Мастер во всех жанрах, Пушкин дорог нашему сердцу прежде всего как лирик. Кто не таял душой, слушая романсы на его стихи? И тут дело совсем не в славе поэта еще при жизни. Его лирика настолько музыкальна уже по сути своей, что надобно было только услышать ее и озвучить… Пушкин универсален, к чему ни притронешься. Читаешь сказки – и кажется, что они сложены в глуби народной. Читаешь просто стихи или прозу – и кажется, мы и сами вот так же, тем же языком, безыскусно вроде бы, на естественном дыхании могли бы рассказать ту или иную историю, выразить те или иные чувства. Творческий человек знает, как обманчиво это впечатление. Ну-ка, попробуйте выдать на-гора что-нибудь подобное:
Я вас любил: любовь еще, быть может,
В душе моей угасла не совсем;
Но пусть она вас больше не тревожит;
Я не хочу печалить вас ничем.
Я вас любил безмолвно, безнадежно,
То робостью, то ревностью томим;
Я вас любил так искренно, так нежно,
Как дай вам бог любимой быть другим.
(«Я вас любил…»)
Вроде бы где яркие метафоры, где гениальные образы? Простые слова, поставленные в естественный логический ряд. «Да что тут такого, в самом деле? Да я вам вот сейчас… вот только чуточку подождите…»
Увы, долго придется ждать. Может, еще сто лет. Когда придет некто, равный Пушкину, который будет и фантастически близок русскому сердцу, и фантастически высок как художник. А если и не придет, то дай нам бог уберечь тот язык, на котором говорит с нами Александр Сергеевич. Уберечь, передать его тем, кто придет на смену, – и можно быть более-менее спокойными за судьбу России даже в это, очень трудное, время. Ведь Пушкин – это действительно «наше все». Да и как иначе, ведь это он впечатал в нашу память бессмертные слова: «Клянусь честью, что ни за что на свете не хотел бы я переменить Отечество или иметь другую историю, чем та, которую дал нам Бог».
И, может быть, именно он послан Богом для спасения России на самых крутых поворотах ее истории. Остается только не забывать об этом, не искать ложных огней, не лелеять ложных кумиров и беречь близ сердца главный и самый надежный талисман – томик Пушкина…
…Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы!
Его жизнью, без сомнения, правила Судьба, а ещё – непостижимая российская действительность и конечно же – собственная ранимая и по-детски вспыльчивая душа.
Он стал знаменит в один миг, но этот миг был связан с потерей Россией «солнца русской поэзии» – Пушкина. Хотя до этого Михаил Юрьевич был уже признан обществом как талантливый литератор, автор замечательных стихов, прозы и драматических произведений, но «Смерть поэта» буквально взорвала читающую Россию.
…Его убийца хладнокровно
Навел удар… спасенья нет:
Пустое сердце бьется ровно,
В руке не дрогнул пистолет.
И, наконец, мощный по эмоциональному накалу финал:
А вы, надменные потомки
Известной подлостью прославленных отцов,
Пятою рабскою поправшие обломки
Игрою счастия обиженных родов!
Вы, жадною толпой стоящие у трона,
Свободы, Гения и Славы палачи!
Таитесь вы под сению закона,
Пред вами суд и правда – всё молчи!..
Но есть и божий суд, наперсники разврата!
Есть грозный суд: он ждет;
Он не доступен звону злата,
И мысли, и дела он знает наперед.
Тогда напрасно вы прибегнете к злословью:
Оно вам не поможет вновь,
И вы не смоете всей вашей черной кровью
Поэта праведную кровь!
Я редко привожу большие отрывки, но в этих строках ярко выражено основное отличие поэзии Лермонтова, а именно: экспрессия повествования, преобладание эмоций над привычным читателю стилем. На второе место порой отступает и святая святых в поэзии: сам язык, его общепринятые нормы. Известный пример: «Из пламя и света…» вместо «из пламени и света», и другие.
