На другой день Аглин, съехавший на берег, пришел в земскую избу, где его дожидались воевода и дьяк с целым штатом подьячих. После обычных вопросов, кто он таков, откуда приехал и за каким делом, Аглин, надеявшийся, что ему, быть может, удастся как-нибудь избежать унизительного допроса о его искусстве, предъявил свои грамоты, в которых удостоверялось лекарское звание, присвоенное ему медицинским факультетом одного из немецких университетов.
Дьяк просмотрел его бумаги, в которых, конечно, ничего не понял, и пошептался о чем-то с воеводой. Тот кивнул в знак согласия головой. Дьяк солидно откашлялся, поправил свой высокий козырь и произнес:
– Сказываешься ты дохтур и грамоты у тебя есть, которые ты от высокой школы33 получил. А есть ли у тебя книги дохтурские, по которым ты немочи лечишь?
– Книги докторские у меня есть, но они остались у меня дома, и сюда я их с собою не взял, – ответил Аглин. – Да для того, кто свое искусство хорошо знает, никакие книги не нужны, так как у такого человека все его познания в голове имеются.
Подьячий записал слова Аглина.
Дьяк продолжал свой допрос:
– А есть ли у тебя зелья лечебные и разные травы лекарственные? И нет ли между ними таких, от которых человеку может вред приключиться?
– Лекарств с собою я не имею никаких и не взял их, потому что слышал, что у вас, в Москве, имеются две аптеки, в которых можно всякое лекарство получить.
Дьяк посмотрел в лежавший перед ним свиток и продолжал:
– А какие ты немочи знаешь лечить и по чему у человека какову немочь опознаешь? По водам (моче) или по жилам (пульсу).
– Всякие болезни имеются, – ответил Аглин. – Иные по водам можно узнать, иные – по жилам, иные – по языку. И на всякую болезнь своя примета есть.
Получив последний ответ, дьяк зашептал что-то воеводе, после чего последний произнес:
– Кажется нам, что ты, видимо, человек ученый и искусство свое знаешь. Но так как у тебя нет никаких бумаг ни от кого из государей и потентатов к нашему великому государю, то должен я тебя задержать здесь и донести о тебе великому государю в Москву. И если он разрешит тебе въехать в Москву, то выдам тебе охранную грамоту, и ты поезжай с Богом. А ежели великий государь не разрешит, то должен я буду тебя отправить назад за рубеж.
Это не обещало ничего хорошего для Аглина, так как он не знал, как отнесутся к этому в Москве и не придется ли ему – чего доброго – ехать обратно34. Призадуматься было над чем, и он вернулся в удрученном состоянии духа к себе на квартиру, которую занимал в доме одного помора.
– Что-нибудь случилось? – спросила Аглина его спутница.
Аглин рассказал ей обо всем происшедшем, а также и о своих опасениях.
– Если бы мы это знали и если бы был жив отец, то он добыл бы тебе рекомендательную грамоту к московскому царю, – сказала женщина.
– Кто же это мог предвидеть?
Потянулись томительные дни. Чтобы ускорить свое дело, Аглин каждый день ходил в земскую избу и справлялся о том, что сделано относительно его.
– Воевода только что подписал о тебе сказку, – получил он в ответ в первый день.
– Вчера услали гонцов на Москву, – услышал он через неделю.
Этими ответами дело кончилось, так как в остальные дни он получал один и тот же неизменный ответ:
– Ничего нет с Москвы.
Аглин чрезвычайно скучал. Чтобы хотя чем-нибудь разнообразить свои один на другой похожие дни, он вздумал было лечить больных, но когда сказал об этом в земской избе, то дьяк в ужасе замахал на него руками.
– И думать не моги! – воскликнул он. – Что это ты выдумал? Пока из Москвы никакого решения не вышло, тебе и делать ничего нельзя. Сиди смирно да жди у моря погоды. Да и кто у тебя здесь лечиться-то будет?
Действительно, архангельские поморы не стали бы лечиться у иноземного лекаря, тем более что среди них было немало раскольников, которые вообще считали грехом лечиться чем-либо иным, кроме молитвы; а уж у «басурмана» тем более они не стали бы.
