Kitabı oxu: «Я – цветок осенний»

Şrift:

©«Пробел-2000», 2026

Выбрали свободу

Помню, как я впервые познакомился с Вадимом Сидуром – не с реальным человеком, разумеется (хотя в принципе вполне мог бы, появись я в этих литературно-художнических кругах раньше – у нас потом оказалось достаточно много общих знакомых), а с той феерической выставкой его скульптуры и графики в Перовском районном выставочном зале, куда было физически трудно попасть, столько там было народу!

Была зима, и простояв час в очереди за билетом и втиснувшись наконец в битком набитый зал, мы были буквально потрясены: такого искусства, одновременно великого и простого, да еще в таком количестве, мне тогда казалось, я не видел никогда. И такой публики: тоже потрясенной и единой в этом потрясении.

Конечно, я слышал о том, что есть в Москве такой скульптор, но, честно говоря, думал: еще один настоящий художник, которого советская власть держала и не пущала, дело житейское, и в те годы ежедневных радостных открытий – едва ли не становящееся привычным; но оказалось, что совсем не так: это был действительно великий мастер, в сравнении с которым любая власть казалась маленькой, невидимой рядом с ним и его работами козявкой, он будто бы и не догадывался о ее существовании. И вот ты стоишь и смотришь – не во сне, а наяву – это огромное, во много раз больше тебя, искусство, стоишь и ходишь между великих творений – в зимнем пальто, шарфе и шапке, и можешь ходить и ходить, смотреть и смотреть… Мы тогда не были избалованы лучшими музеями мира и представляли их по труднодоставаемым (кому удавалось) альбомам с дрянной печатью типографии № такой-то, а вот попасть прямо в эпицентр…

Но там были еще и стихи. И самое главное – они были ничем не менее интересны, чем графика и скульптура, самые настоящие современные стихи, написанные органичным, свободным стихом, изучением которого я тогда уже начал заниматься. Меня, кажется, о них тоже предупредили, иначе откуда бы у нас оказался блокнот, в который мы начали их записывать – в этой духоте, давке, которая при этом воспринималась как неотъемлемая, даже необходимая часть того большого, настоящего праздника.

Потом, когда мы познакомились и даже подружились с сыном Сидура Михаилом, он рассказал достаточно прозаическую, но необычную даже для того фантастического времени историю этой выставки, превратившейся потом в один из лучших московских музеев, я понял, что это было вполне закономерно: народ шел и шел «на Сидура», а удивленных этим чудом чиновников никто не одергивал и не вызывал на ковер, не требовал закрыть это безобразие, приносившее даже какой-то доход – по сравнению с районным выставочным залом, куда до этого еле наскребали самодеятельные натюрморты и унылые макраме – а тут вдруг такое! Но за статус музея Михаилу пришлось побороться, и не один год.

Сон продолжался – и я опять неожиданно для себя – оказался уже не вспотевшим от толпы и ошалевшим от счастья посторонним гостем, а увидел себя за одним чайным столом с милым семейством Сидуров-младших, обсуждая с ними планы поэтического салона, который тогда затевала Мишина жена Галя. И они позвали меня поработать с ними и у них в этом салоне, где теперь, по подсмотренному в Париже образцу, к каждому вечеру стали выпускать небольшие малотиражные книжечки (самиздат, разумеется), чтобы автор после чтения стихов мог подарить их слушателям – сейчас их полный комплект можно найти только в Ленинке, куда его предусмотрительно передал тот же Михаил. И отталкивалось все это… конечно, от стихов Вадима Сидура, от самого факта его стихотворчества: поэты приходили в дом поэта и читали ему стихи. Читал Коржавин, читал Левитанский, читала Мориц; читал Сапгир, читал Микушевич, читал Строчков… В серии вышло больше ста книг!

А потом в музей перебрался и наш знаменитый фестиваль свободного стиха, тоже собиравший в те годы десятки человек, и тоже в чем-то отталкивавшийся от свободных стихов Вадима Сидура. Фестиваль прошел в музее несколько раз и полетел дальше – а музей становился все известнее…

Потом умерла Галя, и вечера прекратились, умер Миша, и музей потихоньку перестал быть самостоятельной точкой на культурной карте Москвы.

Потом о вечерах вспомнили, и захотели даже переиздать все самиздатские книжечки раритетной серии «Вечера в музее Сидура» как памятник истории и литературы, прошло даже несколько вечеров в память о давних вечерах. И опять все затихло.

Но осталась вот эта книжечка – сборник стихов Вадима Сидура «Самая счастливая осень». Никак не могу поверить, что больше он ничего не написал! В книге собраны стихи 1983–1986 гг. – а раньше? Не могут такие прекрасные профессиональные стихи возникнуть из ничего, таких чудес не бывает!