Не встретит ответа
Средь шума мирского
Из пламя и света
Рожденное слово…
Конечно, со временем обогащалась палитра поэта, есть совершенно великолепные стихи, не случайно ставшие романсами и песнями, где гармония слова и звука, а точнее, музыки – пример совершенства формы и содержания.
Но и тут, пусть незаметно для глаза, превалирует эмоциональная составляющая, пленяющая не столько красотой самого слова, сколько душевной наполненностью всего произведения.
И скучно и грустно, и некому руку подать
В минуту душевной невзгоды…
Желанья!.. что пользы напрасно и вечно желать?..
А годы проходят – все лучшие годы!
Любить… но кого же?.. на время – не стоит труда,
А вечно любить невозможно.
В себя ли заглянешь? – там прошлого нет и следа:
И радость, и муки, и всё там ничтожно…
Что страсти? – ведь рано иль поздно их сладкий недуг
Исчезнет при слове рассудка;
И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг —
Такая пустая и глупая шутка…
(«И скучно и грустно…»)
Но вернёмся к судьбе Михаила Юрьевича. Сама дуэль как способ защиты своего имени и достоинства запечатлелась в душе Лермонтова и порой круто поворачивала его жизнь. Хорошо ещё, что дуэль с Барантом не стала роковой: поскользнулся француз. Лермонтова за дуэль арестовали, благодаря хлопотливой бабушке определили для службы в пехотный, воюющий на Кавказе полк, а Барант, как и Дантес, благополучно и без помех отбыл за границу… Бабушка, незабвенная и любимая Елизавета Алексеевна, будучи в Петербурге рядом по просьбе самого внука, не раз отводила от него и другие происки Судьбы. Это было родное существо, всем сердцем любившее поэта, который отвечал ей такой же искренней и глубокой любовью.
М.Ю. Лермонтов.
Художник П.Е. Заболоцкий
«Прощайте, милая бабушка, будьте здоровы и покойны на мой счёт, а я, будьте уверены, всё сделаю, чтоб продолжить это спокойствие. Целую ваши ручки и прошу вашего благословения.
Покорный внук М.Лермонтов» —
так заканчивал он письма к ней с Кавказа, уже второй ссылки. Первая последовала после появления знаменитого стихотворения «Смерть поэта», посвящённого Пушкину. Это была ощутимая пощёчина всему так называемому высшему свету.
В три года он лишился матери, Марии Михайловны, в семнадцать лет – отца, Юрия Петровича Лермонтова, поскольку тот после смерти жены был принуждён Елизаветой Алексеевной оставить дом и сына. Отец любил Михаила, ценил его рано проснувшийся дар и дорожил очень редкими встречами с ним. А сын помнил эти счастливые мгновения жизни всегда, так же, как и песни матери, которые слышал в детстве. По сути, при любящей бабушке он вырос сиротой, поскольку память о родителях всегда была связана с душевной болью.
Фактически он жил между двух огней: любовью бабушки и отца, который ради обеспеченной будущности сына вынужден был покориться Елизавете Алексеевне. И каково Михаилу было читать последние к нему строки Юрия Петровича: «Хотя ты ещё и в юных летах, но я вижу, что ты одарён способностями ума, – не пренебрегай ими и всего более страшись употреблять оные на что-либо вредное или бесполезное: это талант, в котором ты должен будешь некогда дать отчёт Богу!.. Благодарю тебя, бесценный друг мой, за любовь твою ко мне и нежное твоё ко мне внимание, которое я мог замечать, хотя и лишён был утешения жить вместе с тобою».
О том, с какой горечью переживал поэт всю эту ситуацию, повествуют и такие его строки:
Ужасная судьба отца и сына
Жить розно и в разлуке умереть.
Прости! Увидимся ль мы снова?
И смерть захочет ли свести
Две жертвы жребия земного?
Как знать! Итак, прости, прости!..
Ты дал мне жизнь, но счастья не дал;
Ты сам на свете был гоним,
Ты в людях только зло изведал, —
Но понимаем был одним.