Прошло так три месяца. Чего только не передумал в это время Аглин! И надежда на хорошее будущее, и страх за него – все это периодически он испытывал.
В случае неудачи ему пришлось бы вернуться назад. Назад? Но куда? В Западную Европу? Но у него нет там родины! Там он был совершенно чужой среди французов, англичан, баварцев, саксонцев, падуанцев, генуэзцев и других. Правда, он чувствовал, что по духу эти люди ему ближе, чем грубые, непросвещенные русские. Ему сделались уже дороги их культура, их просвещенная жизнь, столь далекая от московской, он окончательно сроднился с нею. Но все же он чувствовал себя чужим среди них. Его неудержимо влекло к отсталым московским людям, к Москве влекло златоверхой, которую он не раз видел во сне, к раздолью величавой Волги, к широким, беспредельным степям. Его ум был на Западе, сердце же неудержимо влекло в Московское царство – и он не мог дольше противиться последнему.
Но еще более, чем все это, влекло его в Москву дело, ради ускорения которого он столько времени скитался по чужбине. Что там? Живы ли все те, которых он хотел бы увидеть, или померли? Удастся ли ему выполнить свое дело и не раньше ли он сложит свою голову на плахе или окончит свою жизнь в глухих сибирских тундрах? Как знать!
Голова Аглина ломилась от таких дум. Он крепко стискивал виски руками и с глухим стоном принимался ходить из угла в угол по комнате.
Благотворно действовала на него в такие минуты только его спутница.
– Не надо преждевременно печалиться, – говорила она, кладя ему руку на плечо. – Рано еще. Будущее нам не известно. Разве я не погибла однажды для тебя?
Аглин оборачивался и страстно прижимал к своей груди молодую женщину. Они забывались и витали в недавнем прошлом, когда были разлучены друг с другом, как думали они, навсегда, – и все же судьбе угодно было опять соединить их.
Прошло всего пять месяцев со времени вступления Аглина на русскую землю. И вот однажды к дому, занимаемому заморским лекарем, пришел земский ярыжка и сказал:
– Зовет тебя воевода. Из Москвы какая-то про тебя грамота пришла. Поди скорее!
С сильно бьющимся сердцем оделся Аглин и отправился к земской избе. Там он увидел дьяка, рывшегося в каких-то бумагах.
– А, это ты, – встретил тот его, поднимая голову от бумаг. – Пришла и про тебя грамота.
В пять месяцев своего пребывания в Архангельске Аглин «научился», или показывал вид, что научился, русскому языку, хотя его речь и отличалась некоторою ломаностью.
– А что в той грамоте пишут? – с сильно бьющимся сердцем спросил он.
– Ишь ты, молодец, какой прыткий! – засмеялся дьяк. – Царские грамоты сразу не читаются: к ним надо спервоначалу ключ подобрать.
У Аглина даже захолонуло сердце от радости: если бы был неблагоприятный ответ, то дьяк не стал бы так откровенно намекать на посул. Не говоря ни слова, он вынул из кармана своего длинного черного «дохтурского платья» кошель с деньгами и, захватив там, сколько рука взяла, высыпал серебро перед дьяком на стол.
– Вот это ладно! – с удовольствием сказал дьяк, придвигая к себе серебро. – Теперь мы с тобою, мистер Аглин, по душам можем поговорить. – Он вынул из ларца сверток с висящей на красном шнурке печатью Посольского приказа (заменявшего тогда нынешнее министерство иностранных дел) и продолжал: – Вот тут указ на имя нашего воеводы, чтобы тебе никаких препятствий не чинить и грамот от тебя дохтурских не отбирать и немедля тебя на Москву отправить. А прогонных денег тебе не давать, и ехать тебе на свой кошт. Что же, у тебя есть какой милостивец, что ли, на Москве, что тебе так посчастливилось?
– Нет, никого нет, – ответил Аглин.
Но дьяк, кажется, не поверил этому и остался при своем мнении.
Радостный возвратился домой Аглин, не зная и сам, почему это в Москве решили его пропустить, когда он даже не имел никаких рекомендательных писем. Через несколько дней он и сопровождавшая его женщина выехали из Архангельска в Москву.
