То есть, именно культ Муз, по Виламовицу, был объединяющим началом для разных философских школ, соревнующихся между собой. Каждая из школ, две афинские и александрийская, представляла собой фиас (θίασος), священный союз, имеющий прототипом фиасы, первоначально сложившиеся для почитания бога-Мусагета Диониса, ведь философия прямо относилась платониками, а до них пифагорейцами, к мусическим искусствам. Не случайно Платон вложил в уста Сократа фразу, услышанную мудрецом в вещем сне и уже упомянутую нами выше, когда речь шла о флорентийских гуманистах, объединившихся в новую Академию: «…видел я не всегда одно и то же, но слова слышал всегда одинаковые: „Сократ, твори и трудись на поприще Муз“… и это сновидение внушает мне продолжать моё дело – творить на поприще Муз, ибо высочайшее из искусств – это философия, а ею-то я и занимался» (Phaed., 61а. Перевод С. П. Маркиша).
Увлечённый идеей существования античных философских фиасов, французский исследователь Пьер Буайянс выпускает в конце 1930-годов поныне цитируемый и обсуждаемый труд на эту тему43. Культовые начала греческой философии прослеживаются там от легендарных орфических фиасов. Затем автор ведёт нас к пифагорейцам, от них – к платоникам, перипатетикам, стоикам, и даже эпикурейские союзы, в силу того, что Демокрит и Эпикур, утверждая невмешательство богов и богинь в земные дела, всё же призывали чтить их и поклоняться им, рассматриваются как религиозные объединения. Буайанс подкрепляет свои выводы всем доступным ему эпиграфическим материалом, ссылаясь на многочисленные надписи, где в том или ином контексте упоминались Музы.
Поскольку союзы служителей Муз представляли собой религиозные объединения, возникшие на основе почитания общих богинь, можно было, сопоставляя имеющиеся данные, определить характер связей между людьми, объединявшимися для служения Музам, найти принципы их организации, выявить круг тех творческих профессий, которые оказались вовлеченными в мусический культ. Однако исследователи сразу же наткнулись на целый ряд трудностей, в конечном итоге помешавших реализовать открывшиеся возможности.
Затруднение вызвало уже определение статуса мусического сообщества. Оно не похоже на традиционный θίασος, так как данная форма религиозной организации имела чётко зафиксированный устав и строгую дисциплину, что отразилось бы в эпиграфике. Это наименование встречается у Аристофана (Thesm., 39–42), но в применении не к смертным, а к самим Музам (θίασος Μουσών). У Филона Александрийского (Quod omn. prob. I, 2) и Филодема (Ind. acad. col. XXXVIII, 41 = P. Herc. 164, 1021), писавших, соответственно, о пифагорейцах и школе Платона, встречаются термины συνθιασώται и θίασος, но именно по отношению к этим философским школам в целом, на тот период, когда они действительно стали превращаться в элитарные религиозные объединения. Школы включали в себя учеников, которые не были постоянными членами Мусеев, следовательно, такие наименования как пифагорейцы, академики, перипатетики – нельзя автоматически переносить на тех, кто внутри данных школ осуществлял поклонение Музам, тем более что Myсей далеко не всегда обслуживали представители только одного учения.
Кроме того, и сами Мусеи, как оказалось, имели большие различия в статусе и организации. Мусеи, весьма широко распространенные в эллинистическое и римское время, входили в круг учреждений повседневной культурной жизни греческих полисов, эллинистических монархий и римских провинций. Но это могли быть и целые священные долины, и малые городские Мусеи, и священные участки Муз в школьных двориках и садах, и частные семейные Мусеи.
Возможно, это многообразие ещё более «смутило» исследователей, и прибегая к сравнительному анализу, они использовали не весь большой список античных Мусеев, а брали только те, что непосредственно предшествовали Мусею в Александрии и в наибольшей степени походили на него, а именно – Мусеи в Ликее и в Академии (их влияние не вызывало сомнений), добавляя к ним, иногда, Мусей на о. Фера. И, конечно же, сравнительный ряд открывала беотийская долина Муз.