Кстати, при всей любви к нему бабушки, Лермонтов не посвятил ей стихов, хотя был благодарен всю жизнь: чего стоило его излечение в детстве от серьёзной болезни ног (несколько лет после рождения он просто не мог ходить). И только поездки с бабушкой на кавказские воды помогли Мишелю стать не просто полноценным физически, но даже потом и военным человеком.
Однако прежде надо было получить достойное образование. И в 1830 году он поступает в Московский университет. Надо заметить, что там одновременно с ним учились В.Г. Белинский, А.И. Герцен, Н.П. Огарёв. А жил он в это время в доме на Малой Молчановке (ныне – музей Михаила Лермонтова). И совсем недалеко располагался дом Лопухиных. «Они были… как родные, и очень дружны с Мишелем, который редкий день там не бывал», и, скорее всего, потому, «что был страстно влюблён… в молоденькую, милую, умную, как день, и в полном смысле восхитительную Варвару Александровну Лопухину», о которой речь впереди.
Летом 1832 г., после нескольких столкновений с реакционной профессурой, Лермонтов покинул Москву и переехал в Петербург для продолжения учёбы тоже в университете. Но здесь отказались зачесть Лермонтову годы, проведенные в Москве. Не желая начинать все сначала, по совету родственников он поступил в школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, где провёл, по его словам, «два страшных года». Окончив военное обучение, получил офицерский чин и стал служить в гусарском полку, что располагался в Царском Селе.
Говоря о непростом характере Лермонтова, замечу, что поэт чувствовал себя, даже будучи взрослым, – больше внуком, чем сыном. И сложности в его отношениях со светом и отсюда тоже. Несмотря на то что Михаил постоянно ощущал искреннюю любовь бабушки. (Хотя, как известно, у Елизаветы Алексеевны был отнюдь не ангельский характер, о чём говорит один, поразительный для того времени, случай. Получив известие о гибели дорогого Миши, бабушка сняла со стены семейную реликвию – старинную икону Спаса Нерукотворного – и велела унести её подальше от себя, в сельскую церковь: мол, сколько молилась на неё, просила уберечь Мишеньку, – и всё напрасно!..)
А капризная судьба подбиралась всё ближе, и молодой, во многом неопытный Михаил, войдя в светскую жизнь, полную условностей, порой чувствовал себя чужим на этом вроде бы празднике с его легковесной и временной красотой, с его мнимыми ценностями и сомнительными страстями. И, как это бывает с подростком в чужом и холодном доме, он замкнулся и не особенно удачно выбирал слова, когда его вынуждали отвечать. И раскрывался во всей глубине и красоте своей души, только когда чувствовал искреннее к себе внимание и расположение. Увы, такое бывало нечасто, подтверждением тому – его горькие строки:
С тех пор, как вечный судия
Мне дал всеведенье пророка,
В очах людей читаю я
Страницы злобы и порока.
Провозглашать я стал любви
И правды чистые ученья:
В меня все ближние мои
Бросали бешено каменья.
(«Пророк»)
Какие скупые, словно и не о себе, строки! Конечно, поэзия никогда не была фотографией жизни, но нет сомнения, сколько душевной боли стоит за короткими, правдивыми словами! Тут уже не до эпитетов, здесь, как сказал поэт, «дышат почва и судьба». Словно и следа не осталось от типичной для Лермонтова открытой страстности. Но и это – доказательство тому, как мастерски владел поэт разными стилями, как многогранен его талант, какие драматические глуби дремали в нём до поры до времени.
Вот почему так разнородны отзывы о нём современников, так порой противоречат друг другу. Больше того, один и тот же человек в разное время мог иметь о нём совершенно различное мнение. «…я ни разу не слыхал от него ни одного дельного и умного слова. Он, кажется, нарочно щеголяет светскою пустотою», – говорил проницательный Виссарион Белинский. И вот они встречаются вновь, после дуэли Лермонтова с Барантом. «Я смотрел на него, – рассказывал великий критик известному редактору Панаеву, – и не верил ни глазам, ни ушам своим. Лицо его приняло натуральное выражение, он был в эту минуту самим собою… В словах его было столько истины, глубины и простоты! Я в первый раз видел настоящего Лермонтова, каким я всегда желал его видеть… Боже мой!.. Какая нежная и тонкая поэтическая душа в нём!..» И если даже Белинский далеко не вдруг разглядел истинного Лермонтова, то что говорить о тех, кто завидовал – и таланту, и острому уму, и внутреннему достоинству? Или кто уже в последних строках знаменитого стихотворения «Смерть поэта» увидел угрозу самому державному строю, привычному жизненному укладу всего общества!