«Что-то там будет? Что-то будет?» – с сильно бьющимся сердцем думал Аглин.
Большинство построек в московском Белом городе принадлежало боярам, которым прежние цари дарили много бывшей тогда пустопорожней земли. Здесь они жили будто в своих вотчинах, настроили усадеб с большими хоромами, садами, массой сельскохозяйственных построек, огородами, прудами, даже ветряными мельницами и пашнями.
Одну из таких усадеб занимал и «собинный друг» царя Алексея Михайловича – Артамон Сергеевич Матвеев.
Несмотря на то что все усадьбы сановных и важных людей того времени устраивались по возможности роскошно, тем не менее покои боярина Артамона Сергеевича возбуждали удивление, даже зависть, многих допущенных даже на Верх35 бояр.
Покои Матвеева отличались от других столько же роскошью, сколько и удобствами, заимствованными им от иноземцев, чего не вводили в свой обиход другие бояре, приверженцы старины. Потолок его большой горницы, где принимались гости и где у боярина не раз бывал запросто и сам Тишайший царь, были расписаны «зодиями» (знаками зодиака). Правда, если всмотреться внимательнее в эти рисунки, можно было видеть, что у Овна рога были закручены чересчур фантастически, что Дева чрезвычайно смахивала на какую-нибудь толстую Амалию из Немецкой слободы, что сосуд Водолея имел такие ручки, за которые его едва ли было удобно держать, что Рыбы были очень похожи на щук из Москвы-реки, а плечи коромысла Весов были едва ли равны, – но тогдашним московским людям это не бросалось в глаза, и они в один голос хвалили художника-немца, так хитро изобразившего эти небесные чудеса.
Посредине же «зодиев» помещалась вся планетная система с золотым солнцем, испускающим золотые лучи, а вокруг плыли планеты, изображенные в виде тех богов, имена которых эти планеты носили.
Стены покоев, не занятые окнами, были также разрисованы, причем одна стена была заполнена изображениями фантастических зверей и птиц, вроде «грифа», «единорога», «сирин-птицы» и других, а другая, противоположная ей, посвящена была библейским сценам: изгнанию Адама и Евы из рая, столпотворению вавилонскому, принесению в жертву Авраамом Исаака, продаже Иосифа братьями в плен, премудрому Соломону с царицей Савской, сидящей у его ног, единоборству Давида с Голиафом и другим.
Вдоль стен стояли не лавки, а стулья с высокими резными спинками, с мягкими сиденьями, обтянутыми красным бархатом, с блестящими гвоздиками и небольшими золотыми кисточками. Большой стол был покрыт дорогой тяжелой бархатной скатертью с большими кистями по углам. Кроме него, по углам стояло несколько маленьких, с различными вещами на них. Так, на одном стояли заморские часы, в виде башни, вверху которой находился циферблат. Когда часы начинали бить полдень, то дверки башни отворялись и оттуда выходило четверо воинов в блестящем вооружении; за ними выходило двенадцать апостолов, за которыми следовали также воины; вся эта процессия останавливалась, поворачивалась лицом к зрителям, и в это время невидимая музыка начинала предивно играть какую-то пьесу; по окончании ее все фигурки опять поворачивались и скрывались в башенке.
По стенам были ввинчены бронзовые бра венецианского изготовления с толстыми восковыми свечами разных цветов, обвитыми золотыми и серебряными нитями.
В одном углу стоял шахматный столик с квадратами из венецианской мозаики и с находившимися в коробочке шахматами из слоновой кости с золотыми и серебряными отличиями для обеих сторон.
Не хуже были убраны и другие комнаты Артамона Сергеевича. Особенно выделялась его «собинная комнатка», отвечавшая теперешнему понятию о кабинете. Там вдоль одной стены стоял шкаф из дубового дерева с резными барельефами Солона, как представителя государственного ума, и Сократа, представителя мудрости, Минервы, с совой у ее ног, и тому подобное. Шкаф был полон книг русских, латинских, немецких, французских, итальянских и английских.