Эдвин Мюллер-Граупа в обстоятельной статье Museion для Real-Encyclopädie начинает с этого древнейшего святилища, показывая путь мусической религии от природы к культуре, совершавшийся по мере развития античной городской жизни44. Жорж Ру, французский археолог, много лет занимавшийся раскопками в долине Муз, спустя два десятилетия расширяет список, сравнивая беотийскую долину с аналогичными архаическими святилищами в Пимплейе, Лейбадейе, у подножья Олимпа и Лейбетрона, упоминая Myсей на склоне горы Фурий (Plut. Sull., 17), и отделяя от священных долин более поздние городские Мусеи, такие как пифагорейский Myсей в Таренте, сведения о котором есть у Полибия (VIII, 27, 29), или небольшой храм Муз (ναòς οὐ μέγας) в Теспиях возле агоры (Paus., IX, 27, 1–6; Strab., IX, 2, 25, С410), иногда неправомерно отождествляемый с главным святилищем на склоне Геликона. Это отождествление возникло как по причине территориальной близости (от Теспий до долины Муз всего несколько километров), так и потому, что в долине в эллинистический период строится стометровая стоя с ионической колоннадой, более привычная для города, чем для горной местности, посвященной Аполлону и Музам45. Показав два типа античных Мусеев, Ж. Ру кратко констатировал близость святилищ Академии и Ликея ко второму, городскому типу и остановился как бы «на пороге» Александрии.
Тройственная связь Академия – Ликей – Александрийский Мусей прослеживается и в ряде наших отечественных антиковедческих статей и монографий. Их обзор мы дадим отдельно.
Между тем в середине XX века внимание учёных вновь сосредоточилось на Александрийской Библиотеке, чему также немало способствовали успехи археологии, становление которой, как известно, ведёт отсчет времени от раскопок Помпей и Геркуланума. Когда о библиотеках древних писал Юст Липсий, он принимал за истину мифического фараона Осимандуя, или же использование в качестве материала для письма кишечника дракона (Draconis intestinum). Смутным было представление о том, как выглядели книги на папирусе и как они хранились. Находки на вилле Папирусов в Геркулануме, которую раскапывают с 1750 года, с перерывами, вплоть до нынешних дней, выявили не только почти две тысячи свитков, среди них – труды эпикурейца Филодема, но и фрагменты деревянных шкафов с инкрустациями, где хранились эти свитки. И подтвердили сведения о том, что древние библиотеки были ещё и мемориалами писателей и философов, так как украшались их бюстами и статуями, и о том, что при них складывались кружки интеллектуалов, возглавляемые каким-нибудь знаменитым мужем (в данном случае, возможно, самим Филодемом).
Затем последовали открытия египетских папирусов со многими считавшимися утраченными навсегда произведениями, выписками из авторов, риторическими упражнениями и хозяйственными документами. В руки филологов попали, наверняка присутствовавшие в собрании Александрийской Библиотеки, «Афинская политая» Аристотеля, речи Гиперида, мимиямбы Герода (Геронда), в одном из которых Мусей называется сокровищем Птолемеев (Herod. Mim. I, 31). Были найдены записи управляющих царскими поместьями в Фаюмском оазисе (доходы этих поместий были одним из главных источников финансирования Мусея и Библиотеки). Удалось полностью воссоздать весь процесс изготовления папирусных свитков, и многое узнать о статусе и профессиональных навыках царских писцов и переписчиков рукописей.
Одновременно были изучены сохранившиеся архитектурные фрагменты античных библиотек, позволившие сделать вывод о типологической близости этих зданий, и следовательно, хотя бы приблизительно представить облик царской Библиотеки в Александрии. Речь идёт, прежде всего, о библиотеке Адриана в Афинах, библиотеке Цельса в Эфесе, библиотеке Атталидов в Пергаме и более поздней библиотеке в Тимгаде (Colonia Marciana Traiana Thamugas).
Самым большим по объёму, как по количеству страниц, так и по информативности, стал посвящённый Александрийской Библиотеке труд американского исследователя Эдварда Александера Парсонса, вышедший вскоре после Второй Мировой войны. Автор, страстный библиофил, всю жизнь собиравший редкие книги, рукописи, документы, и занимавшийся историей книжного дела и книгопечатания, уже в заглавии выразил своё восхищение собирательской активностью древних: The Alexandrian Library, Glory of the Hellenic World. К тому же Парсонс принадлежал последнему поколению западных интеллектуалов, получивших традиционное классическое образование, стремительно клонившееся к упадку в век революций и мировых войн. Его книга, которую упрекали в старомодности и субъективности в анализе, захватывает не только подробным изложением материала, но и хорошим литературным стилем, что делает материал доступным широкой публике. Она выдержала несколько изданий, последнее – посмертно46, и, несмотря на критику, её и поныне отмечают во всех серьёзных публикациях по эллинизму.
