Одевали нас плохо, мы донашивали одежду старшеклассников, носили застиранные вещи, но это не считалось зазорным. Зимой ходили в одинаковой поношенной одежде и одинаковых дырявых валенках. Это служило предметом насмешек «поселковых» и «домашних» детей, что приводило к весьма серьезным стычкам. Вообще с одеждой мои отношения никогда не ладились, как и у многих. Что дали, то и носишь. Как выглядишь, не увидишь, да и не надо. У нас никогда не было права выбора: привезли вещи, что тебе дали, то и носи. Часто эти вещи не подходили по размеру, но ты все равно был обязан это одевать. Если говорить обо мне, то я ходила в старых поношенных валенках, я не говорю о своей сестренке, у которой были дырявые они, ободранное зимнее пальто, платок весь застиранный. Даже фото сохранилось, где она стоит в дырявых валенках и выцветшем платке. Летом были стоптанные туфли, резиновые сапоги, потерявшие всякий цвет и форму, выцветшее платье или юбка. Вся кофта была в зацепках, катышках, каких то дырочках типа как от моли, взятая у старых людей, которым было жалко выбросить. Брюки продранные на коленях и попе и заштопанные много-много раз. Кормили плохо, особо это было видно на интернатовских, ходили постоянно голодные. Еда в столовой невкусная. И нельзя отказываться, потому что всю ночь будешь мучиться от голода. Ужин был в семь вечера, отбой в десять, а завтрак только в семь утра. Когда я думаю об интернате, то вспоминаю, как постоянно хотелось есть. Помню, как вечером на ужине все набирали хлеб и ели, ели, ели. Тогда хлеб казался очень вкусным, это сейчас чувствуешь не то, даже когда просто хочешь вспомнить тот вкус. У кого в поселке были родственники, то они уходили иногда ночевать, либо приносили еду, если там все были пьяными.
Качество жизни было ужасным. В интернате все построено на самообслуживании. Уборка комнаты и класса, территории полностью лежит на воспитанниках. Каждый из воспитанников один раз в месяц или чаще, зависит от количества учащихся в классе, должен отдежурить по столовой. Здания были старыми, и ветер дул во все щели. Остро нуждались в ремонте. Буро-зеленая краска на стенах коридора и комнат. Откуда брали такую? Но и она была «дефицитом», потому что на уровне глаз краска заканчивалась и начиналась побелка. Пол традиционно был коричневым, с оттенками красного или рыжего, потолок белый, двери, радиаторы отопления и оконные рамы изнутри покрывались либо серой, либо синей масляной краской. Зимой в комнатах было холодно, из окон дуло, спали в теплых свитерах, штанах и носках. Сверху два тонких верблюжьих одеяла. Утром так не хотелось вставать и умываться. В углах в ветреную погоду вырастал небольшой снежный сугроб. Батареи были еле теплыми. Окна в морозы сначала зарастали инеем, а потом и толстым слоем льда, что мне нравилось, потому что на них появлялись красивые узоры. Много лет при одном воспоминании о школе-интернат – я отчетливо чувствовала отвратительный запах. Это был запах нечистот и одновременно средств дезинфекции. Он был отвратительный, такого запаха я прежде не знала даже. Но потом часто приходилось слышать, когда приходила в больницу, поликлинику или другие казенные заведения.
Интернатовские дети учились в одной школе с домашними детьми. Все сытые, хорошо одетые, свободные в выборе друзей и развлечений, у всех дома – тепло и любовь, а у интернатовских на душе только злость и обида. Они тоже хотели домой к своим родителям, где они бы чувствовали любовь и свободу. Вопрос всегда вставал, почему это происходит именно с нами? Чем мы хуже? Все развитие ребенка из тундры в школе-интернат загнано в строгие рамки: учеба, игры, приемы пищи и сон – все строго расписано согласно тем порядкам, которые царят. Вне зависимости от возраста детей. У него в интернате нет права на личную жизнь, нет своего личного пространства, кроме тумбочки возле кровати, а психологический комфорт отсутствует. Детям нужны отношения – прочные и близкие, теплые и родные, дружеские и нежные. Только это дает им ощущение устойчивости в мире и силы жить. Только участие взрослого человека в жизни ребенка позволяет личности раскрыться и реализоваться. Такие отношения возможны только в семье. Воспитатели не занимались детьми, они просто отрабатывали свои часы и спешили домой, где ждали их собственные дети. Они часто кричали на воспитанников, оказывали психологическое давление, переходили на личности, отпускали недвусмысленные шутки про умственные способности. В отношении детей даже допускались оскорбительные высказывания и издевательства.