– Обасурманился Артамошка, обасурманился! Бога не боится, душу черту продал! Вот будет на том свете кипеть в смоле горючей, так вспомнит про все свои «зодии» да «ворганы», – говорили его недруги и завидующие ему, а все-таки заходили к нему, чтобы посмотреть на заморские диковинки, послушать рассказы иностранцев, которые никогда не переводились в его доме, поиграть в шахматы.
А то и так просто заходили, чтобы «милостивец Артамон Сергеевич» не забыл их лицо; может быть, это когда-нибудь и пригодится: ведь Матвеев – уж какой сильный человек! У него вон и царь запросто бывает.
Вот и теперь Тишайший сидел в парадной горнице матвеевского дома и только что отодвинул от себя столик, за которым играл в шахматы со своим «собинным другом».
– Ха-ха-ха!.. – добродушно смеялся царь, потряхивая всем своим дородным телом. – Попался, Сергеич, попался!.. И ты потерпел поражение!
Матвеев, старик с седой бородой и умным лицом, продолжал сидеть и смотреть на доску, где в беспорядке сбились шахматные фигуры, и доискивался причины, почему царь нанес ему поражение.
– Я доволен, весьма доволен! – повторил Тишайший, потирая руки. – Не все же тебе у меня выигрывать, – в кои веки и мне Господь помог победу и одоление на тебя иметь. Чего смотришь? Али свою ошибку выискиваешь? Ну, так вот я тебе ее покажу. – Царь опять пододвинулся к доске. – Ну, вот смотри! – И он расставил снова в порядок шахматы. – Вот если бы ты пошел этим конем, а не ферязью, то мне с моей турой некуда было бы деваться. Я заперт. Ладно. Тогда я своего слона должен был бы вот куда поставить, а королеву сюда. Стрельцами ты меня сгрудил бы – и мне крышка. Верно?
– Верно, государь, верно, – ответил Матвеев.
– И как на тебя, Сергеич, такая поруха нашла – не пойму. Все ты меня одолевал, никогда спуска не давал, а тут и опростоволосился.
– Что же, государь-надежа, и конь о четырех копытах, а спотыкается ведь.
– Это ты верное слово молвил, что спотыкается, – ответил Тишайший. – А с тобою я люблю играть, Сергеич: ты не то, что вон другие бояре, которые все норовят проиграть мне. Нехорошо это. А ты сколько раз обыграешь меня, прежде чем сам впросак попадешься.
Матвеев ничего не ответил на это, так как не в его характере было, пользуясь минутой, делать какой-нибудь вред кому-либо, даже своему злейшему врагу.
Тишайший потянулся в своем мягком кресле и вдруг, охнув, схватился за поясницу.
– Что с тобою, государь? – тревожно спросил Матвеев.
– В поясницу что-то кольнуло, продуло, знать. Вчера забрался я на дворцовую вышку, чтобы полюбоваться Москвой, так там, должно быть, и продуло.
– За лекарем спосылал бы, государь, – за Розенбургом, Энгельгардом или Блюментростом. Осмотрели бы они тебя и какого-либо медикаменту дали, – сказал Матвеев.
– Подожду малость, авось само собой пройдет.
– Ой, смотри, надежа-царь, не запускай хворобы: не было бы чего худого. Вспомни-ка твоего родителя, царя Михаила Федоровича! Запустил он сначала свою болезнь, после за дохтурами спосылал, а ничего не вышло – поздно уже было.
При упоминании о своем родителе царь набожно перекрестился на бывшую в переднем углу божницу и произнес:
– Царство небесное!.. Кабы не та хворость, так доселе родитель жив был бы. А что у него, Сергеич, за болезнь была?
– Почками страдал, государь.
– Ну а что у тебя есть по Аптекарскому приказу? – спросил затем царь.
– Али, государь, хочешь делом позаняться? – спросил Матвеев, всегда довольный, когда Тишайший изъявлял желание работать.
– С тобою, Сергеич, и работа не работа, а одна приятность, – с ласковой улыбкой глядя на своего любимца, ответил царь.
– Ну, ин ладно, я спосылаю сейчас в Аптекарский приказ за бумагами, – сказал Матвеев, – да заодно и твоего любимого меда – малинового – прикажу принести.