В первой части Парсонс даёт предысторию библиотечного дела в Греции, а также, дабы преодолеть информационные лакуны, привлекает сведения о соперничавших с Александрией библиотеках Пергама и Антиохии-на-Оронте.
Во второй и третьей части говорится о строительстве Александрии и культурном своеобразии города, как посредника между Западом и Востоком. Именно желание объединить народы и культуры лежит, по Парсонсу, в основании плана, задуманного Александром Великим и осуществлённого совместными усилиями Птолемея I Сотера и его главного советника Деметрия Фалерского; Парсонс подчёркивает космополитизм последнего, он поистине man of the world47. И далее, преодолевая бытовавший до него европоцентризм, Парсонс выделяет два собрания книг, хранившихся в Библиотеке на равных началах. Книги греческие соседствовали там с обилием переводов, раскрывающих мудрость египтян, вавилонян, ассирийцев, финикийцев, евреев, сирийцев и индийцев. Переводческий труд был столь же важен, как и собирание, хранение, классификация, издание и копирование текстов.
Плюс такая специфическая деятельность, как создание канонов, фиксация лучших произведений в качестве образцов, обязательных для образования и подражания. Этот творческий процесс продолжался до Цезаря, затем, при римлянах, пошёл долгий и мучительный процесс упадка (destruction), которому уделена вся заключительная, четвёртая часть. Повествование доводится до первых халифов, хотя Парсонс критически относится к легенде о сожжении книг халифом Омаром: к моменту прихода арабов Библиотека фактически уже перестала существовать. Позже эта тема станет болезненной для арабских историков. На фоне распада колониальной Британской империи и египетской революции 1952 года они будут утверждать невиновность праведного халифа и указывать на несравнимо более высокую, чем в средневековой Европе, книжную культуру мусульманского мира.
Хотя Парсонс декларирует нерасторжимую связь Библиотеки и Мусея, основанных единовременно, собственно Мусею уделено столь мало места, что он кажется небольшим придатком к колоссальному книгохранилищу. Он был частью «культурного» комплекса, примыкающего к Библиотеке (its adjuncts), включавшего также театр и царские сады, и был связан с ними «величественными колоннадами из редких пород мрамора»48. Облик Мусея и Библиотеки по-прежнему рисуется больше интуитивно, чем на фактическом материале, так как в 50-годы ХХ века, в отличие от Эфеса, Пергама, долины Муз, археологические изыскания в Александрии были ещё в зачаточной стадии. Да и позже, хотя вторая половина столетия принесла много сенсационных открытий, часто неожиданных и нарушающих сложившиеся представления об эллинистическом городе, следов Мусея и Библиотеки так и не было обнаружено.
В дальнейшем мы постараемся использовать археологический материал как можно более полно, обращаясь не только к обобщающим результаты раскопок монографиям, но и к периодике, и к Интернету. Несмотря на то, что за полтора столетия изысканий археологов в Александрии не найдено ни одного фрагмента, который они рискнули бы достоверно отождествить с Мусеем и Библиотекой, есть возможность, по крайней мере, представить их внешнее, сакральное и светское окружение. Сделать это можно на основе хорошо изученных руин Большого Серапея, к которому примыкает стена римского стадиона, на основе фундаментов храмов Посейдона и Божественного Цезаря, на основе римского Одеона и расположенной рядом виллы Птиц, построенных при императоре Адриане, и, наконец, на основе мозаик и пластики, найденных на предполагаемом месте царских дворцов. Пока же будет достаточно дать общую картину, рассказав об основных этапах археологических изысканий.
Началом египтологии считается основание Наполеоном Бонапартом49 в оккупированной французами Александрии учреждения, наименованного L'Institut d'Égypte, первое заседание которого состоялось 23 августа 1798 года (6 фруктидора VI года Республики по принятому тогда революционному календарю). Но для Александрии, если исключить случайные находки французами Розеттского камня и камеи Августа в Пелузии, более знаковым является мероприятие другого Бонапарта, – Наполеона III. Желая написать историю своего кумира Юлия Цезаря, император инициировал первые масштабные топографические исследования города, дабы иметь точное представление, как разворачивались события известной по «Запискам» Цезаря Александрийской войны.