…Тогда напрасно вы прибегнете к злословью:
Оно вам не поможет вновь,
И вы не смоете всей вашей чёрной кровью
Поэта праведную кровь!..
Лермонтов, подрастая в Тарханах, чувствовал не только безграничную любовь бабушки и ежеминутную заботу о себе близких. Он сам полюбил – и лиричную среднерусскую природу, и тех, кто жил и работал здесь, – чаще всего на барских полях. О том, что и в этих краях были бунты, он слышал от крестьян и дворовых людей. И конечно – песни, которые будто обволакивали душу чем-то несказанно родным и открывали сами тайны поэтического народного слова. Потому и вовсе не случайны такие его шедевры, как «Бородино», «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова», изумительное по глубине чувства и естественности языка «Завещание», «Два великана», «Атаман» и другие, где явлен сам дух великого народа. Этому нельзя научиться, это даётся божественным промыслом, дарится гению самой родиной:
Наедине с тобою, брат,
Хотел бы я побыть:
На свете мало, говорят,
Мне остаётся жить!
…А если спросит кто-нибудь…
Ну, кто бы ни спросил,
Скажи им, что навылет в грудь
Я пулей ранен был;
Что умер честно за царя,
Что плохи наши лекаря
И что родному краю
Поклон я посылаю.
А в «Песне про царя Ивана Васильевича…» удалой купец Калашников бросает вызов не только молодому опричнику, но и той государевой силе, что стоит за ним. Вот чего в первую очередь боялись власть предержащие. Ибо такой дух и такой язык не сулил им ничего хорошего. И тут сила произведения Лермонтова – в органичной связи со стихией народного слова. Вот вам и вчерашний барчонок! Но история говорит, что гении развиваются по своим законам.
А что уж говорить о фантастически верном пророчестве Лермонтова:
Настанет год, России чёрный год,
Когда царей корона упадёт;
Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
И пища многих будет смерть и кровь…
И мы знаем – такой год, 1917-й, настал и круто повернул нашу историю…
Вот что сказал об этом даре известный философ Владимир Соловьёв: «Необычная сосредоточенность Лермонтова в себе давала его взору остроту и силу, чтобы иногда разрывать сеть внешней причинности и проникать в другую, более глубокую связь существующего – это была способность пророческая…»
Единственным постоянным другом, спасательным кругом, той пристанью, где могло прийти в себя почти постоянно кипящее от страстей молодое сердце, – было само творчество. К тому же он уже знал – и умом, и душой – о своём предназначении не просто поэта, но и пророка. И, предвидя сердцем свою отнюдь не долгую жизнь, он старался каждый день поставить на службу своему дару, – что, конечно же, не всегда удавалось, особенно на Кавказе, где он как русский офицер исполнял свой воинский долг, пользуясь заслуженным уважением товарищей по оружию за свою храбрость. Вот запись из журнала боевых действий «Чеченского отряда»: «Тенгинского пехотного полка поручик Лермонтов… несмотря ни на какие опасности, исполнял возложенное на него поручение с отменным мужеством и хладнокровием и с первыми рядами ворвался в неприятельские завалы». И конечно же по заслугам был награждён золотой саблей с надписью «За храбрость».
Он не только активно жил и писал, но и постоянно работал над самим словом, понимая, что только оно может «каждый день бессмертным сделать». К счастью, ему не надо было ждать вдохновения, потому что душа его была тем парусом, который
…просит бури,
Как будто в бурях есть покой!
И в то же время поэзию Лермонтова отличает фантастическое единение не только с землёй, но и самим космосом.