Матвеев вышел – и через несколько минут принесли мед, а за ним вскоре и дела из Аптекарского приказа.
– Вот, государь, – сказал Матвеев, вынимая из короба одну бумагу, – челобитная дохтура Келлермана. Едет он обратно к себе на родину и просит тебя, государь, чтобы дал ты ему грамоту о его службишке тебе, дабы «перед братьями своими одному оскорбленному и в позоре не быть, а без получения сей государевой грамоты ему в иных землях объявиться бесчестно».
– Что же, Сергеич, стоит того этот дохтур?
– Стоит, государь: дохтур зело изрядный и в своем искусстве полезный.
– Ну, что же, прикажи выдать. Только возьми с него обещание, чтобы он у себя на родине общения с нами не прерывал и по закупке различных лекарственных снадобий нам помогал.
– Слушаю, государь, – сказал Матвеев. Он порылся еще в бумагах и, вынув какую-то грамоту, подал ее царю, говоря: – А это, государь, вельми пакостное дело – такое, что мне, ведающему Аптекарским приказом, и говорить-то о нем было бы зазорно. Чего доброго, еще скажешь, что я всегда за дохтуров и лекарей заступаюсь, а тут один так провинился, что не знаю, как тебе и доложить.
– Ну, ну, докладывай, – поощрительно сказал царь. – Не все хорошие дела царю знать, а надо ведать, что и дурное в его царстве деется.
– Это про аглицкого дохтура Роланта, государь. Ведет он себя не по достоинству. В рост деньги дает. Ну, да это бы полбеды. А то он у одного немчика, Витгефта Емилия, взял под заклад кубки золотые да и утаил их.
– Сыск чинили? – строго спросил царь.
– Чинили, надежа-царь. Витгефт прав: кубки его. А Ролант в приказе всячески поносил Витгефта и однова даже в приказе грозился убить его. Как повелишь, государь?
Царь призадумался. С одной стороны, он любил иноземцев, от которых видел пользу для своего царства; с другой же – такое вопиющее дело нельзя было оставить без последствий.
– А что, Сергеич, прежде бывали какие похожие дела с дохтурами? – спросил он.
– Бывали, государь, – ответил Матвеев. – При твоем покойном батюшке был уволен со службы дохтур Квирин фон Бромберг за многие проступки. Он бил челом, дабы было дозволено ему все три чина иметь: дохтура, лекаря и аптекаря, потому-де, что ученая степень «дохтура медицины» не имеет никакого значения, ибо ведущий врач имеет в себе все медицинские знания. Да говорил он еще, что-де только простые люди уважают дохтурское звание и что все европейские профессора, кои торгуют этой степенью, над ним смеются. И еще поставил тот Бромберг в самом окне своего дома шкилет человеческий на соблазн в подлом народе. И еще уволен был со службы царской дохтур Валентин Бильс, тоже за многие проступки, а через четыре года после того был уволен дохтур Рейнгард Пау, который хотя и был не однажды посылаем для лечения разных именитых лиц, но ни одного не вылечил.
– За дело, – произнес царь. – Коли берешься за что, так сначала изучи свое дело. Ну, что же, и Роланта вышли вон из нашего царства, а спервоначалу, пока все дело не выяснится, ты его в тюрьму посади.
– Слушаю, государь. А вот это – челобитье воеводы Прозоровского. Пишет он, что у него «ратных людей в полках лечить некому, лекарей нет и многие ратные люди от ран помирают». Надобно еще спосылать лекаря с походной аптекой и в рать, что идет к Перми Великой, и в рать, что калмыцкий поход правит.
– Выбери, если здесь не нужны, и отправь. Да поискуснее кои: потому ратного человека беречь надобно, – положил решение царь. – А что, Сергеич, не устал ты править Аптекарским приказом?