По его просьбе, правитель Египта Исмаил-Паша поручил своему лучшему инженеру, преподавателю Политехнической школы в Каире (основанной великим дедом этого правителя Мухаммедом Али в порядке «вестернизации» страны) составить карту древней Александрии. Этим инженером был Махмуд Бей ал-Фалаки, воспитанник парижской Ecole des Arts et Métiers, проявивший себя и в качестве математика, астронома, а впоследствии – министра просвещения Египта.
Александрия тех лет, чьи дома строились прямо на античных фундаментах, не менявшая своей планировки со времён арабского завоевания, была тщательно обмерена, изучена в сопоставлении с текстами Цезаря и Страбона. Как результат, император Франции получил карту-реконструкцию в масштабе 1:10 000. Вскоре в Париже были изданы комментарии к ней50, и учёный мир Европы пользовался этими материалами почти столетие.
При последующих изданиях карты контуры древних улиц и зданий, нарисованные Махмудом Беем, обычно накладывали на чёрные линии кварталов XIX столетия. Стало очевидным, что Александрия когда-то распространялась далеко на восток за пределы средневековых арабских укреплений. Махмудом Беем была частично реконструирована старая береговая линия и показаны очертания ушедших под воду дамб и островка Антирродос. Библиотеку Махмуд Бей помещает на набережной, Мусей – к юго-западу, в результате чего они оказываются разделёнными главной улицей города, что сразу же вызвало сомнения и полемику51. Рядом с Мусеем, вплотную оказывается Сома (в других источниках – Сема), мавзолей Александра Македонского. Махмуд Бей был уверен в истинности предания, будто бы она стояла на месте нынешней мечети пророка Даниила. Он лично спускался в крипту мечети, обмерил её и нашёл, что объём подземной залы был достаточен для усыпальницы52. Это мнение также породило полемику, продолжающуюся по сей день.
Помимо двух спорных моментов (разделение Мусея и Библиотеки, и локализация гробницы Александра), следует учитывать и то обстоятельство, что карта Махмуда Бея запечатлела античный город на последней фазе его существования – в позднеримское и ранневизантийское время. Александрия неоднократно восстанавливалась римлянами после нанесённых ими же ран, а после торжества христианства могли быть нарушены и границы священных участков языческих храмов, на что римляне вряд ли решались до IV века. Как выяснилось недавно, город заново отстраивался ещё в 620-е годы, при императоре Ираклии, на короткое время отвоевавшем его у персов, чтобы вскоре уступить арабам. Тем не менее, реконструкция Махмуда Бея и сегодня остаётся основанием всех последующих планов, корректируемых по мере появления новой информации.
Изыскания Махмуда Бея проводились ещё «на поверхности» города. Археологи, увлёкшись раскопками египетских памятников времени фараонов, пока что мало внимания уделяли греко-римским древностям. Но вот в 1893 году, уже после британской оккупации, создаётся Archaeological Society of Alexandria, или, как гораздо чаще называли её сами англичане, поскольку французский тогда ещё безраздельно доминировал над английским в качестве языка международного общения: Société Archéologique d’Alexandrie. На французском же долгое время выпускались и отчёты деятельности сообщества. Годом ранее был открыт публике Греко-Римский музей, руководство которым много лет осуществляли итальянцы – Джузеппе Ботти, затем Эваристо Брекчия и Ахилле Адриани. Поочерёдно они, вплоть до начала 1930-х (после чего работу продолжил англичанин Алан Роу), вели раскопки на обширном пустыре в южной части города, над которым возвышалась тридцатиметровая колонна асуанского гранита с коринфской капителью, приписываемая Гнею Помпею, а на самом деле воздвигнутая Диоклетианом в 297 году от Р. Х. в качестве памятника победы над мятежными александрийцами. Под ней была вскрыта почти такой же высоты каменная терраса, бывшая основанием большого храма Сераписа. Её арочные своды перекрывали большие помещения, где, скорее всего, размещались читальные залы и хранилища второй крупнейшей библиотеки античного города. Сам храм, посвящённый синкретическому божеству, общему для эллинов и египтян, как показали раскопки, имел вполне греческий облик (как и обнаруженное рядом малое святилище другого синкретического божества – Гарпократа). О египетском влиянии напоминали лишь стоящие на террасе фигуры гранитных сфинксов. Прямоугольной формы теменос (священный участок), к которому вели две каменные лестницы, имел за глухими наружными стенами просторные портики, обрамлённые стройными колоннами. В центре, рядом с открытым жертвенником, стоял окружённый такими же гранитными колоннами типичный для античной архитектуры периптер.
