежащее между экстремумами, поскольку промежуточным является любая другая точка, взятая между ними. Поэтому вполне справедливо отмечают, что Ахиллес не догонит не только Гектора, но даже самую медлительную черепаху.
Так считал Парменид и Зенон с полной уверенностью, что это было очевидно каждому, кто исследовал «сходящееся» как динамический континуум. И даже тогда, когда Ахиллес заканчивал свой бег, количество и порядок стоящих впереди него промежуточных элементов не изменился. По мнению элеатов, это свидетельствовало об абсолютной невозможности полного уничтожения, поскольку какой бы ничтожной не была бы оставшаяся часть, она все равно могла быть разделена на противоположности. Таким образом, трудности, возникшие с «преодолением» парадокса «Ахиллес» связаны с тем, что мысленный эксперимент потомков был поставлен иначе, чем его ставили элеаты, осмысляя учение Гераклита.
Но перед античными философами стоял и другой вопрос: если пространство «сходящегося» бесконечно делимо и абсолютное уничтожение невозможно, то каким образом может возникнуть величина, отличная от нуля, «расходящееся»? Каким образом из ничто может возникнуть нечто? Было очевидно, что если к ничему прибавлять ничего, то сколько бы мы это не повторяли, ничего не должно измениться – ничто так и остается ничем29. Поэтому в отношении «расходящегося» катета было ясно: прежде, чем достигнуть максимума, он должен достигнуть своей половины. Чтобы преодолеть половину, необходимо преодолеть половину половины и т. д. Движение не может не только завершиться, но и начаться. Это было объяснением противоречивости другого логоса Гераклита – «расходящееся», который элеаты называли «Дихотомия». Аргументы Зенона связаны между собой настолько, что отрицание возможности начала движения в парадоксе «Дихотомия» ставит вопрос о начале движения в парадоксе «Ахиллес», поскольку возникновение расходящейся пары противоположностей обусловлено уничтожением сходящейся пары. Это значит, что Ахиллес не только не догонит черепаху, он даже не сможет начать движение в ее сторону.
Все это, по мнению Парменида и Зенона, неопровержимо доказывало невозможность самодвижения «сходящегося» и «расходящегося», как порознь, так и совместно.
Стремясь найти нечто устойчивое в непрерывном возникновении и уничтожении реальных вещей, пытаясь выразить это неизменное начало в логически определенной форме, элеаты приходят к идее абсолютно тождественного, однородного и неделимого на части бытия, которое определяется не действительным миром чувственно-конкретных форм, а непротиворечивым предельно общим классификационным понятием. Это позволило элеатам разделить истинно сущее, умопостигаемое (бытие) и мнимо существующее, чувственно-воспринимаемое (мир конкретных явлений). Противопоставляя мышление общими классификационными понятиями чувственному восприятию, они объявили это мышление единственным источником истины. На этом основании, они отрицали всякое различие, в том числе и абстрактное различие «не-А», поскольку их признание приводило к противоречию в мышлении.
Pulsuz fraqment bitdi.