Дети в интернатах делились на два типа: тех, кто всегда сбегает, думая, что вокруг одни враги, и тех, кто старается жить незаметно. Вот я относилась ко второму типу. Мне было легче скорректировать обстановку, чем убежать от нее. Ведь убежать от нее невозможно. Интернатовские дети «тундровики» часто сбегали. Если есть какая-то связь с «поселковыми» или родственниками, которые живут в своих квартирах – бегут к ним. Убегают к родителям, если они приезжали в зимнее время в поселок. Ночуют на лестничной площадке. Но, бывало, что убегали в тундру, их находили буквально случайно. Потому что опасно затеряться в тундре, а особенно зимой. Все это не способствует ни психологическому благополучию, ни хорошей учебе. Школьное насилие очень трудно определить. Только жертва знает, что происходит, знает об этих издевательствах и может рассказать о них. Став взрослее многие девочки осознавали, что живут в извращенном мире, не в том, какой должен быть – и начинали чувствовать себя обделенными, другими. Отсюда проявление жестокости к другим девочкам, особенно к маленьким, потому что они не могут себя защитить. Проявляла ли я свою агрессию к маленьким девочкам? Нет. Я чаще старалась защитить их от насилия старшеклассниц.
Нас воспитывали в советской традиции. Как помню, все песни были, в основном, про счастливое детство, про Октябрь и про Ленина. Было ли на самом деле так, то скажу, что много было черных пятен. Как миллионы советских школьников мы тоже собирали макулатуру, металлолом, благотворительную помощь народу Чили, угнетаемому диктаторским режимом Пиночета, требовали освобождение Анжелы Дэвис и т. д. Пионерская дружина школы активно участвовала во всех маршах пионерских отрядов, в пионерских двухлетках и пятилетках, в различных конкурсах. Пионеры были активными участниками борьбы народов за мир. Клеймили в стенгазете империализм. В общем, мы были идеологически подкованными школьниками. Различных кружков была масса, где можно было бесплатно заниматься чем угодно – хоть танцам, хоть боксу. Каждый ребенок мог попробовать себя в любом занятии. Но, я никогда не ходила в эти кружки, потому что меня не записывали или игнорировали. А мне так хотелось танцевать как Махмуд Эсамбаев, Наталья Бессмертнова, Галина Уланова, Майя Плисецкая. Я так любила балет и собирала картинки, связанные с балетом. Поэтому я стала безучастна к общественной жизни. Мне никто не помогал адаптироваться в сложной интернатовской жизни с того момента, как увидела ужас от созерцания традиционных будничных картин из жизни интерната. За все время, что я там проучилась, а это – 2 года, лишь Елена Заспанова волею судьбы оказалась в школе-интернат, которая скрасила мое одиночество. Ее родители работали вахтами и ждали в Надыме квартиру. Она недолго проучилась. Мы с ней часто пропадали у тети Тони Рябчиковой. Она работала поваром в интернате. Жалела ли меня? Не знаю. Но, то, что я фактически была у нее дома, то это говорит о том, что она старалась скрасить мое одиночество. Лена дружила со мной, и нам было о чем говорить.
Я вообще не любила конкуренцию и до сих пор не люблю. А вот в лабытнангской школе-интернат у меня был интерес соревноваться с подружками. Уже с первого класса у нас с Галиной Бауэр началась дружба-соперничество. Кто ровнее пишет крючочки? Кто чище моет доску? Кто получил больше звездочек за работу в классе? Кого первым приняли в октябрята. Но, когда я стала учиться в ныдинской, то все мне не нравилось. Я невзлюбила и поэтому не видела вокруг ничего хорошего. Возможно, все было не так и плохо, если бы я влилась в коллектив. Ненавидела я также и спортивные мероприятия. Еще чего, бегать и прыгать? Увольте, я не особо спортивный человек была. В школе ненавидела бег наперегонки даже просто так, конкурсы чтецов и торжественные линейки, на которых одних при всех хвалили, а других ругали. Не участвовала ни в одной олимпиаде, ни в школьном театре, ни в смотре строя и песни, ни в конкурсах рисунка, ни в спортивных состязаниях. В общем, школьная жизнь шла как-то стороной, а школьное руководство «закрывало» на это глаза. Я словно отсутствовала и нигде не принимала участие. Мне было очень сложно влиться в жизнь интерната, где для педсовета я была только галочкой в документах. Я всегда была сторонним наблюдателем, никогда не принимала участие в общественной жизни школы, словно смотрела какой-то фильм. Не любила дежурства. Все в интернате дежурили в столовой, помогали накрывать столы на обед. Конечно, картошку старшеклассники не чистили, но столы убирать приходилось. Сейчас вот заставь в столовой подежурить, не получиться, дети знают все свои права и то, что работники столовой получают зарплату за то, чтобы самим все делать.