Выборочные раскопки, одновременно проводившиеся в Эль-Шатби, на месте царских дворцов, также выявили, ставшие экспонатами Греко-Римского музея, совершенно греческие по исполнению капители ионических и коринфских колонн, памятники пластики и многочисленную керамику. Это надолго укрепило археологов в их убеждении, что Александрия была типичным эллинистическим городом, с некоторыми вкраплениями традиционного египетского искусства. Широкой публике в 1910-е годы было представлено иллюстрированное издание находок немецкой экспедиции Эрнста фон Зиглина53, изображённые на его страницах предметы тоже, вроде бы, говорили о полном преобладании в облике города греческого начала. И самый популярный путеводитель по городу и залам Греко-Римского музея, написанный Эваристо Брекчия перед Первой Мировой войной и многократно переиздававшийся на французском и английском языках, был назван не «Александрия Египетская», но так, как именовали город античные авторы: Alexandria (на обложке книги – Alexandrea) ad Aegyptum54, то есть, Александрия «при» Египте, «возле», «вблизи» Египта.
Однако, когда Джузеппе Ботти и Эрнст фон Зиглин стали исследовать катакомбы в Ком эль-Шохафа, перед их глазами предстали удивительные гибридные формы погребального искусства первых веков нашей эры. Росписи и барельефы подземных камер представляют собой причудливое смешение египетских и греко-римских мотивов: на стенах посетителей встречают быки-Аписы, священные кобры и соколы, но своды поддерживаются колоннами дорического ордера (и тут же, рядом – колонны с египетскими капителями). Особенно странно и пугающе выглядят статуи Анубиса в доспехах римских легионеров. На первых порах эту эклектику сочли курьёзом, но позже выяснится, что именно так украшали и городские ансамбли, по крайней мере, со времён Клеопатры VII.
В 1920-е и в последующие годы, когда страна формально освободилась от английского протектората и уже под эгидой монархической власти начала функционировать Royal Archaeological Society, внимание археологов отвлекали Долина Царей, Фаюмский оазис, Оксиринх и гробницы в Нубии. А в годы Второй Мировой войны, когда в июле-октябре 1942 года боевые действия велись вблизи Эль Аламейна, всего в ста километрах от Александрии, тем более трудно было ожидать в городе каких-либо археологических сенсаций. Они последовали лишь после революции 1952 года, свергнувшей монархию.
Революционные власти выслали из страны много лет работавших там европейских учёных. Иные уехали сами, опасаясь беспорядков. Вакуум тут же заполнили выходцы из социалистических государств, причём, если среди инженеров преобладали граждане СССР и ГДР (правительства этих стран не очень охотно выпускали склонных к диссидентству гуманитариев даже к дружественным арабским соседям), археологические изыскания возглавили венгры и поляки.
С 1959 года функционирует египетский филиал Польского центра средиземноморской археологии, и целых полвека польские археологические экспедиции осуществляют раскопки в районе Ком эль-Дикка, где теперь открыт самый посещаемый туристами Open Air Museum. Результаты, полученные многолетними трудами таких авторитетов польской археологической науки, как Казимир Михаловский, Мечислав Родзиевич, Гржегорш Майчерек (прославившийся, также, раскопками в Пальмире) и других, оказались совершенно неожиданными.