– Твоя на то воля, государь, и твоя служба, – слегка наклоняя голову, произнес Матвеев. – Да, кроме того, по душе мне всякое такое дело, где надо с иноземцами сноситься, потому от них многому нашему царству надо научиться. Хотя бы вот взять лечебное дело. Ты погляди, государь, как оно у немцев стоит. Там дохтура, и лекари, и аптекари, допрежь чем иметь право лечить людей, науки врачебные в высоких школах изучают, потом их проверке подвергают, а уж после того дают грамоту, где волен он лечить людей во славу Божию. И лечат те дохтура настоящими лекарствами, кои пользу человеку приносят. А у нас кто лечит? Старые старухи, да ворожцы, да обманщики разные. А чем лечат? Наговорами, с уголька опрыснут, ладаном покурят, да еще что-нибудь в таком же роде. Вот и все их лечение. Вот теперь у нас на Москве немало иноземных дохтуров и лекарей есть и тебя, и твоих ближних бояр лечат. Ну а простой народ? Да по-прежнему у него те же ворожцы да знахари. Ну и мрет он у нас. Скажу тебе, надежа-царь, что я только тогда успокоюсь, когда не только ты и твои ближние люди будут лечиться у дохтуров, а и простой народ.
– Чего бы лучше, коли бы так было, да только не любит московский народ у немцев лечиться: за нехристей он их считает.
– И долго будет их считать, государь, пока у нас своих дохтуров не будет, из наших московских людей. Да и то сказать, и первым-то иноземным лекарям у нас на Москве не сладко было. Приехал один дохтур, Антон Немчин, в Москву в царствование великого князя Ивана Васильевича36. Великий князь держал его в большой чести, и он лечил многих удачно. И был в то время на Москве татарский царевич Каракачи, сын Даньяров. Антону Немчину было велено великим князем лечить его. Но то ли лечил он его плохо, то ли болезнь у Каракачи была тяжелая, а только тот татарин помер. И приказал тогда великий князь выдать Антона татаровьям головой, и татаровье, сведши его на Москву-реку, зарезали, как овцу.
– Экие страсти! – сочувственно мотнув головою, сказал Тишайший.
– И у второго иноземного врача, мистера Леона Жидовина, участь на Москве была не слаще. Жидовин этот приехал к нам, вместе с другими иноземными мастерами, из Венеции-города с братом великой княгини, жены того же государя Ивана, Андреем, и великокняжескими послами Димитрием и Мануйлом Ралевыми. И заболи комчугою37 сын великого князя Иоанн Иоаннович. Леону велено было его лечить. И давал тот Леон князю внутренние лекарства и делал горячие припарки из скляниц с горячей водой. Но князь Иоанн все более расхварывался и наконец умер. Великий князь на Леона разгневался и приказал посадить его в тюрьму, а потом отрубить ему голову.
– Видишь, в те поры и государи не верили иноземцам, – сказал Тишайший. – А как же ты хочешь, чтобы простой народ верил им? Нет, подождем, пока у нас будут свои, русские врачи.
– Был и у нас, государь, такой человек, – сказал Матвеев, – при грозном царе Иване Васильевиче. Разгневался он однова на царевича Ивана и начал его бить. Случился тут Годунов Борис. Он хотел заступиться пред царем за царевича. Царь нанес ему раны – и Годунов заболел. Был тогда на Москве пермский торговый человек Строганов. Он залечил Борисовы раны. Царь одобрил его искусство и пожаловал Строганова званием «гостя» и приказал ему отныне писаться с «вичем»38.
– Ишь ты! – удивленно сказал царь. – Выходит, и наш русский человек может врачебному искусству научиться.
– Да чего ж не научиться ему, – ответил Матвеев. – Я был бы зело рад, когда кто-нибудь из наших московских людей тому же научился.
– Ну, мы с тобою, Сергеич, едва ли такого вживе увидим, – засмеялся царь. – Разве на том свете об этом услышим.
В это время в дверях горницы показался челядинец.
– Пожалуй, государь, сделай честь откушать у меня, – сказал Матвеев, поднимаясь с места и низко кланяясь.
– Ох, Сергеич, не привык я на сон-то плотно ужинать, – произнес царь. – Да только тебя обижать не охота, – и, поднявшись с места, направился в соседнюю горницу, ту самую, где несколько лет тому назад он встретился с воспитанницей Матвеева, Натальей Кирилловной Нарышкиной, теперешней женой его.