Светись, светись, далёкая звезда,
Чтоб я в ночи встречал тебя всегда;
Твой слабый луч, сражаясь с темнотой,
Несёт мечты душе моей больной.
Исследователи творчества поэта нередко связывают это с шотландскими корнями по отцовской линии, при этом упоминая имя поэта и прорицателя Томаса Лермонта. Но это только предположения. На мой взгляд, необыкновенно чуткая ко всему прекрасному и высокому душа Михаила Юрьевича и в российских звёздных просторах могла познать эту фантастическую связь с космосом. К сожалению, замечательная строка поэта «Кто близ небес, тот не сражён земным…» не подтвердилась его собственной судьбой.
Михаил Лермонтов был удивительно щедро награждён природой: он не только прекрасно рисовал, но и мог аккомпанировать себе, и не только, на фортепиано; хорошо пел, играл на скрипке. Не случайно многие его стихи стали романсами, настолько они музыкальны сами по себе. Попробуйте прочитать вслух:
Когда волнуется желтеющая нива,
И свежий лес шумит при звуке ветерка,
И прячется в саду малиновая слива
Под тенью сладостной зелёного листка…
…Тогда смиряется души моей тревога,
Тогда расходятся морщины на челе, —
И счастье я могу постигнуть на земле,
И в небесах я вижу Бога.
(«Когда волнуется желтеющая нива»)
Не правда ли, мелодия уже звучит в самой глубине стихотворения?
О литературном таланте его сложно сказать даже самыми весомыми словами: вот уже скоро два столетия лучшие, образованнейшие люди не находят для этого достаточно слов, не говоря о чувствах.
Едва ли не самые проникновенные строки Лермонтов посвятил родине.
Люблю отчизну я, но странною любовью!
Не победит ее рассудок мой.
Ни слава, купленная кровью,
Ни полный гордого доверия покой,
Ни темной старины заветные преданья
Не шевелят во мне отрадного мечтанья.
…Но я люблю – за что, не знаю сам —
Ее степей холодное молчанье,
Ее лесов безбрежных колыханье,
Разливы рек ее, подобные морям…
(«Родина»)
И надо отдать должное логике тех, кто подвергает сомнению авторство Лермонтова в отношении известного стихотворения «Прощай, немытая Россия…». С их точки зрения, любящее сердце Михаила Юрьевича не могло с такими словами обратиться к родине. К тому же, по словам этих людей, оригинал произведения так и не был найден. Но оставим это спорам дотошных литературоведов. Свою любовь к России Лермонтов доказал всей своей жизнью, и родина уже немыслима без его творчества.
Талант гения, не понятый одними и вызывающий зависть у других (в том числе у Мартынова), гонение властей, неудачные попытки найти личное счастье, эмоциональность, свойственная сильным и страстным натурам, – не только не сулили покоя, но и всё более закручивали спираль жизненной драмы. Что же удивляться, что из-под его пера выходили полные драматизма стихи, и среди них такие:
Печально я гляжу на наше поколенье!
Его грядущее – иль пусто, иль темно,
Меж тем, под бременем познанья и сомненья,
В бездействии состарится оно.
…И прах наш, с строгостью судьи и гражданина,
Потомок оскорбит презрительным стихом,
Насмешкой горькою обманутого сына
Над промотавшимся отцом.
(«Дума»)
Нужно было иметь немало мужества и мудрости, чтобы решиться бросить в лицо немалой части светского общества такие строки. И здесь за каждым словом стоит и личный опыт, и пророческие прозрения, и точность попадания в суть. Но главное – прекрасное владение всеми оттенками родного языка.