Согласно реконструкции Махмуда Бея ал-Фалаки тут должен был находиться Паней – святилище Пана, описанное Страбоном (XVII, 1, 10, C795). Вместо этого археологи (а до них расчищавшие там площадку строители) наткнулись на хорошо сохранившуюся постройку римского времени, которую первоначально отождествили с театром, но потом, ввиду малых размеров и особенностей конструкции, сочли, что это Одеон, то есть камерный открытый зал для пения, прямо связанный с мусическими агонами. Радиоуглеродный анализ не мог дать абсолютно точной датировки, но, скорее всего, это был период правления Адриана. К нему же (117–138 гг. от Р. Х.) относится строительство рядом расположенных римских бань и роскошной виллы, по изображениям мозаичных полов именованной виллой Птиц. Возможно, возведение Одеона стало одним из тех благодеяний, которые римский правитель оказывал Александрии и её Мусею, стремясь возродить прежнюю насыщенность интеллектуальной и творческой жизни города, а вилла могла служить временной резиденцией императора. В начале ХХI века Одеон, отреставрированный архитектором Войцехом Колатаем, снова принял поклонников музыки и пения, став местом проведения концертов.
Одновременно, не прерывая работ на Ком эль-Дикка, М. Родзиевич обнаружил возле мечети Эль Каед Ибрагим (там, где в феврале 2011 года многотысячные толпы александрийцев собрались на митинг, требуя ухода Хосни Мубарака) фундаменты храма Посейдона. Позже находят своды храма Цезаря. Эти постройки, как и Одеон, сохранили следы многочисленных изменений христианской эпохи. Одеон, перекрытый кирпичным куполом, стал христианским храмом, хотя внутри перекрытого пространства остались каменные скамьи. Та же судьба ждала Цезарей, превратившийся в кафедральный собор. На территории Серапея воздвигается церковь Иоанна Крестителя. На исходе столетия стало ясно, что город перестраивался, весьма затратно и капитально, вплоть до кануна арабского вторжения; целые кварталы меняли свой облик, что серьёзно понижало шансы найти в первоначальном виде постройки, перечисленные Страбоном. И ещё римские руины на время укрепили исследователей в их мнении, что Александрия имела обычный для греко-римского Средиземноморья облик.
Накопленный к началу 1970-х годов материал позволил оксфордскому профессору Питеру Маршаллу Фрейзеру, сопоставив новые данные с прежними письменными источниками, написать обобщающий трёхтомный труд, показывающий древнюю Александрию во всех проявлениях её повседневной жизни. Рассказать, насколько позволяли данные, не только об истории и архитектуре, но и о промышленности, торговле и морских портах, о быте царской семьи, аристократии, интеллектуальной элиты и рядовых горожан (включая еврейскую диаспору), о религиозных и светских праздниках55. Два тома из трёх, при этом, представляют собой примечания и указатели источников, многие из которых процитированы, что делает книгу ценнейшим справочником (ссылки занимают более тысячи страниц).
Библиотека и Мусей рассматриваются в одной главе56, на общем культурном фоне птолемеевской столицы, как результат переходящего от одного правителя к другому царского патронажа. Не простого меценатства, но дела государственной важности, требовавшего больших казённых расходов. Благодаря постоянной царской заботе в Александрии на века был обеспечен расцвет науки, литературы и образования. По сравнению с другими эллинистическими монархиями эта забота приняла невиданный размах, по причине не столько характера властителей Египта, сколько в силу благоприятных политических и экономических обстоятельств: Птолемеи опередили других монархов, занятых междоусобными войнами, поскольку имели монополию на производство папирусных свитков и баснословные доходы от вывоза из страны хлеба.
Основание Мусея и Библиотеки, приписывается Птолемею I Сотеру, бывшему, вместе с Александром Македонским, учеником Аристотеля, и естественно, взявшему в качестве примера организацию школы перипатетиков. Последующая история освещена очень кратко, хотя автор «заглядывает» и в римское время. Интересен анализ существовавших в Римской державе учреждений, подражавших птолемеевским (imitated elsewhere)57. Затем следуют большие главы, посвященные литературе, науке, образованию, философии.
Фрейзер говорит и о культуре массовых зрелищ, связанных с религиозными церемониями и организуемых, по заказу царей, служителями Мусея. Охватываемое Мусеем пространство, таким образом, переходит границы священного участка и распространяется на всю городскую среду. Восстанавливая облик города, Фрейзер учитывает все прежние реконструкции, при этом он склонен видеть Мусей ближе к морю и рядом с Библиотекой. Его собственная реконструкция, базирующаяся на результатах раскопок, которые были получены к началу 1970-х, сохраняла актуальность в течение двух десятилетий, после чего новые археологические открытия заставили ещё раз пересмотреть сложившиеся представления.