Меня выбрали командиром класса. Не знаю почему. Может из-за звонкого голоса, а возможно, чтобы я слилась с коллективом и не была индивидуалисткой. Я понимала, что это ответственность, но была далека от коллектива, и все же мне нравилось идти впереди отряда во время торжественных линеек. Каждый понедельник, с утра, вся школа строилась на линейку. Мы маршировали классом, проходя торжественно по залу. Затем после команды председателя совета дружины командиры отрядов подходили под дробь барабана, сдавали рапорта. Потом при них же председатель совета дружины сдавал рапорт директору. При подведении итогов поощрялись грамотами и благодарностями самые прилежные, добросовестные, трудолюбивые пионеры. Во вторник во всех классах проводили политинформацию. Мы были в курсе политической жизни нашей страны. В пятницу – классные часы. Каждую неделю за порядком школы следил один из классов. На руках у них была красная повязка. Субботники и прочие добровольно-принудительные мероприятия не любила, до сих пор не понимаю, почему я должна убирать, если кто-то получает за это зарплату. Мне совсем было неинтересно заниматься общественными делами. Нас классами выгоняли с вениками, граблями и лопатами наводить порядок вокруг школы. Не сказала бы, что вся эта общественная работа была сильно в тягость, но я не любила всеми «фибрами души». Я от всех субботников на улице пыталась отлынивать сколько себя помню. Не скажу, что я была лентяйкой, но и заниматься общественным трудом не хотела. Так и по жизни всегда старалась уйти от общественных субботников.
Я невзлюбила алгебру и она мне стала даваться с трудом, потому что на уроках фактически «спала». Потом я поняла почему мне сильно хотелось спать. Это было связано с тем, что я заболела воспалением легких. Каждый вызов к доске был для меня ужасным стрессом и испытанием. Хотелось пережить его, потому что ответить я не могла, и учитель это знал. Это сильно давило, и я прекратила уделять внимание математике. Второй предмет, который не любила, это физкультура. Здесь было еще жестче, потому что этот предмет вел учитель, который позволял себе личные высказывания касательно внешности, физических недостатков. Мне это не нравилось, и я сердилась, но вида не показывала. Мне приходилось терпеть, потому что знала, что так везде, и я не видела альтернативы. Оставалось только прогуливать, чтобы не бегать в зале, играть волейболы, баскетболы, прыгать через «козлов». Учитель литературы вообще была повернута на советских идеалах. Она фактически нам вдалбливала, что на положительного героя нужно равняться, а отрицательного персонажа необходимо дружно порицать. У каждого из нас в памяти хранятся истории о несправедливости выносимых преподавателем решений, о подавлении желания иметь собственное мнение, об их предвзятости. Я не говорю, что она не права, но у каждого героя есть и слабые стороны. Когда мы обсуждали полет в космос Юрия Гагарина, то учитель идеализировал его. Она создала из него фактически ангела, бога и почему то забыла добавить, что он обычный человек. Когда я об этом сказала, что человек не может быть идеально положительным, он все равно в детстве мог быть немного хулиганистым или слабым, то она в ответ поставила «неуд». Мой мозг совершено отказывался также воспринимать «героизм» рабочих, которые получали зарплату за свою работу. А вот с историей мне на самом деле повезло. Точнее с учителем. Это исключение из правил, потому что человек любил свой предмет. Он требовал не пересказ учебника, а хотел услышать твое мнение, что ты думаешь касательно того или иного исторического события.
Не помню ни одного лица учителя и воспитателя, ни комплекции, ни возраста, ни имени, ничего – все как-то стерлось из памяти. Школьники делили воспитателей на хороших и плохих. Я до сих пор не помню не имен, ни фамилий. И как я могла помнить, если они ничего хорошего мне не сделали, да и плохого тоже. Они словно не существовали. Сейчас, когда я пытаюсь вспомнить, что-то светлое, то в памяти моей просто пусто. Я даже не могу вспомнить, как они выглядели. Школьники безошибочно выбирали «клички». Но запомнила кличку, понятную всему интернату, которая характеризовала воспитательницу и учителя английского языка – «жаба». Я не могу вспомнить, что она сделала плохого детям, что они обзывали ее. От нее точно я не чувствовала злобы. Математичку обзывали «дергалкой», хотя она была очень умной и спокойной женщиной. Другая отличалась «стервозным» характером, и патологической мстительностью, поэтому дети пытались избегать встреч с нею, или сводили такую необходимость к минимуму. И вновь провал в памяти, не помню ни фамилии, ни имени. Учителя и воспитатели боялись своих воспитанников. Они опасались их. Если воспитаннику что-то не нравилось, тяжелый волчий взгляд останавливал любое посягательство на его свободу.