Говоря о его сердечных увлечениях, стоит вспомнить, что всё-таки была в его жизни женщина, ставшая для него и возлюбленной, и другом задушевным, и музой до конца его дней. Это Варвара Лопухина, образ которой прошёл красной нитью по многим произведениям поэта. «Вам одной я могу говорить всё, что думаю, что я уже доказал своей исповедью…» Знаменитое «Нет, не тебя так пылко я люблю» – всё о тех памятных встречах, о «подруге юных дней»… И это она предупреждала поэта ещё в начале пути: «Остерегайтесь сходиться слишком близко с товарищами, сначала хорошо их узнайте. У вас добрый характер, и с вашим любящим сердцем вы тотчас увлечётесь». Конечно, в жизни всё бывает. Иногда молодые люди помнят такие советы. Но в случае с Лермонтовым – это был бы уже совсем другой человек и поэт. И, увы, судьба не позволила двум близким сердцам свить своё надёжное и спасительное гнездо.
Варвара Бахметева.
Акварель М.Ю. Лермонтова
Родители Варвары были против возможного брака дочери с Лермонтовым, с которым она часто встречалась, когда тот учился в университете. И выдали дочь замуж за богатого помещика Бахметева, что был старше Варвары почти вдвое. По словам родственника Лермонтова Акима Шан-Гирея, поэт, узнав о свадьбе Лопухиной, «изменился в лице и побледнел». Ревнивый муж запрещал жене не только общаться с Михаилом, но даже и переписываться. Варвара в замужестве часто болела, а когда узнала о гибели поэта, вообще не хотела дальше жить и отказывалась от лечения даже за границей.
Несмотря (по словам его современников) на отнюдь не первоклассную внешность, талантливый поэт, уже известный в светских кругах, пользовался вниманием самых блестящих женщин того времени. Та же, к примеру, Александра Смирнова-Россет, красоту и ум которой высоко ценили и Пушкин, и Вяземский, и Гоголь, и сам Николай I. Некоторые биографы склонны предполагать, что её дочка Наденька – плод взаимной любви с Лермонтовым. И основания к этому есть: Александра не особенно почитала мужа, изменявшего ей и проводившего свободное время в игорных домах, зато не чаяла души в поэте.
Свой след в судьбе Михаила Юрьевича оставила и Мария Щербатова, дочь украинского помещика. Именно ей поэт посвятил хорошо известное стихотворение «Молитва». А о том, с каким теплом и почти восторгом пишет о ней Лермонтов, можно судить и о «градусе» их любви, и об уважении к «гордому покою» этой женщины, вокруг которой на то время ходили ядовитые сплетни, и вообще о человеческом достоинстве:
…Как ночи Украйны
В мерцании звезд незакатных,
Исполнены тайны
Слова ее уст ароматных,
Прозрачный и синий,
Как небо тех стран, ее глазки,
Как ветер пустыни,
И нежат, и жгут ее ласки.
И зреющей сливы
Румянец на щечках пушистых,
И солнца отливы
Играют в кудрях золотистых.
И следуя строго
Печальной отчизны примеру,
В надежду на Бога
Хранит она детскую веру;
Как племя родное,
У чуждых опоры не просит
И в гордом покое
Насмешку и зло переносит;
От дерзкого взора
В ней страсти не вспыхнут пожаром,
Полюбит не скоро,
Зато не разлюбит уж даром.
(«М.А. Щербатовой»)
И наконец – Наталья Мартынова. Да, она самая – сестра убийцы поэта, которой увлёкся поэт, не думая о последствиях…Многие, хорошо знавшие и Лермонтова, и Мартынова, после в разговорах на эту тему уверяли, что Наталья стала одной из причин вспыхнувшей вражды между бывшими приятелями. И впрямь – «ищите женщину»…
А колесо судьбы поэта поворачивалось всё тяжелее и неотвратимее. Конфликт двух начал – небесного, творческого, и земного (грубого, чуждого всё той же, с обнажёнными нервами, душе) подвигался к своему роковому разрешению.