После двух арабо-израильских войн, Шестидневной (1967) и Судного Дня (1973), Египет, покрыв себя в глазах арабских радикалов позором Кемп-Дэвидских соглашений, сделал резкий поворот от социализма к капитализму, и хотя польские археологи продолжали работать в стране, ведущая роль переходит к западным специалистам.
С самого начала 1990-х Александрия начала стремительно преображаться, застраиваясь стеклобетонными офисами, гостиницами и банками. Для их возведения стали сноситься трущобы, и археологам было разрешено работать на строительных площадках в течение пары недель между расчисткой места для строительства и закладкой фундамента.
Даже в такой спешке удалось немало сделать. Например, продолжить изучение Цезарея, дойдя, к сожалению, лишь до слоев, относящихся к IV веку от Р. Х. А непосредственно на месте строительства здания Новой Библиотеки найти фрагменты мозаичных полов птолемеевских дворцов.
Но основное внимание в эти годы было уделено изысканиям на дне Александрийской бухты.
Там пытались работать в 1930-е и в 1960-е годы, но результаты оказались малы ввиду тогдашнего несовершенства используемого водолазного снаряжения, первых аквалангов и аппаратуры для подводных съемок. В отличие от прозрачных вод остального побережья, вдоль которого город протянулся уже на сорок километров и где много прекрасных песчаных пляжей, воды бухты, опоясанной ещё при Птолемеях дамбами (главная, ведущая на Фарос, теперь стала перешейком почти километровой ширины), сильно замутнены, а дно покрыто илистыми отложениями. Порт переместился на Запад, за перешеек, поэтому бухта почти пуста; остались лишь рыбный рынок, да стоянка для прогулочных катеров и яхт возле турецкого форта Каит-Бей. Там, где в древности возвышался Александрийский Маяк.
Подводными исследованиями конца ХХ века руководили французские археологи Жан-Ив Амперер, профессионал-антиковед, выпускник Сорбонны, возглавивший учреждённый в 1990 году Центр исследований Александрии (Centre d'Études Alexandrines), и Франк Годдио, основатель и директор Европейского института подводной археологии (Institut Européen d'Archéologie Sous-Marine). Он, не в пример своему коллеге-гуманитарию Ампереру, изучал математику, экономику и статистику в парижской École Nationale de la Statistique et de l'Administration Économique, был преуспевающим чиновником. Но любовь к подводной археологии, в конце концов, превратилась для него из увлечения в профессию.
Под водой, на глубине до пяти метров, были обнаружены колоннады, опоясывающие когда-то Царскую гавань, многочисленные изваяния сфинксов, обелиски, статуи богов и правителей, саркофаги, монеты. На затопленной территории бывшего о. Антирродос археологи вскрыли фундаменты дворца Клеопатры VII и Тимония, резиденции Марка Антония. Самыми крупными находками стали извлечённые из воды две статуи: одна – божества реки Нил, другая – царя, как сочли в начале, Птолемея I Сотера. Теперь она отождествляется с образом Птолемея XII и считается парой к статуе Исиды или Хатхор, поднятой со дна ещё в 1962 году. В облике этой богини, предположительно, увековечена Клеопатра VII. Обе многометровые фигуры стояли у подножья Александрийского Маяка, фундаменты которого также выявили под водой, восточнее турецкого форта.
Больше всего удивил тот факт, что все артефакты, как скульптура, так и фрагменты зданий, были исполнены в совершенно египетской манере. Смущение, охватившее учёный мир, Ж. – И. Амперер выразил примерно так: он и его помощники ожидали открыть греческий город с египетскими вкраплениями, но обнаружили египетский город с вкраплениями греческой архитектуры58. Та же мысль стала лейтмотивом итоговой монографии, предназначенной не только специалистам, но и всем, кто имеет интерес к античности. Уже её название отражало остроту нового восприятия: Alexandrie redécouverte (Александрия, открытая заново). Сразу же переведённая на английский, книга стала археологическим бестселлером59. На её обложке читателю, для большей убедительности, показали гибридные колонны и фигуры ранее открытого в катакомбах Ком эль-Шохафа подземного зала, где, по преданию, были захоронены жертвы репрессий императора Каракаллы.