Я много читала, в школе была хорошая библиотека. Считаю, что я была интересным собеседником, поэтому некоторые девочки, не «интернатские» со мной с удовольствием общались. Я не просто наслаждалась чтением, я упивалась им. Читая фантастику, я мыслями витала в далеких мирах. Я не могу себе представить свою жизнь в интернате без чтения. Если бы не книги я бы морально «не выжила». А чтением книг проблемы уходили, оставался твой мир, куда вход другим был запрещен. Я читала часами, не замечая времени, пока меня не звали обедать или ужинать. Любила также книги по философии, хотя многое не понимала, следила за новостями науки и прогресса, чтобы быть эрудированной, искала себя, но почему-то ни в чем не могла найти интерес и утешение.
Чтобы дети не оставались во время школьных каникул предоставленными самому себе и имели возможность проводить досуг в хорошо организованной среде с воспитательным, оздоровительным и патриотическим уклоном, по всей стране была сформирована обширная сеть пионерских лагерей. Сколько реально стоила путевка в пионерлагерь, я сказать затрудняюсь – большую часть стоимости путевок оплачивал профсоюз. Впрочем, детям такие тонкости были не нужны. «Сирот» особо любит наше государство, организуя и казенную жизнь, и казенное лето. Все дети, которые находились в трудной жизненной ситуации, проводили смену в лагере бесплатно. Часть средств за них организация получала от государства. Проверка показала, что и это небольшое количество бесплатных путевок часто детям-сиротам, воспитанникам детских домов и детям низкооплачиваемых родителей не попадало. Правда, попасть в пионерский лагерь не все могли, даже сироты. Я была как раз тем, кому никогда не хватало путевки. По закону сироты в первую очередь обязаны были попасть в пионерский лагерь, либо при школе должны были быть летние лагеря, где они могли находиться. Но, в Ныде не было ни летнего лагеря, ни комнаты, где мог во время летних каникул жить воспитанник.
Ныдинской школе-интернату присвоено имя заслуженного учителя РСФСР М. И. Спрынчана, бывшего выпускника, а затем и учителя школы-интерната. Заслужил ли он этого? Я думаю, что нет. Почему? Потому что он знал хорошо, что творилось в этом ныдинском школе-интернат. Не знаю, преподавал ли в ныдинской школы-интернат, когда я воспитывалась, Михаил Иванович Спрынчан. И почему он закрывал глаза на то, что воспитанники-сироты живут на улице? Что делала директор школы-интернат Ситнер Светлана Гавриловна, когда воспитанница 11 лет была выставлена во время летних каникул на улицу? Меня до сих пор охватывает ужас, когда я пытаюсь вспомнить то время. Одиннадцатилетняя девочка гуляющая по улице в ночное время, а в это время взрослые спокойно спали в теплых постелях после сытного ужина. Ни у кого даже сердце не дрогнуло. Всех детей на летних каникулах забирали домой, увозили в тундру, а остальных отправляли в пионерские лагеря, а я оставалась в интернате, никому не нужная. Да и то выгоняли на улицу, чтобы закрыть корпус, и что будет с ребенком им было плевать. Куда вы смотрели и почему никто не поинтересовался, что я делаю на улице одна, тем более в ночное время? Никто со мной не поговорил, не спросил, как я себя чувствую, не отвел к директору, чтобы найти мне комнату, где я могла спать. Чувствовала я себя плохо. Мне было страшно, я хотела домой. К маме. И пусть не было мамы, но стены родного дома могли бы меня защитить от одиночества, от бродяжничества. Никто из взрослых, словно не видел, что у меня проблемы. Я не имела понятия, куда мне идти и кому обратиться за помощью, и поэтому я спала на чердаках двухэтажек.