Не случайна именно тема одиночества. Истоки драмы в самой судьбе Михаила Юрьевича достаточно ёмко отражены в «Герое нашего времени», высоко оценённом самим Виссарионом Белинским: «Вот книга, которой суждено никогда не стареться, потому что, при самом рождении её, она была вспрыснута живою водою поэзии! Эта старая книга всегда будет нова… Перечитывая вновь “Героя нашего времени”, невольно удивляешься, как всё в нём просто, легко, обыкновенно и в то же время так проникнуто жизнию, мыслию, так широко, глубоко, возвышенно…» И даже Фаддей Булгарин, весьма неоднозначный критик, искренне воскликнул: «Лучшего романа я не читал на русском языке!..»Ни в коем случае не ставя знак равенства между Печориным и Лермонтовым, мы не можем не почувствовать в приведённом ниже отрывке глубокой исповедальности самого автора, дыхания именно его сердца, что объясняет многое и в судьбе великого поэта.
«…и потом сказал (княжне Мери), приняв глубоко-тронутый вид:
– Моя бесцветная молодость протекла в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я говорил правду – мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в груди моей родилось отчаяние, – не то отчаяние, которое лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой». Даже в небольшом отрывке виден мастер прозы, не уступающий поэту. При этом сам Лермонтов ещё в юности писал:
Но я без страха жду довременный конец:
Давно пора мне мир увидеть новый…
«Помочь» ему в этом нашлось немало охотников. Среди них были и те, кому выпало свершить своё чёрное дело.
Лермонтов, по доброй воле Граббе, командующего войсками на Кавказе, лечился в Пятигорске, вопреки неоднократному требованию царя вернуть его в Тенгинский полк, который вот-вот должен ввязаться в кровопролитные бои: такие задачи ставил перед ним Николай I. Совершенно осознанно самодержец ускорял развязку, стремясь избавиться от поэта, отказавшегося стать ручным. Как всегда, нашлись и «помощники» в среде высшего офицерства. И по иронии всё той же судьбы, исполнителем дьявольской воли стал Мартынов, давний товарищ ещё по учёбе в военной школе.
Сначала эту роль предложили некоему Лисаневичу, но тот отказался.
А вот Мартынов подошёл вполне: ограниченный и злобный человек. Разыграть конфликт, вынудить поэта на дуэль, учитывая его вспыльчивый характер, труда не составило… А многие даже утверждали, что Лермонтов сам искал пули – и на службе в полку, и в простой жизни. Ссылаются и на Печорина. Но, в отличие от своего героя, действительно во многом напоминавшего автора, Лермонтов в последний приезд в Петербург был полон новых творческих замыслов, думал, уйдя в отставку, издавать журнал, поднимать с его помощью новую русскую литературу. Уже вышел томик его стихов и первое издание «Героя нашего времени», приходил не только литературный, но и жизненный опыт… И своё понимание о месте России в мировой культуре: «…мы должны жить своею самостоятельною жизнью и внести своё самобытное в общечеловеческое. Зачем нам всё тянуться за Европою и за французским».
Было у него в запасе и спасательное колесо, о чём повествует одно из лучших его стихотворений:
В минуту жизни трудную
Теснится ль в сердце грусть,
Одну молитву чудную
Твержу я наизусть.
Есть сила благодатная
В созвучьи слов живых,
И дышит непонятная,
Святая прелесть в них.
С души как бремя скатится,
Сомненье далеко —
И верится, и плачется,
И так легко, легко…
(«Молитва»)
«Меня радует усиление моей способности любить людей: это счастье, тогда как презирать и ненавидеть их есть истинное несчастие их» – эти слова словно продолжают предыдущее стихотворение, открывают душевные глубины поэта, его стремление жить по божеским законам.
Но здесь, в Пятигорске, он ясно ощутил, как затягивается петля судьбы. И ничего уже поделать не мог. И знал, что будет с ним, – дар пророчества и тут не подвёл. Храбрый воин – и с лживым петербургским светом, и на горной боевой тропе – уже не в силах был остановить колесо Судьбы. И только счастливый случай мог отодвинуть роковую дату. Но случай не представился, и пуля прошла навылет, и вовсю хлестал грозовой дождь, и рядом не оказалось ни врача, ни коляски… «Пожелайте мне счастья и лёгкой раны, это лучшее, что только можно мне пожелать…» – писал он до того Софье Карамзиной. Но и этого горькая планида не подарила опальному поэту.