А ведь была еще и замечательная проза Сидура, его роман-миф «Памятник современному состоянию», увлекательнейший и изобретательнейший, можно сказать – постмодернистский, можно – написанный в духе магического реализма – и в то же время такой же простой и такой же великий, как скульптура и графика Сидура.

Вокруг него была другая сидуровская проза: прекрасные, профессиональные рассказы, из которых роман вырастал буквально на наших глазах, с которыми был неразрывно связан в единый мир, в единое целое. Появившись сначала в искалеченном виде в известном журнале (не буду называть, чтобы никому не было стыдно), он потом превратился в книгу, и рассказы мы напечатали… вот только вторую часть «Мифа» Михаил никому не показывал, и она, как «Мертвые души», так и осталась никем не прочитанной, загадкой, легендой.

Впрочем, и в «Мифе», в потоке мировых новостей, прилетающих в прекрасный и несмотря на все одинокий мир Художника в какой-то момент документальные новости из советских газет (я проверял) превращаются в фантастические, невозможные мистификации, в рассказы о том, чего не просто не было – быть не могло… А в романе и в стихах – было, ибо создал этот хрупкий мир-миф большой и настоящий Художник.

Когда спустя много лет вышла его переписка по поводу его знаменитых памятников, появившихся в разных городах Германии, как свидетельство покаяния ее народа (и – добавим – как свидетельство высокого, настоящего вкуса, который у нас тогда боялись показать), стало ясно, что художник все-таки не может жить только в своем мире, в своей вольной Алабинской республике. Сколько всяких хитростей и мудростей пришлось Сидуру выдумать, чтобы его памятники попали в разные германские города – вопреки власти, против ее безвкусия и самодурства!

Попав на год в Германию, я волей случая попал в дом тамошнего скульптора, симпатичного человека и очень талантливого художника, обставившего свое жилище по периметру железными чудищами под стать сидуровским. Но о нашем авторе памятников он ничего не знал, и очень обрадовался, когда я привез ему альбом Сидура. Оказывается, велосипед изобретать не только можно, но и нужно: все равно другой получится!

И у самого Сидура ведь так же вышло с его литературой: он изобрел свой собственный свободный стих, вполне при этом вписывающийся в долгую и славную традицию этого типа национальной версификации (от стихов покаянных 17 века до Блока и Бурича) – но ведь он не знал об этом! Он изобрел роман-миф, очень похожий на мифы Маркеса, Борхеса и Кортасара, где история жизни бедного художника, счастливо обитающего в своей подвальной мастерской, была причудливо переплетена с жизнью всего огромного мира, живущего вокруг и в любой момент готового превратиться во что-то ужасное или во что-то не менее прекрасное. И велосипед не только был изобретен, но и бежал по дороге, обгоняя множество других, давно изобретенных…

Жена Сидура Юля, тоже автор нескольких замечательных книг прозы, писала в послесловии к книжечке мужа: «Стихи для него были чем-то побочным, не главным, но достаточно важным, чтобы быть зафиксированными на бумаге». Не верю! И прежде всего не верю в то, что сам Сидур отделял в своей жизни, в своем творчестве важное от побочного: все у него было проявлением единой личности, разными сторонами одного важного дела. И сама же Юля описывает, как в ту свою последнюю осень, после двух инфарктов, Сидур уже не мог работать со своими железными монстрами, с огромными кричащими памятниками и с молчаливым ГРОБ-артом, но продолжал – до последнего дня – рисовать любящих женщин и мужчин, так похожих на него с Юлей, и писать стихи – в том числе и о своей тяжелой послеинфарктной жизни.

Но все это вы прочитаете в этой замечательной книге, я не хочу отнимать у вас радости ее первого чтения. Или перечтения – у тех, кто уже знает такого поэта Вадима Сидура. Настоящего поэта, а не художника, баловавшегося на досуге писанием стихов на случай. Сидур настоящ и велик во всем: и в скульптуре, и в графике, и в поэзии, и в прозе. Он всегда говорит от себя и за себя, как и должно лирику, и это становится ясно сразу, с первого взгляда и с первого прочитанного слова. Другой великий современник Сидура, поэт и прозаик Генрих Сапгир, несколько раз упоминает Художника в своих стихах. Помню, прозаический Михаил сетовал: «Что ему, нечего было больше вспомнить об отце кроме „Сидур Вадим, Сидур Вадим, Давай попьем и поедим“». Я с ним не соглашался, но не мог объяснить, почему. Теперь, кажется, могу: для Сапгира, отчаянного жизнелюба (недаром его не раз называли «человеком эпохи Возрождения») простые радости жизни были превыше всего. И для Сидура, думаю, тоже.

Pulsuz fraqment bitdi.