Пишут, что Михаил Иванович Спрынчан обладал даром истинного учителя: он говорил с детьми о них самих, обо всем, как с равными себе, без скидок на возраст. Но, как было в реальности? То я скажу, что он даже не поинтересовался, когда я в последний раз кушала и где я ночую. Рассматриваю фотки тех лет – обычная аккуратненькая девочка с косичками, бантиками и кружевным воротничком. Почему этот ребенок с наивным взглядом бродит по ночному поселку? Девочка замерзла и устала, и с каждой минутой это все больше отражалось на ее лице, но никого так и не заинтересовала ее судьба, даже несмотря на то, что буквально в нескольких метрах, стояла школа и жилой корпус. Прохожие, видя одинокую девочку, равнодушно проходили мимо. Никто даже не остановился и не поинтересовался, в чем дело! Почему у взрослых не возник вопрос, куда смотрит администрация школы, когда я сидела на ступеньках школы? Журналисты пишут, что у него всегда был один Бог и это справедливость. И где же была его справедливость, когда одиннадцатилетняя девочка не получила путевку в пионерский лагерь? Не детям друзей он должен была давать путевку, а сироте, у которой даже место не было спать. Это был человек неравнодушный, с вечным нравственным беспокойством. И где же было его неравнодушие и беспокойство, глядя, как ребенок ищет ночлег, где по улицам бродили пьяные личности? А если бы этого ребенка изнасиловали, убили и как бы он отчитался? Сказал бы, что сама виновата? Этот «самовиноватинг» преследовал меня всю жизнь. Списали на то, что я сбежала с интерната? Хорошо, что ничего не случилось. У меня остался нехороший осадок и воспоминания об этом школе-интернат. В реальности в этих учреждениях нет ни заботы, ни уважения к детям.
Я просто бродила по улицам, не понимая, что делать, куда идти. Так я скиталась, пока не появились дети, приехавшие из лагеря. Хорошо, что рядом была Нина Окотэтто, которая скрашивала мое одиночество. Мать Нины Окотэтто пила и поэтому ночевать у нее нельзя было. Нельзя сказать, что она была алкоголиком, нет. Но пили много, там были драки, скандалы. Влетало Нине, которая привела в дом меня, влетало всем, кто попадался под руку, влетало постоянно и много. До сих пор я ей благодарна, что она меня не бросала. Ночью мы с ней обходили «двухэтажки», пока не отыскивали открытый люк на чердак. Иногда нам везло, и мы спали на каком-нибудь матрасе, а иногда мы дремали на лестнице. Нина иногда предлагала ночевать у знакомых ее матери, и мы шли туда, чтобы попить чай и поспать спокойно. И тот же вопрос был к тем, кто описывает с хорошей стороны Евфалию Владиславовну Зброжек, что же у нее сердце-то не защемило, когда девочка ходила в поисках ночлега? Не помню, чтобы она заступалась за меня, когда я бродила по улице холодная и голодная. Почему же она не подошла ко мне, когда я сидела на улице? Неужели, у ныдинских учителей и воспитателей была искренняя любовь к детям? Я больше слышала крики и оскорбления в адрес воспитанников. Если в обычной жизни, поругавшись с кем-то или когда тебя оскорбят, можно просто уйти домой, то в интернате ты находишься рядом со своим недругом постоянно и приходится мириться. У воспитателей было абсолютное равнодушие к ребенку, который бродил по поселку. Помню чувства, наполнявшие меня тогда: страх, холод, уныние, одиночество и самое главное, чем я жила – надежда и вера.
Школа-интернат – это система, с помощью которой, вырабатывают отношение к миру. Человеческое, душевное состояние зависит от того, какие чувства и эмоции в него вложили в школе. У меня нет добрых воспоминаний об ныдинской школе-интернате и чувства привязанности кому-нибудь. Мне очень сложно вспомнить что-то хорошее о школе. Потому что все хорошее связано с тем, что я оттуда уехала. Но, наверняка, были и хорошие моменты. Просто для меня как для подростка происходящее было настолько большой травмой, что мое подсознание вытеснило все хорошее. Годы в интернате я выжила только на злости и упрямстве. Я хотела это пережить и не скатиться вниз, не пополнить ряды пьющих. Когда советский школьник подрастал, а потом оканчивал школу, то он с удивлением обнаруживал, что находится в абсолютно враждебном мире, который никак не отражается в кино и на телевидении. Я понимала, что рассчитывать мне не на кого, и либо я сама смогу изменить свою жизнь, либо, как и большинство детдомовских и интернатовских, пойду по наклонной. Из школы-интернат, где я училась немногие смогли устроиться. Многие ребята сели в тюрьму, большой процент получили средне-специальное образование, а в вуз закончили несколько человек.
Pulsuz fraqment bitdi.