О самой ссоре накануне дуэли светская дама Эмилия Клингенберг вспоминала, что Лермонтов не без причины начал острить в адрес Мартынова, называя его «горцем с большим кинжалом». И надо же было так случиться, что, когда Трубецкой «ударил последний аккорд, слово “горец” раздалось по всей зале. Мартынов побледнел, закусил губы, глаза его сверкнули гневом…».
15 июля 1841 года. По одной из самых правдивых версий произошедшего, Лермонтов извинился перед Мартыновым и пообещал это же сделать прилюдно. «Стреляй! Стреляй!» – крикнул Мартынов. Лермонтов выстрелил в воздух. В ответ Мартынов сразил противника наповал. В связи с этим его поступок до сих пор расценивается как подлое убийство. Лев Пушкин, брат Александра Сергеевича, друг Лермонтова, уверял впоследствии, что эта дуэль происходила против всех принятых правил и чести офицера…
Но даже и смерть поэта была воспринята двояко. Если офицер Н.П. Раевский вспоминал: «Все плакали, как малые дети», то священник Эрастов, отказавшийся отпевать и хоронить Лермонтова, говорил: «Вы думаете, все тогда плакали? Все радовались». Это уже не ирония судьбы, это низость и трусость людей, что могли хотя бы отодвинуть роковые события. И горько, что в России такое – не редкость.
Государь и на этот раз не решился серьёзно наказать убийцу великого русского поэта. Тут Пушкин с Лермонтовым оказались вместе. (А как мечтал юноша Михаил о встрече наяву! Увы, не вышло.) А цари наши, как бы они ни назывались, никогда не прощали тех, кто им «истину с улыбкой говорил». И потому в сознании народа никогда не удостаивались подлинного уважения. Прощения – да. И как не вспомнить афористичное высказывание генерал-адъютанта Граббе: «Несчастная судьба нас, русских. Только явится между нами человек с талантом – десять пошляков преследуют его до смерти».
Среди последних стихов Михаила Юрьевича были «Пророк» и «Выхожу один я на дорогу…». И то и другое уже дышали будущей драмой, уже переходили в иное время – время бессмертия поэта. А душа его снова просилась туда, где он открыл для себя и полюбил Россию, хоть и «странной» любовью, туда, где расцвели его талант и сердце, полное добра и света. Сердце, что так редко находило в земной жизни тот отклик, что делает его счастливым…
…Уж не жду от жизни ничего я,
И не жаль мне прошлого ничуть;
Я ищу свободы и покоя!
Я б хотел забыться и заснуть!
Но не тем холодным сном могилы…
Я б желал навеки так заснуть,
Чтоб в груди дремали жизни силы,
Чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь;
Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,
Про любовь мне сладкий голос пел,
Надо мной чтоб, вечно зеленея,
Тёмный дуб склонялся и шумел.
И тёмный дуб склоняется над его могилой в Тарханах, и жизни силы явственны в каждой строке его произведений, и сладкий голос любви к нему и его поэзии оберегает наконец его покой…
Знаменитый учёный, академик Плетнёв сказал, оценивая творчество Михаила Юрьевича: «Придёт время, и о Лермонтове забудут». Зато Лев Толстой, который мало кого жаловал похвалой, сказал, как отрубил: «Если бы этот мальчик остался жить, не нужны были бы ни я, ни Достоевский». Вряд ли какой другой писатель удостаивался таких слов могучего русского прозаика. И в конце концов, как сказал другой гениальный поэт, Сергей Есенин, «большое видится на расстоянье». И в заключение – для всех, кто хочет вместить Михаила Юрьевича в какие бы то ни было рамки, приведу слова Ираклия Андроникова, прекрасного знатока явления нашей литературы под именем «Лермонтов»: «Через всю жизнь проносим мы в душе образ этого человека – грустного, строгого, нежного, властного, скромного, язвительного, мечтательного, насмешливого, наделенного могучими страстями и волей и проницательным беспощадным умом. Поэта бессмертного и навсегда молодого».
Pulsuz fraqment bitdi.